Глава 3.

В полночь Серебряный Орлеан пахнет смертью. Не той пафосной, театральной смертью из книжек — с ангелами и арфами. Нет. Здесь смерть пахнет сырой землёй, гнилыми овощами из опрокинутых баков, мочой в подворотнях и дешёвым самогоном, которым заливают тоску те, у кого нет денег на нормальную выпивку. Я иду по мокрой мостовой и считаю шаги. От мастерской до Площади Потерянных Пружин — тысяча двести шагов, если идти прямо. Если обходить пьяные компании и полицейские патрули — полторы тысячи. Я выбрал второй вариант. Слишком многое поставлено на карту, чтобы вляпаться в неприятности за два квартала до встречи. На мне единственный приличный костюм — тот, что остался от отца. Чёрный, шерстяной, с медными пуговицами на жилетке. Мне широк в плечах и коротковат в рукавах, но выглядит всё равно лучше, чем моя обычная рвань. Костюм пахнет нафталином и старым деревом — я вытащил его из сундука впервые за два года. На поясе — отцовская отвёртка-шестигранник. В левом кармане — шестерёнка и медный жетон с молнией. В правом — три латунных монеты и сложенный вчетверо листок бумаги, на котором я написал прощальное письмо. На всякий случай. Если сегодня меня убьют, я хочу, чтобы кто-нибудь знал, что я пошёл на это не ради денег. Ладно. Вру. Ради денег тоже. Площадь Потерянных Пружин — странное место даже по меркам Серебряного Орлеана. Она лежит в низине между старыми литейными цехами, которые забросили лет сорок назад. Сюда редко заходят полицейские — слишком далеко от основных маршрутов, слишком темно, слишком много теней, в которых можно сломать шею. И слишком много слухов. Говорят, что под площадью есть подземные ходы, ведущие прямо в Золотой Орлеан. Говорят, что по ночам здесь собираются контрабандисты, воры и убийцы. Говорят, что сама площадь названа в честь сотен часовщиков, которые пропали без вести за последние сто лет — их души застряли в механизмах, которые они так и не смогли починить. Я, конечно, не верю в души. Но сегодня, когда я выхожу на площадь, меня пробирает дрожь. Статуя Слепого Часовщика стоит в центре. Бронзовая, в полный рост, с лупой в глазу, который ничего не видит. В руках у него — огромные карманные часы без стрелок. Говорят, раньше стрелки были, но их украли ещё лет пятьдесят назад, и никто так и не сделал новые. Вокруг статуи — пустота. И тишина. И дождь, который моросит с завидным упорством. Я подхожу ближе. Смотрю на бронзовое лицо. Оно спокойное, усталое, с мелкими морщинками — как у моего отца, когда он работал допоздна. — Фил? Голос справа. Женский. Молодой. Я резко оборачиваюсь, хватаясь за отвёртку на поясе. Из тени под аркой заброшенного литейного цеха выходит девушка. Моих лет — может, чуть старше. Невысокая, с короткими тёмными волосами, которые торчат в разные стороны, будто она только что сняла шлем. Лицо острое, с веснушками на носу и тонкой белой полоской шрама через левую бровь. Она одета в кожаный корсет поверх серой рубахи, штаны заправлены в высокие ботинки с медными пряжками. На поясе — целый арсенал: две отвёртки, плоскогубцы, какой-то странный инструмент, похожий на гибрид ключа и ножа, и маленький револьвер с длинным стволом. — Руки убери, — говорит она, кивая на мою руку, которая сжимает отвёртку. — Я не кусаюсь. Пока. Я убираю руку, но держу её наготове. — Ты от Декстера? — А ты от кого? — усмехается она. — От благотворительного общества помощи бедным часовщикам? Она подходит ближе. Рассматривает меня с головы до ног — открыто, бесцеремонно, как разглядывают лошадь перед покупкой. — Худой, — выносит вердикт. — Бледный. Под глазами синяки. Давно нормально не ел? — Это моё дело, — отвечаю я. — Спорить умеешь — уже плюс, — она хмыкает. — Ладно. Жди здесь. Я за остальными. Она разворачивается и уходит обратно в тень — так же бесшумно, как появилась. Я остаюсь стоять под дождём у статуи и пересчитывать свои шаги. Тысяча двести. Полторы тысячи. Восемнадцать. Двадцать три... Через пять минут на площадь выходят ещё трое. Первым идёт мужчина лет тридцати, огромный, как кузнечный пресс. Ширина плеч такая, что в дверной проём приходится протискиваться боком. Голова выбрита наголо, на черепе — татуировка в виде шестерни. Одет в тяжёлый брезентовый плащ, из-под которого виднеются кожаные штаны и сапоги с железными носаками. На поясе у него молот. Не оружейный — настоящий кузнечный молот, с длинной рукоятью и массивной головкой. Одной такой штукой можно разнести стену. — Это Корд, — говорит девушка, появляясь из тени следом за ним. — Настоящее имя — Эдгар Кордланд. Был кузнецом в третьем литейном районе, пока его мастерскую не сожгли конкуренты. Вместе с женой и дочкой. С тех пор он не разговаривает о прошлом и называет себя только по фамилии. Корд смотрит на меня сверху вниз — ему приходится опускать подбородок, чтобы встретиться со мной взглядом. Глаза у него тёмные, но не злые. Усталые. Собачьи. — Слабый, — говорит он низким, гудящим голосом. — Но Декстер сказал — нужен. — Я не слабый, — отвечаю я. — Я голодный. Это разные вещи. Корд молчит секунду. Потом уголок его рта приподнимается. — Ладно, — говорит он. — Посмотрим. Следующий — женщина лет сорока, худая, с длинными седыми волосами, заплетёнными в тугую косу. Одежда тёмная, без единой детали, которая могла бы привлечь внимание. Лицо — как маска: ни радости, ни грусти, ни любопытства. Только глаза живые — жёлтые, кошачьи, бегающие по сторонам без остановки. — Марго Вэнс, — представляет её девушка. — В прошлом — старший смотритель в Императорском хранилище Золотого Орлеана. Уволилась после того, как обнаружила, что её начальник продаёт экспонаты чёрным коллекционерам. Начальник до сих пор лечится от последствий той «случайной» поломки системы безопасности. Марго не здоровается. Только кивает мне — один раз, коротко. Последний — парень. Моложе меня, на вид лет семнадцать. Рыжий, конопатый, с вечно взлохмаченными волосами. Одет в мешковатые штаны и куртку, расписанную ярко-зелёными кракозябрами, которые, видимо, должны изображать что-то художественное. На шее — огромные наушники с медными чашами, от которых тянутся провода к маленькой коробочке на поясе. — Это Оливер, — говорит девушка и закатывает глаза. — Но все зовут его Олли. Технический гений. Собственноручно собрал передатчик, который может заглушить сигнализацию в радиусе ста метров. И между прочим, действующая головная боль номер один. Олли ухмыляется. Зубы у него кривые, но улыбка заразительная. — Привет, часовщик! — говорит он громко — слишком громко для полуночной встречи в заброшенном районе. — Декстер про тебя рассказывал! Говорит, у тебя отец был крутой мастер. А ты? Я не успеваю ответить. — Заткнулись все, — голос Декстера Роя раздаётся откуда-то сверху. Я поднимаю голову. Он сидит на плече бронзового часовщика, свесив ноги. Как долго он там был — непонятно. Слышал ли наш разговор — тоже. Он спрыгивает вниз — легко, почти бесшумно, хотя высота метра три-четыре. Пальто не шелохнулось. Шляпа не слетела. — Фил, — говорит он, подходя ближе. — Познакомился с командой? — Не совсем, — отвечаю я. — Они назвались, но я всё равно не знаю, кто они на самом деле. — А это и не важно, — говорит Декстер. — Важно то, что они умеют. И то, что умеешь ты. Он обводит рукой группу. — Корд — сила. Марго — ловкость и тишина. Олли — техника и шум — в качестве отвлекающего манёвра. А ты — часовщик. Тот, кто может починить или сломать любой механизм. Тот, кто видит то, что другие не замечают. Он замолкает. Смотрит на меня в упор. В темноте его тёмные глаза кажутся бездонными колодцами. — Я дам тебе работу, Фил. Первую. Прямо сейчас. Он достаёт из кармана пальто сложенный лист бумаги и протягивает мне. Я разворачиваю. Это чертёж. Здания. Схема этажей, вентиляционные шахты, комнаты. В одной из них — красный крест. — Особняк в Золотом Орлеане, — говорит Декстер. — Владелец — барон Лукреций Веспер. Коллекционер. Два месяца назад он приобрёл кое-что... скажем так, что не должен был приобретать. Часы. Похожие на те, что я тебе показывал. Моё сердце пропускает удар. — Вы хотите, чтобы я их украл? — Я хочу, чтобы ты их вернул, — поправляет Декстер. — Тому, кому они принадлежат по праву. А для этого надо проникнуть в особняк, обойти охрану — у них, кстати, механические псы, штука неприятная, с ними справится Олли, — открыть сейф в кабинете барона — это к Марго — и забрать часы. Твоя задача — проверить их подлинность на месте. Ты умеешь отличать настоящий механизм от подделки. Я смотрю на чертёж. На красный крест. На лица людей, которые будут со мной работать. — И что потом? — спрашиваю я. — Потом — деньги, — говорит Декстер. — Твоя доля — пятьдесят монет. За одну ночь. Пятьдесят монет. Это больше, чем я зарабатываю за три месяца. Это деньги на аренду. На еду. На новые ботинки. На то, чтобы выжить. — А если что-то пойдёт не так? — спрашиваю я. Декстер пожимает плечами. — Тогда у тебя не будет проблем с арендой в следующем месяце. У тебя вообще не будет никаких проблем. Вечных. Корд хмыкает. Марго не двигается. Олли поправляет наушники и улыбается. Девушка с веснушками — я до сих пор не знаю, как её зовут — закатывает глаза. — Я пойду с тобой? — спрашиваю я у неё. — А ты как думал? — отвечает она. — Буду приглядывать, чтобы ты не сломался по дороге. Кстати, меня зовут Лира. Лира Блэквуд. Запомни. Она протягивает руку. Я пожимаю её. Ладонь у Лиры тёплая и сухая. Пальцы крепкие — она работает руками. — Фил, — говорю я, хотя она и так знает. — Ладно, нежности кончились, — Декстер хлопает в ладоши. — Сейчас расходимся. Завтра в двадцать ноль-ноль встречаемся у чёрного хода литейки. Обсудим детали. Фил, ты остаёшься. Остальные расходятся. Корд уходит тяжёлой поступью, от которой дрожит земля. Марго исчезает в тенях, даже шагов не слышно. Олли надевает наушники и уходит под какую-то бешеную музыку, которая доносится из его коробочки — дум-дум-дум-дзынь-дум. Лира задерживается на секунду. — Не ссы, часовщик, — говорит она. — В первый раз всегда страшно. И уходит, помахав мне на прощание. Мы остаёмся с Декстером вдвоём под моросящим дождём. Статуя Слепого Часовщика смотрит в никуда своими бронзовыми глазами. — У тебя есть вопросы, — говорит Декстер. Не спрашивает. — Тысяча, — отвечаю я. — Задавай. Но я отвечу не на все. Я делаю глубокий вдох. Дождь стекает по лицу, смешиваясь с потом и остатками дневной копоти. — Кто убил моего отца? Декстер смотрит на меня долго. Так долго, что я успеваю сосчитать каждый удар своего сердца. — Гильдия Хранителей Времени, — говорит он наконец. — Организация, которая веками следит за... артефактами древних. Твой отец получил заказ от частного клиента — часы, которые не должны были попадать в чужие руки. Он починил их. Увидел то, чего не должен был видеть. И они пришли, чтобы забрать часы... и убрать свидетеля. Я чувствую, как земля уходит из-под ног. — Но он же не специально... — Ему было всё равно, — перебивает Декстер. — Гильдии. Они не делают различий между специально и случайно. Айвор Архивист увидел механизм древних. Этого достаточно для смертного приговора. Он кладёт руку мне на плечо. Тяжёлую. Тёплую. — Часы, которые мы крадём завтра, — это один из таких механизмов. И если мы добудем его, я смогу узнать больше. О том, что именно увидел твой отец. О том, зачем Гильдия его убила. О том, как... защитить тебя. — Защитить? — я смотрю на него. — Ты поэтому взял меня в команду? Чтобы защитить? Декстер усмехается — криво, безрадостно. — Я взял тебя в команду, потому что ты единственный в этом городе, кто способен отличить настоящие древние часы от подделки. Потому что твои руки помнят то, что не может помнить твоя голова. Потому что ты — сын часовщика, который держал в руках Время. Он убирает руку. — А защита — это побочный эффект. Если повезёт. Он разворачивается и уходит в темноту — так же бесшумно, как Лира и Марго. Я остаюсь один у статуи. Дождь усиливается. Холод пробирается под воротник отцовского костюма. Шестерёнка в кармане греет бок — теплее, чем должна быть простая медь. — Ты слышал, пап? — шепчу я в пустоту. — Гильдия. Они убили тебя из-за какой-то дурацкой штуки, которую можно починить. В ответ — только дождь. Я поворачиваюсь и иду домой. Тысяча двести шагов. Полторы тысячи, если обходить опасные места. Завтра я украду часы. Или умру. Или и то и другое. И, чёрт возьми, это единственное, что заставило меня почувствовать себя живым за последние два года.