Глава 2

После того как дверь закрылась, я простоял неподвижно десять минут. Может, пятнадцать. Я не считал. Просто стоял, уставившись в пустоту, и слушал, как тикают мои шестнадцать настенных часов. Каждый в своём ритме. Одни спешили, другие отставали, и вся эта какофония обычно меня раздражала, но сейчас она казалась единственной вещью, которая удерживала меня в реальности. Я жив. Я стою в своей мастерской. Ко мне только что приходил человек, который знает, как умер отец. Шестерёнка всё ещё была зажата в левом кулаке. Я разжал пальцы — на ладони остались глубокие красные вмятины. Шесть точек. Как звёздное небо, если смотреть в маленькую дырочку. Я положил шестерёнку на прилавок. Маленькая. Медная. Шесть зубцов, царапина на одном из них. Такая невзрачная, что любой прохожий принял бы её за мусор и перешагнул. А она была последним, что осталось от отца. — Шанс, — прошептал я, пробуя слово на вкус. Горько. Слово пахло миндалём и мокрой кожей. Я не знал, кому верить. Я не знал, можно ли верить этому человеку с татуированными руками и перстнем-рубином. Он мог врать. Мог быть тем самым убийцей. Мог играть со мной, как кот с мышью, — развлечения ради. Но он знал про Грибба. Знаю про покупателя-трактирщика. Знал про часы. И он сказал: «Твой отец держал в руках такие же». Я закрыл мастерскую раньше обычного. Не потому, что ждал клиентов — их всё равно не было, — а потому, что не мог больше сидеть на табурете и смотреть на чёрный круг на полу. Круг сегодня казался больше. Или мне просто так казалось. Поднялся наверх, в свою комнату. Снял ботинки — подошва на левом начала отслаиваться, надо будет забить ещё пару гвоздей. Сегодня? Нет. Не сегодня. Я лёг на кровать, уставился в потолок с пятном-Тарранией. В моём воображении разумные кроты давно умерли. Их город разрушили неизвестные захватчики, и теперь там только руины и эхо. Как у меня. — Что мне делать, пап? — снова спросил я. Тишина. Дождь за окном. И скрип половицы в коридоре. Я сел на кровати, как ужаленный. Коридор в квартире был маленький — три шага от кухни до моей комнаты, два шага от кухни до отцовской спальни, которую я запер два года назад и с тех пор не открывал. В коридоре не было ковра. И половица там скрипела только одна — третья от стены, старая, с трещиной. Я живу здесь один. Никого нет. Я откинулся обратно на подушку. Сердце колотилось где-то в горле. Паранойя. Усталость. Голод. Я не ел сегодня ничего, кроме куска хлеба, который размочил в воде, потому что жевать его было невозможно. Но шаги не повторились. Я закрыл глаза и попытался думать. --- День первый Утром я встал с твёрдым решением. Я ничего не буду решать сегодня. Звучит глупо, но это было единственное, что сохраняло меня в рабочем состоянии. Если начать прокручивать в голове все «за» и «против» — сойдёшь с ума. У меня три дня. Я могу позволить себе один день просто... пожить. Я открыл мастерскую в обычное время. Выставил витрину — хронометр, несколько карманных часов, настенные с кукушкой. Повесил табличку «ОТКРЫТО». Сел на табурет. В десять утра пришла старая миссис Фарлоу с напольными часами, которые отставали ровно на семь минут в сутки. Она приносила их раз в три месяца, и я каждый раз говорил ей, что пора менять пружину, и каждый раз она отвечала: «Денег нет, сынок, ты уж как-нибудь подкрути». Я подкрутил. Снял заднюю крышку, нашёл регулятор, повернул на четверть оборота. Работы на три минуты. Взял три медяка. Миссис Фарлоу ушла довольная. В час дня заглянул мальчишка с соседней улицы — принёс сломанный будильник. Сказал, что уронил его с лестницы. Корпус треснул, один молоточек отлетел, циферблат съехал. Работы на час. Мальчишка сказал, что заплатит завтра, когда мама даст денег. Я кивнул. Мальчишка убежал. В три часа — никого. В четыре — дождь усилился, и никто не хотел выходить на улицу. В пять я закрыл мастерскую. Итог дня: четыре медяка. Половина куска хлеба на ужин и немного надежды на то, что завтра будет лучше. Надежда не кормит. Но без неё — никак. Ночью мне приснился отец. Он сидел на своём обычном месте за верстаком, с лупой в глазу, и собирал какой-то механизм. Я стоял в дверях, как в детстве, и смотрел, как его пальцы двигаются быстро и точно, перебирая шестерёнки, будто играя на пианино. — Пап, — позвал я. Он не обернулся. — Пап, ко мне приходил человек. Он сказал, что знает, как ты умер. Отец продолжал работать. Только на секунду его пальцы замерли. А потом он взял с верстака маленькую медную шестерёнку — точь-в-точь такую, какая лежала в моём кармане, — и положил её на ладонь. Протянул мне. Я шагнул вперёд. И проснулся. Было три часа ночи. Дождь кончился. За окном висела луна — жёлтая, худая, как больной зуб. Шестерёнка была у меня в кулаке. Я не помнил, когда взял её из-под подушки. --- День второй Я решил разузнать про Декстера Роя. Осторожно. Не задавая лишних вопросов. Просто послушать, что говорят люди. Первым делом я зашёл к бакалейщику Лукасу — он торговал на углу Тупиков Шестерён и Винтовой улицы. Лукас был толстый, лысый и вечно недовольный жизнью, но при этом знал всех в округе. Если кто-то въезжал в район или умирал — Лукас узнавал об этом первым. — Лукас, — сказал я, положив на прилавок два медяка за пачку овсяных хлопьев. — Ты не знаешь такого человека? Декстер Рой. Лукас нахмурился. Его брови были такие густые, что когда он хмурился, казалось, на лицо упала тень. — Рой? — переспросил он. — Не слышал. А кто он? — Неважно, — сказал я. — Просто имя всплыло. — Ты смотри, Фил, — серьёзно сказал Лукас. — Не ввязывайся в сомнительные дела. Твой отец... Он не договорил. И мы оба сделали вид, что ничего не случилось. Я забрал хлопья и ушёл. Потом я заглянул к кузнецу Коббу — тот работал в конце улицы, в крошечной мастерской, где пахло раскалённым металлом и потом. Кобб был здоровенный мужик с руками, похожими на кузнечные мехи. Он чинил мне подошву месяц назад и взял за это всего пять медяков, потому что «соседу надо помогать». — Декстер Рой? — Кобб вытер пот со лба кожанным фартуком. — Не, не знаю. А чего? — Так, — сказал я. — Клиент один. Спрашивал. — Ты смотри, парень, — Кобб положил свою огромную ладонь мне на плечо. Она весила, наверное, как весь я. — Если ввяжешься во что-то — приходи. Я хоть и старый, но пару раз ударить ещё могу. Я улыбнулся. Кивнул. Ушёл. Никто не слышал этого имени. Как будто Декстера Роя не существовало. Как будто вчерашний визит был галлюцинацией — порождением голода и усталости и двух лет невыплаканного горя. Но часы на прилавке — те самые, с голубым светом — они были настоящими. Я их трогал. В обед я пошёл на рынок. Серебряный рынок располагался в трёх кварталах от моей улицы — огромная крытая галерея из ржавого железа и мутного стекла. Там пахло рыбой, дешёвыми духами и потом. Там кричали торговцы, переругивались покупатели, а в углах спали бездомные, укрывшись газетами. Я купил самую дешёвую еду, какую смог найти: горсть риса, две луковицы, кусок чёрствого хлеба и маленький свёрток с солью. Потратил пять медяков. С собой осталось — я пересчитал в кармане — девять медяков и три латунных монеты. До конца месяца — двадцать шесть дней. Не хватит. Не хватит даже если я не буду есть через день. Я сидел на скамейке у рынка, сжимая в руках узелок с едой, и смотрел на прохожих. Люди шли мимо — усталые, бедные, с пустыми глазами. Серебряный Орлеан не прощает слабости. Я знал это с детства. Каждый день я видел, как он выплёвывает тех, кто не может платить. Я не хотел быть выплюнутым. — Молодой человек, — голос раздался слева. Я обернулся. На скамейке рядом со мной сидела старуха. Очень старая — лицо в морщинах, как печёное яблоко, руки коричневые, с узловатыми пальцами. На ней было серое платье, такое старое, что невозможно было определить его первоначальный цвет. На плечах — чёрная шаль с бахромой. Шаль была дорогой — может быть, из Золотого города. Она смотрела на меня. Глаза у неё были светлые — почти белые, как у слепых, но она видела. И смотрела пристально. — Вы ко мне? — спросил я. — К тебе, Фил, — ответила старуха. — К тебе. Я вздрогнул. Она знала моё имя. — Я вас не знаю, — сказал я, вставая. Узелок с едой прижал к груди. — А я тебя знаю, — сказала старуха. — Я знала твоего отца. Хороший был часовщик. Руки — золото. Жаль, что золото не спасло его от того, что пришло за ним. Я замер. — Что вы имеете в виду? Старуха усмехнулась. Во рту у неё не хватало половины зубов, улыбка была страшной и почему-то печальной. — Ты думаешь, это был несчастный случай? Думаешь, газ взорвался? — Она покачала головой. — Нет, Фил. Газ здесь ни при чём. Есть вещи постарше газа. Постарше паровых машин. Постарше самого Золотого Орлеана. — Откуда вы знаете? Она не ответила. Только протянула руку и коснулась моей ладони. Пальцы у неё были холодными — такими холодными, что я чуть не отдёрнул руку. — Тебе предложили работу, — сказала она. Не спросила — сказала. — Опасную работу. Дурную работу. Но у тебя нет выбора. — Почему это? — Потому что, — старуха наклонилась ближе, и я почувствовал запах сушёных трав и старой бумаги, — если ты откажешься — они всё равно придут за тобой. Ты сын часовщика, который держал в руках Время. Они не оставят тебя в покое. Никогда. — Кто — «они»? Старуха убрала руку. Откинулась на спинку скамейки. Её светлые глаза вдруг стали как будто глубже — бездонные колодцы, в которых не отражался свет. — У тебя три дня, Фил, — сказала она. — Не трать их на сомнения. Я хотел спросить ещё что-то — кто она, откуда знает про три дня, откуда знает про отца, — но в этот момент мимо проехала телега, громыхая колёсами по булыжникам, и когда пыль осела, старухи на скамейке уже не было. Исчезла. Как не было. На сиденье остался только маленький свёрток — в коричневой бумаге, перевязанный бечёвкой. Я развернул его дрожащими руками. Внутри лежал медный жетон. На одной стороне — круг, внутри которого ломаная молния. На другой — надпись на старом наречии: «Tempus non expectat. Tempus non ignoscit». «Время не ждёт. Время не прощает». То же самое, что было выгравировано на часах отца. Я сунул жетон в карман — рядом с шестерёнкой. Они звякнули друг о друга, будто поздоровались. Домой я возвращался быстрым шагом, то и дело оглядываясь. Мне казалось, что за мной следят. Несколько раз я замечал в толпе людей, которые, казалось, смотрели на меня дольше, чем нужно. Но никого конкретного выделить не мог. В мастерской я запер дверь на все засовы. Задёрнул шторы. Достал жетон. Положил на прилавок рядом с шестерёнкой. И просто смотрел на них. «У тебя три дня». Завтра — последний. --- День третий Я не спал всю ночь. Сидел в мастерской при свете одной свечи и смотрел на чёрный круг на полу. Всматривался в его идеально ровные края. Водил пальцем по обугленной поверхности — она была твёрдой, как камень. Я думал. Об отце. О его смерти. О странных часах с голубым светом. О человеке в чёрном пальто, который знал моё имя и мои долги. О старухе на рынке, которая исчезла быстрее, чем я успел моргнуть. Я думал о том, что у меня нет денег. Нет семьи. Нет будущего. И вдруг мне предлагают шанс. Грязный. Опасный. Может быть, смертельный. Но шанс. Я вспомнил лицо отца — каким оно было в последний раз, когда я видел его живым. Он стоял в дверях мастерской, улыбался и говорил: «Не задерживайся у Эдди, завтра у нас большой заказ». Большой заказ. Часы, которые умели светиться изнутри. Я не знал тогда, что это были за часы. И не знаю сейчас. Но я знаю, что они убили моего отца. Или того, кто за ними охотился. А может, и то и другое. На рассвете я умылся холодной водой из рукомойника. Заварил горький чай — без сахара, без бергамота, просто кипяток на травах, которые я собрал на пустыре за фабрикой. Оделся. Повесил на пояс отцовскую отвёртку. Я вышел на крыльцо ровно в восемь утра. Серебряный Орлеан просыпался. Где-то уже гудели фабрики, где-то лаяли собаки, где-то ругалась пьяная парочка, не добравшаяся до дома с вечера. Небо было серым — обычное дело. Дождь обещал к полудню. Я стоял на крыльце и ждал. Без пяти девять я увидел его. Чёрное пальто. Шляпа с широкими полями. Трость с яблоком. Декстер Рой шёл по улице Тупиков Шестерён, не спеша, переставляя ноги, как человек, который никуда не опаздывает. Он остановился в трёх шагах от меня, поднял голову, и я наконец увидел его лицо. Бледное. Острые скулы. Тёмные глаза — такие тёмные, что зрачков почти не разглядеть. Ни бровей, ни ресниц. И — тонкая, едва заметная улыбка. — Три дня прошло, Фил, — сказал он. — Какое твоё решение? Я смотрел на него. Чувствовал в кармане тяжесть шестерёнки и жетона. — У меня есть условия, — сказал я. Декстер Рой приподнял бровь. Это был первый раз, когда я увидел на его лице что-то похожее на удивление. — Условия? — переспросил он. — Ты, парень, который должен миру больше, чем у него есть, хочешь ставить условия? — Я хочу знать правду, — сказал я. — Всю. Не по кусочкам. Не тогда, когда ты решишь, что мне пора её знать. Всю правду об отце. О часах. О том, кто его убил. Декстер Рой молчал несколько секунд. — Это дорого стоит, Фил, — сказал он наконец. — Правда. Очень дорого. — Я заплачу, — сказал я. — Работой. Декстер Рой смотрел на меня долго — целую вечность, кажется. Потом его улыбка стала шире. — Договорились, — сказал он. И протянул руку. Я пожал её. Ладонь у него была тёплая. И настолько гладкая, будто у него никогда не было мозолей. — Добро пожаловать в команду, Фил Архивист, — сказал Декстер Рой. — Теперь ты не просто часовщик. Ты — часть механизма. Он развернулся и пошёл прочь по мокрой мостовой. Через три шага обернулся: — Завтра в полночь. Приходи к статуе Слепого Часовщика на Площади Потерянных Пружин. Не опаздывай. И исчез за углом — так же внезапно, как старуха на рынке. Я стоял на крыльце своей мастерской. Сжимал в кармане шестерёнку и жетон с ломаной молнией. Дождь начался ровно в полдень. А я пошёл на кухню — доедать вчерашний рис и готовиться к ночи, которая изменит всё.