Глава 2. Склеить разбитое сердце

Ведущая гламурного реалити-шоу «Небожители» Ксюша Соколова после того, как Дмитрия Рудина, её бывшего парня, посадили в тюрьму за содействие Константину Горынину и Наташе Неверовой, не теряла времени зря. Она вообще никогда не теряла времени зря — этому её научила жизнь в мире телевидения, где каждая секунда эфира стоит денег, а каждая минута простоя — репутации. Но сегодня она не думала ни об эфирах, ни о репутации. Она думала о свободе. О той свободе, которую ощутила только тогда, когда за Рудиным захлопнулась дверь тюремной камеры. Не физической — душевной. Свободе от его лжи, от его манипуляций, от его грязных игр, в которые он пытался её втянуть. И теперь, сидя в своей квартире с бокалом шампанского и ноутбуком, она наслаждалась этой свободой. Блондинка довольно долго обсуждала это с подругами в Skype, и всё время разговора девушки смеялись над тем, что Рудин решил, что Ксюша лесбиянка, просто из-за того, что та ради смеха переспала со своей поклонницей, Леной Ерофеевой, в VIP-зоне Push Start, и сняла это на видео, которое выложила в Интернет. Видео собрало больше трёх миллионов просмотров за первые сутки и вызвало бурю эмоций в комментариях — от восторженных до возмущённых. Ксюше было всё равно. Она не делала это ради хайпа. Она делала это ради себя. Ради того, чтобы доказать — прежде всего себе, — что она не игрушка в руках мужчин, что она сама решает, с кем и когда, что её тело принадлежит только ей. И то, что Рудин так легко купился на её спектакль, только подтверждало: он никогда не знал её по-настоящему. Он знал только образ — тот самый, который она создавала на экране. А за экраном была другая Ксюша. Живая, настоящая, способная на поступки, которых от неё никто не ожидал. Только тогда Рудин узнал, что Ксюша использовала тот самый двойной фаллоимитатор, который обещала проверить в постели с ним, во время секса с Леной. И это было, пожалуй, самым унизительным для него — не то, что она изменила, не то, что выставила его дураком перед всей страной, а то, что интимная вещь, которую он считал «их общей тайной», оказалась просто игрушкой, которую она использовала с кем-то другим. Без него. Не для него. И он ничего не мог с этим сделать. Потому что сидел в камере, а она была свободна. По-настоящему свободна. Игорь, узнав о том, что Ксюша теперь свободна, быстро пустился искать ей хотя бы друга. Он понимал, что после таких отношений, как у неё с Рудиным, после такого предательства, после такого публичного унижения — ей нужен не просто друг, а кто-то, кто поймёт её, кто не будет осуждать, кто примет её такой, какая она есть. И результат не заставил себя долго ждать: Радаев познакомил девушку с Денисом Андреевым, тем самым актёром, который разыгрывал перед Викторией Тепловой-клоном богатого актёра. Денис, как и Ксюша, прошёл через ад — через манипуляции, через клонов, через ложь. Он знал цену свободе. И он знал цену одиночеству, которое приходит после того, как ложь разоблачена. Игорь чувствовал, что эти двое поймут друг друга. Может быть, не сразу. Может быть, не с первой встречи. Но поймут. Потому что они говорили на одном языке — языке переживших катастрофу. Всё время их разговора за столиком в «Каморке» на Тихоновской Игорь то и дело просил Дениса рассказать что-нибудь интересное. «Каморка» была местом особенным — маленьким, уютным, с приглушённым светом и запахом кофе, который, казалось, въелся в стены. Здесь собирались те, кто хотел поговорить не для протокола, не для камер, а для души. Игорь любил это место. Оно напоминало ему Push Start, только более камерное, более интимное, более приспособленное для тихих разговоров, а не для шумных вечеринок. И сегодня, когда они сидели втроём — он, Ксюша и Денис, — ему казалось, что он наблюдает за началом чего-то важного. Чего-то, что может изменить жизнь этих двух людей. Он видел, как Денис смотрит на Ксюшу — не с вожделением, не с оценивающим прищуром, а с интересом, с уважением, с тем особым вниманием, которое мужчины дарят женщинам, пережившим что-то важное. И он видел, как Ксюша отвечает ему — сначала настороженно, потом всё более открыто, всё более тепло. Игорь улыбнулся про себя. Кажется, его план сработал. — Слушай, Денис, а не помнишь, как там тот фильм был, с русоволосой актриской-то? — вдруг включилась в разговор о кино Ксюша. Она отставила бокал с мартини и подалась вперёд, и в её глазах загорелся тот самый азарт, который появлялся у неё каждый раз, когда речь заходила о чём-то, что ей действительно интересно. — Этого, как там его... Андрей Муравьёв режиссёр вроде. Ну, питерский, ты его знаешь, наверное. Там, короче, про то, что пацана клонировали, а его девушка об этом не знает. И вот, короче, этот клон вёл себя как абьюзер и гей. В итоге девушка вышла на тех, кто создал этого клона, ну, и всю эту лавочку прикрыла. Я смотрела его полгода назад, когда ещё с Рудиным была. Он тогда сказал: «Зачем ты смотришь эту чушь? Это же выдумка. Клонов не существует». А я ему: «Ты просто не в курсе». Если бы я тогда знала, насколько я права... — «Мой парень — двойник», — вдруг подсказал Игорь, поднимая палец. — Помнишь, я ролик про него с Андрюхой Захаровым делал? Ну, не совсем про него. Мы тогда подкаст записывали, короче, «Про разное №14» назывался, и я там на двадцать седьмой минуте про него вспоминаю. Хвалю там эту русую... Аня Вишневская, во. Подруга моя, кстати. Снимается на «Ипинбасфильме» с Максимом Рыбниковым сейчас. Он её пробовал давеча в проектик один... Ща найду... А, вот. «Русая в законе», типа закос под тот фильм с Риз Уизерспун. Снимается Аня в роли Эльвиры Дубравиной, девчонки из богатой семьи, которой парень хочет сделать предложение руки и сердца. И, короче, там такое закрутить обещают... Весь сценарий я, конечно, не читал, но Макс говорил, что там будет и детективная линия, и любовная, и даже элементы триллера. Игорь замолчал, вспоминая, как Максим Рыбников впервые показал ему наброски сценария. Это было в перерыве между съёмками ремейка «Девушки-судьбы», когда они сидели в гримёрке, пили остывший кофе и обсуждали будущие проекты. Макс тогда сказал: «Игорь, я хочу снять кино не про клонов, не про магию, не про войну. Я хочу снять кино про людей. Про их слабости и силу, про их страхи и надежды, про то, как они находят друг друга даже в самые тёмные времена». И Игорь согласился. Потому что сам устал от магии. От клонов, от нейропласта, от оккультососов. Хотелось чего-то простого, человеческого, настоящего. Чего-то, что напоминало бы о том, ради чего они боролись. О любви. О правде. О жизни. — Игорь, а подскажи, пожалуйста, — обратился к Радаеву Денис, отставляя свою чашку с чаем, — где на Станционной есть павильоны с винтажными вещами? Я знаю, рядом с домом, где ты живёшь, Полина, Настя и Вика, есть, а у метро Трудовая? Я просто Дементию Ананасову несколько пластинок хочу принести, он попросил. Говорит, купил проигрыватель, а винила нет. Стоит, грит, крутит чё-то вхолостую, скучно. А я знаю, что для Дементия Алексеевича скука — это самое страшное состояние. Когда ему скучно, он начинает пересматривать свои старые фильмы и находить в них недостатки. А потом звонит мне и говорит: «Денис, я бездарь. Зачем я вообще снимаю кино?». И я должен его успокаивать. А с пластинками он будет занят. Будет слушать, разбирать, анализировать. И перестанет себя терзать. Так что ты меня спасёшь, если подскажешь. — А я у Трудовой как раз кое-что и купил, — Игорь достал из рюкзака две стопки пластинок. Одна была украшена бумажкой с подписью «Советская эстрада и т.д.», а вторая «Зарубеж». Пластинки были старыми, но в хорошем состоянии — видно было, что их берегли, хранили в сухом месте, не давали пылиться. На обложках красовались лица артистов, которых Игорь знал только по рассказам отца: какие-то певцы в строгих костюмах, какие-то оркестры с дирижёрами, какие-то женщины с причёсками из шестидесятых. — Это возле шестьдесят шестого дома по Машинной. Дементий Алексеевич знает, там парнишка работает, выпускник Витальского ГУКа, с музыкалки, кажется. Витя Евдокимов его зовут, он ещё здесь школу игры на гитаре открыл. Так вот, Витя мне подогнал за двадцать безбашмакских рублей вот эту всю веселуху. Я, конечно, эти пластинки держал дня три, не знал, кому отдать. Отдай Ананасову, Денис. Ему нужнее. Он с ними будет фильмы снимать, а я — просто слушать. А я и в цифре послушаю. Мне не привыкать. Главное, чтобы музыка звучала. Не важно, с винила или из динамиков ноутбука. Важно, чтобы она доходила до сердца. Денис взял пластинки, бережно перебрал их, разглядывая обложки. Его пальцы скользили по старым конвертам с той особенной нежностью, которая бывает только у людей, понимающих ценность вещей. Не материальную — духовную. Ценность памяти, которую хранят эти старые записи. Ценность музыки, которая пережила десятилетия и всё ещё звучит. Ценность времени, которое нельзя вернуть, но можно сохранить в звуке. Он перевернул одну из пластинок, и на него глянуло лицо женщины с высокой причёской и строгим взглядом — какая-то оперная певица, имени которой он не знал, но чей голос, возможно, когда-то звучал в лучших залах страны. Он бережно убрал пластинки в свою сумку и кивнул. — Спасибо, Игорь, — сказал он. — Дементий Алексеевич будет рад. Он вообще в последнее время какой-то... оживший. После всей этой истории с клонами и Неверовой он как будто заново родился. Говорит, что хочет снимать кино не про войну, не про драму, а про любовь. Про настоящую любовь. Без фальши, без масок, без игр. Говорит, что после того, как он увидел, что могут сделать с людьми ложь и манипуляции, он хочет показать обратное. Показать, как любовь может спасти. Как она может вылечить. Как она может вернуть человека к жизни. И я с ним согласен. Потому что я сам это пережил. Когда я играл перед Тепловой-клоном, я думал — вот она, моя лучшая роль. А потом я понял — нет. Моя лучшая роль ещё не сыграна. И это будет роль человека, который любит по-настоящему. Без сценария. Без режиссёра. Без страха. — Игорёк, ещё кофе? — спросила официантка Катя Савельева, подходя к столику троицы. Она двигалась с той естественной грацией, которая бывает у людей, привыкших много работать на ногах, но не потерявших при этом лёгкости. Её фартук был чистым, волосы были убраны в аккуратный хвост, а на губах играла усталая, но искренняя улыбка. Катя знала Игоря ещё с 2015 года, когда он, ещё восемнадцатилетний парень, впервые приехал в Ипинбас на игровую конференцию, куда она приходила с мамой, со своей аккредитацией обзорщика, на которой красовался логотип его шоу «Русский Видеоигровой Задрот», и даже поступив на юридический факультет Ипинбасского государственного университета в 2019 году, продолжала следить за его творчеством. Она помнила, как он тогда, ещё юный и дерзкий, рассказывал со сцены о том, как важно оставаться собой даже в мире, который пытается тебя сломать. Тогда она подумала: «Вот человек, который знает, о чём говорит». И не ошиблась. — Или ещё что-нибудь? Может, десерт? У нас сегодня отличный чизкейк с малиной, повар утром приготовил. Вы такие уставшие сидите, вам нужно подкрепиться. — Не, Катюш, винца молодым людям, — помотал головой Радаев, кивая на Дениса и Ксюшу. — И счёт. Слушай, Кать, а пойдём после твоей смены в Push Start? Я тебя хочу кое с кем познакомить. Это мой друг, преподаватель уголовного права в НГУ Афанасий Дмитриев. Ты же вроде юрфак заканчиваешь, у тебя когда там диплом? Двадцать четвёртого? Так вот, Афоня тя поднатаскает. Он хороший наставник. Да, вёл себя как говно, но потихонечку это ушло. Он, между прочим, одним из бойцов моего отряда на июльской операции 2021-го был. Мы спина, на хрен, к спине били чесноковцев. Наших, новосибирских, было, считая меня, Афоню и Аню с Ирой, его ассистенток, семь человек. Семь человек и три роты БЗНовцев против двух с половиной тысяч. И мы выстояли. И Афоня был одним из нас. Несмотря на всё, что он сделал до этого. Несмотря на то, что он травил Толяна. Несмотря на то, что он был частью системы. В тот момент, когда мы стояли спина к спине, он был не системой. Он был человеком. И я это запомнил. И я хочу, чтобы ты увидела его таким. Не тем Дмитриевым, о котором рассказывают страшилки на юрфаке, а тем, который стоял рядом со мной и не отступил. Потому что каждый заслуживает шанса. Даже он. — А давай, — Катя развязала и сняла фартук и потрепала Игоря по волосам. Этот жест был старым, привычным, почти сестринским. Она знала его слишком давно, чтобы стесняться, и слишком хорошо, чтобы врать. — Только дай мне переодеться. Я в этом фартуке как дура. А перед преподавателем надо выглядеть солидно. Чтобы он не думал, что имеет дело с обычной официанткой. Чтобы сразу понял: эта девушка знает, чего хочет. И она не боится. Я — юрист, Игорёк. Или почти юрист. И я хочу, чтобы он увидел это. Не фартук, не поднос, не кофе с корицей. А меня. Катю Савельеву. Которая скоро получит диплом. Которая умеет думать. Которая не боится трудностей. Которая готова учиться у лучших. Даже если лучшие когда-то были худшими. Потому что все мы когда-то были худшими. А потом изменились. Или меняемся. Или пытаемся.

***

— И вот, значит, Екатерина Григорьевна, — говорил Савельевой уже освоившийся в антикафе Push Start Афанасий Дмитриев, поправляя свою знаменитую малиновую рубашку, — возвращаясь к определению слабоумия как одного из хронических психических расстройств... К слабоумию относятся состояния умственного недоразвития или упадка психической деятельности, связанные с повреждением мозга генетическими, травматическими, интоксикационными и иными факторами, сопровождающиеся поражением интеллекта, в первую очередь уровня суждений и критики, необратимыми изменениями личности, выраженным снижением или невозможностью социального приспособления. Различают... Он говорил, и его голос звучал по-особенному — не как у лектора, который бубнит по бумажке, а как у человека, который действительно понимает то, о чём говорит. Который пропустил это через себя. Который не просто выучил определения, а осмыслил их, применил к жизни, к своей собственной судьбе. Игорь смотрел на него и думал: «Вот таким он должен был быть всегда. Не цербером, не мучителем, не винтиком системы, а наставником. Тем, кто учит думать, а не зубрить. Тем, кто вдохновляет, а не запугивает». И ему было приятно, что он оказался прав. Что Дмитриев действительно изменился. Не на словах — на деле. Не для галочки — для себя. И теперь он делился своим знанием с Катей, и Катя слушала его, затаив дыхание, как слушают того, кто говорит что-то по-настоящему важное. — Три формы слабоумия, — продолжила за Дмитриева Катя, даже не запнувшись. Она сидела на диване напротив Афанасия, и в её глазах горел тот самый огонь, который бывает у студентов, по-настоящему увлечённых своим делом. — Лёгкая, она же дебильность, средняя, она же имбецильность, и тяжёлая, она же идиотия. Юридический критерий невменяемости заключается в отсутствии у лица во время совершения преступления возможности осознавать фактический характер и общественную опасность своего поведения, что характеризует интеллектуальный момент, и руководить им, это волевой момент. Данный критерий занимает особое место в определении невменяемости, позволяя охватывать любые расстройства в эмоциональной сфере, поскольку деятельность органов чувств непосредственным образом связана с деятельностью как сознания, так и воли человека. Подробнее на эту тему написано в пособии Шеслера, по которому я в ТомГУ училась. Комиссия точно поставит 5, если не 6. И на вопросы их я ответы знаю, так что нет у них методов против Кости Сапрыкина, как говорится! А Бобровская мне вообще хотела 3 за диплом поставить. Из неё научрук и препод, как из меня повар! Она замолчала, тяжело дыша — не от усталости, а от того напряжения, которое всегда сопровождает разговор о чём-то важном и болезненном. Она вспомнила, как Бобровская смотрела на неё на защите курсовой — с таким выражением, будто Катя была не студенткой, а букашкой, которую нужно раздавить. «Савельева, ваша работа никуда не годится. Я не знаю, кто вам ставил «отлично» за предыдущие курсы, но я бы вам и «тройки» не поставила». И она стояла тогда, сжимая в руках свою работу, и думала: «Почему? Почему она меня так ненавидит? Что я ей сделала?». А теперь она знала ответ. Не в ней было дело. В Бобровской. В её собственной несостоятельности, которую она пыталась скрыть за маской строгости и принципиальности. И от этого знания становилось немного легче. Немного — но всё же. — Катюх, ты молодец, а твоя эта Марина Юрьевна пусть залупу сосёт, — похлопал Савельеву по плечу Игорь. — Если будет возбухать после того, как тебе оценку озвучат, засунь ей в ротяку синнабон. Или лампочку. А ещё лучше — напиши на доске в её кабинете «ОТСОСИ, СУКА!» во всю доску. Я помню, так Олеся Антонова в двадцатом сделала после защиты в кабинете Тихонова, ну, того лысого, в НГУ. Надо было видеть его рожу, когда он это узрел. Он стоял с охуевшим лицом, а потом как завизжит: «Олеся Григорьевна, как вы смеете?!», она ему ещё и фак показала. И плюнула ему в рожу вдобавок. Я всем своим педовским рассказал, они все так ржали! Олеська, подруга наша с Толяном, у нас научилась. А мы у неё научились не бояться. Не прогибаться. Отвечать, когда тебя унижают. Потому что, если ты молчишь, они выигрывают. А если ты даёшь сдачи, они теряются. Они не привыкли, что им дают сдачи. Они привыкли, что перед ними дрожат. И когда ты не дрожишь, это самое страшное для них. Самое неожиданное. Самое убийственное. — Напишу на доске вот это: «Ну, и кто из нас после этого шлюха?». И съезжу ей по еблу папкой с курсовой с третьего курса. Она просто меня постоянно шлюхой обзывает, — в тон Игорю засмеялась Катя. — Она считает, что, если я работаю официанткой, значит, я шлюха. А я вот не буду по специальности работать, пусть на хер идёт. Я даже не трахалась ни с кем, чтоб меня ещё шлюхой называли. У меня вообще парня не было два года, с тех пор как мы с Вовой, ну, ты его помнишь, расстались. А она меня шлюхой обзывает. За то, что я работаю. За то, что я зарабатываю на жизнь. За то, что я не сижу на шее у родителей. Шлюха, видите ли... А вот она... — Дайте угадаю, Екатерина Григорьевна: подставляла свои отверстия всем, кому не лень? — с азартом спросил Дмитриев, подаваясь вперёд. Его глаза, ещё недавно такие усталые, сейчас блестели — в них проснулся тот самый азарт, который когда-то делал его хорошим преподавателем, пока система не превратила его в цербера. — Я таких повидал на своём веку. Они всегда громче всех кричат о чужой безнравственности, потому что свою собственную не могут заткнуть. Это классическая проекция. Когда человек обвиняет других в том, что делает сам. И чем громче он обвиняет, тем больше у него рыльце в пуху. Так что ваша Марина Юрьевна, судя по всему, та ещё... кхм... особа с богатым опытом. Только опытом не педагогическим, а совсем иного рода. И она это знает. И боится, что узнают другие. Поэтому нападает первой. Чтобы защититься. Чтобы отвести подозрения. Чтобы казаться святой на фоне тех, кого она обливает грязью. Это старая тактика, Екатерина Григорьевна. Очень старая. И очень прозрачная для тех, кто умеет видеть. А вы — умеете. Я вижу. У вас светлая голова. И чистое сердце. И никакая Бобровская вам не помеха. Вы будете отличным юристом. Настоящим. Не таким, как я когда-то, а таким, который защищает, а не обвиняет. Который помогает, а не ломает. Который стоит на стороне правды, а не на стороне силы. — Вах, слющай... — протянул Амиран Руставели со своей фирменной улыбкой. Он сидел за соседним столиком, но давно уже перестал делать вид, что занят своими делами, и слушал разговор с нескрываемым интересом. — Прям философский трактат, папой клянусь! Я за свою жизнь слышал много лекций, но такую — впервые. Чтобы преподаватель уголовного права говорил не о статьях и параграфах, а о душе и справедливости. Это редкий дар, Афанасий Александр-кэзбэн. Очень рэдкий, как Жар-птыца, слющай! Вы должны в ИГУ преподавать! Я серьёзно. Нашему юрфаку нужны такие преподаватели. Не те, кто запугивает и унижает, а те, кто вдохновляет и верит в студентов. Те, кто видит в них людей, а не номера в зачётке. Я поговорю с ректором. Уверен, он согласится. Потому что вы — именно тот, кого нам не хватало. Тот, кто прошёл через тьму и вышел к свету. И теперь может вести за собой других. — Бынтыр (Спасибо), Амиран Вахтангович, — стряхнув с усов крошки от круассана, улыбнулся Афанасий в ответ. Его усы, всё ещё те самые, знаменитые, предмет его былой гордости, дрогнули в улыбке. — Я просто честный. Может быть, впервые в жизни. По-настоящему честный. Не перед системой, не перед начальством, а перед собой. Перед своей совестью. Перед теми, кого я предал. Я не жду прощения. Я знаю, что не заслужил его. Но я хочу хотя бы попытаться исправить то, что ещё можно исправить. Хотя бы помочь тем, кому ещё можно помочь. Хотя бы научить тех, кто хочет учиться. А в ИГУ... я подумаю об этом. Если меня примут. Если мне дадут шанс. Я не подведу. Обещаю. Папой, бывшим нефтяником, Александром Леонидовичем, клянусь. Он замолчал, и в зале повисла тишина. Но это была не та неловкая тишина, которая бывает, когда нечего сказать. Это была тишина наполненная — тишина признания, тишина принятия, тишина прощения. Игорь смотрел на Дмитриева и думал о том, как много нужно сил, чтобы после всего, что он сделал, сидеть здесь, перед людьми, которых он когда-то предал, и говорить о справедливости. И не просто говорить — верить в неё. И не просто верить — жить ею. И это вызывало уважение. Не прощение — прощение придёт позже, когда поступки подтвердят слова, — а именно уважение. За смелость. За честность. За готовность меняться. — Слушай, Катюх, — обратился Игорь к Савельевой, — ты вот про Бобровскую говоришь, мол, она шлюха. Так вот, может, она тебя травит, потому что лесбиянка и в тебя втюрилась? Может, она не ненавидит тебя, а... любит? Извращённой, больной любовью, но всё же? И её оскорбления — это такой извращённый способ привлечь твоё внимание? Я такое видел. В школе, в универе. Когда человек не умеет выражать свои чувства нормально и начинает травить объект своей симпатии. Это как в третьем классе, когда мальчик дёргает девочку за косички, потому что она ему нравится, а он не знает, как это показать. Только Бобровская — не мальчик из третьего класса. Она взрослая женщина, и её игры гораздо опаснее. — Она так не только меня пилит, — честно ответила Катя. — Она так же наседает на секретаршу деканата нашего юрфака Веронику Кожину. И с лесбийскими намёками и прочим. Вероника рассказывала, что Бобровская ей как-то раз сказала: «Ты такая красивая, зачем тебе этот Никита? Иди ко мне, я тебя лучше пойму». Пиздец, деканша флиртует со своей секретаршей... Клинический случай. Вероника потом плакала в туалете. Она не знала, что делать — жаловаться бесполезно, Бобровская подруга ректора. А терпеть — невыносимо. И таких, как Вероника, много. Студентки, аспирантки, молодые преподавательницы. Все, кто не может дать отпор. Все, кто зависит от неё. И она пользуется этим. Как пользовалась своей властью Теплова. Как пользовался Горынин. Как пользовались все, кто думал, что власть — это право унижать. Но это не право. Это слабость. Самая жалкая, самая отвратительная слабость. — Какой Никита? Сухоруков, что ль? — вспомнил Игорь. — Брат нашей общей знакомой, Юльки Сухоруковой? У Коровина в областнухе интерн, кажется. Не помню, убей, какое отделение. Там ещё четвёрка была: Степан Носов, ну, такой с обезьяньей мордой, любовью к куреву и хроническим пофигизмом, Гриша Степаненко, ну, сынулька главврача Кислухиной, Боря Львов, очкастый такой, ботанистый, ну, и эта... Как там её... Вика Белоногова, во. Про Коровина всё говорили, мол, Андрей Евгеньевич гей. Ладно, не суть. Так вот, у меня есть план, как сбить с твоей Бобровской спесь и желание травить коллег и студентов. Это будет типа косплея фильмов «Полюбить Аннабель» и «Покажи мне любовь», но по другому сценарию. Сценарию, где главные герои — не жертвы, а охотницы. Где мы не защищаемся, а нападаем. Где мы не боимся, а действуем. И где Бобровская получит то, что заслужила. Не наказание — его ей может выписать только суд или руководство, — а урок. Урок, который она запомнит надолго. Может быть, навсегда. — О, а вот это наша задача, — включилась в диалог Лариса Баринова. Она отставила чашку с чаем и подалась вперёд, и в её глазах загорелся тот самый огонёк, который появлялся каждый раз, когда она готовилась к новой игре. — Для этого нам с Алисой надо разделить Веронику и Бобровскую. Твою, Кать, Марину Юрьевну я возьму на себя, а Веронику заберёт в безопасное место на время первой части нашей акции Алиса Дмитриевна. Спектакль будет состоять из трёх актов. Акт первый... или пролог? Знакомство, короче. Кать, твоей Бобрихе сколько? За тридцать? — Тридцать три, — ответила Катя. — Она в девяностом родилась, кажется. Или в девяносто первом. Не помню точно. Но да, тридцать три. Возраст Христа, как говорится. Только в отличие от Христа, она не спасает — она губит. И не воскресает — она заставляет других умирать душевно. Но, может быть, ещё не поздно. Может быть, её ещё можно спасти. Я не знаю. Я просто хочу, чтобы она перестала. Чтобы она оставила в покое Веронику, меня, всех остальных. Чтобы она поняла, что её власть — это иллюзия, которая рухнет в тот момент, когда кто-то скажет «нет». — Идеально. Так вот, мы с Алисой Дмитриевной завтра пойдём в ИГУ, короче. Я подловлю Бобровскую, когда она зайдёт в кабинет к... кому там? К Никитиной Анне Сергеевне. Я знаю Никитину, она хорошая. Так вот, когда Бобровская зайдёт к Никитиной, я переключусь на неё. Познакомимся, я её завлеку, она захочет поболтать в приватной обстановке, и с послезавтра начнётся наша игра, — азартно улыбнулась Баринова. — Конечно же, это всё импровизация. Никаких сценариев, никаких репетиций. Только чистая, незамутнённая импровизация, как в лучших спектаклях. Кстати, я Баринова Лариса Вадимовна, практикант всех отраслей права из Московского государственного университета имени Ломоносова. Можно просто Лариса. Приятно познакомиться, Катюша. И спасибо тебе за то, что ты есть. За то, что ты не сломалась, несмотря на всё. За то, что ты продолжаешь верить в справедливость, даже когда кажется, что её нет. Это — самое ценное. Это — то, что нельзя купить, нельзя подделать, нельзя украсть. Это — твоё. — Взаимно, Лариса, — кивнула Катя. — Спасибо вам... и Игорю. За то, что не проходите мимо. За то, что помогаете, даже когда вас не просят. За то, что делаете этот мир немного лучше. Не глобально — глобально, наверное, невозможно. Но хотя бы для тех, кто рядом. Для меня, для Вероники, для всех, кто не может защитить себя сам. Я никогда не думала, что кто-то заступится за меня. Я привыкла, что я одна. Что мои проблемы — это только мои проблемы. Что никто не придёт и не скажет: «Катя, я помогу». А вы пришли. И сказали. И это... это самое ценное, что со мной случалось за последние годы. Спасибо вам. От всего сердца. Она замолчала, и её глаза заблестели — не от слабости, а от переполнявшей её благодарности. Она вспомнила все те ночи, когда она плакала в подушку после очередной стычки с Бобровской, думая, что никому нет до неё дела. Вспомнила, как смотрела на себя в зеркало и спрашивала: «Почему я? Почему она выбрала меня? Что я сделала не так?». А теперь она знала: не в ней дело. И она не одна. И это знание было лучше любого лекарства. — План у нас есть, завтра примерно в... десять начинаем действовать, — щёлкнул пальцами Игорь. — Алис, ты готова? Алиса, которая до этого молча слушала разговор, поправляя выбившуюся прядь волос, подняла голову и улыбнулась. В её глазах был тот самый огонёк, который появлялся каждый раз, когда она готовилась к новой роли — не на сцене, не в кино, а в жизни. В той самой жизни, которую она теперь проживала по-настоящему, без фальши, без масок, без страха. Она вспомнила, как сама была на месте Вероники — запуганная, неуверенная, не знающая, как дать отпор. Вспомнила, как Теплова смотрела на неё, как на вещь. Как Горынин пытался сломать её волю. И как она выстояла. Не потому, что была сильной — потому что рядом были те, кто верил в неё. И теперь она хотела быть для Вероники тем же, кем Игорь и Лариса были для неё. Опорой. Защитой. Доказательством того, что даже в самой тёмной комнате можно найти свет. — Всегда готова, — ответила она. — Для Вероники. Для Кати. Для всех, кто нуждается в защите. И для справедливости. Потому что справедливость — это не абстрактное понятие. Это конкретные люди. Конкретные судьбы. Конкретные поступки. И мы можем изменить их к лучшему. Не все, но те, что в наших силах. И я хочу быть частью этого. Хочу быть не просто актрисой, которая играет роли. Хочу быть человеком, который делает мир немного лучше. Как вы все. Как Игорь. Как Лариса. Как каждый, кто сидит сейчас в этом зале. Потому что вместе — мы сила. Вместе — мы можем всё. И завтра мы это докажем. — Тогда отлично, — хлопнул в ладоши Игорь. — Радиотараканов помните, которых я показывал? Берите с собой и, если что-то пойдёт по шэнтэс (пизде), помните: кнопку нажал — опа, «маски-шоу» приедут. Гарантии, что кого-нибудь завернут, дать не могу, но так, попугать — да. Но я надеюсь, что до вызова органов не дойдёт. Расклад, как и всегда, такой. Надеваете свои самые красивые наряды, делаете самые красивые причёски. Можно даже чуть-чуть посексуальнее образы выбрать. Ну, и идёте. Лариса в своей фирменной манере играет на обольщении, Алиса на подхвате этакой «спасалкой». И помните: вы — команда. Вы — лучшие подруги. Вы — сила. И вы справитесь. Потому что правда на вашей стороне. Потому что вы защищаете тех, кто не может защитить себя. И потому что вы — настоящие. А Бобровская — нет. И рано или поздно это станет очевидно для всех. Может быть, даже для неё самой. Может быть, завтра. Может быть, послезавтра. Но обязательно станет. — Игорёш, а можно я что-нибудь сыграю? — Катя достала из чехла, принесённого с собой, полуакустическую гитару Musima Record 17, затем извлекла из сумки гитарный процессор Valeton GP-100. Её пальцы, ещё минуту назад державшие поднос с кофе, теперь уверенно легли на гриф, и она провела по струнам — сначала тихо, пробуя звук, потом всё громче, всё увереннее. Игорь смотрел на неё и улыбался. Он знал, что Катя играет. Знал, что она талантлива. И сейчас, глядя на неё, на то, как она настраивает процессор, как проверяет строй, как прикрывает глаза, готовясь к музыке, он думал о том, сколько в этом зале собралось талантливых людей. Музыкантов, актёров, писателей, юристов. И все они — одна семья. И все они — дома. И это — самое главное. Катя начала играть. Это была её собственная песня — простая, но искренняя, как всё, что она делала. Про то, как трудно быть собой, когда мир требует быть кем-то другим. Про то, как больно, когда тебя не понимают. Про то, как важно найти тех, кто примет тебя таким, какой ты есть. И когда она пела, её голос, чистый, чуть дрожащий, разносился по залу, и все, кто был там, слушали. Не потому, что были обязаны. А потому, что не могли не слушать. Потому что это было настоящее. Потому что это было — правда. И когда последний аккорд затих, в зале повисла тишина — та самая, которая бывает только после хорошей музыки. Тишина, наполненная смыслом. — Катюх, — тихо сказал Игорь, — это было прекрасно. Правда. Ты должна играть чаще. Не только для себя, но и для других. Потому что твоя музыка — она как свет. Она лечит. Она даёт надежду. И ты нужна этому миру. Как музыкант. Как юрист. Как человек. И не позволяй никому говорить тебе, что ты — не то или не такая. Ты — та, кто ты есть. И это — самое ценное. Никогда не забывай об этом. Катя улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы — не от грусти, а от благодарности. Она кивнула, не в силах говорить, и прижала гитару к груди, как самое дорогое, что у неё было. И, наверное, так оно и было. Потому что музыка была её спасением. Её голосом. Её правдой. И теперь, когда она нашла людей, которые слышали её, она знала: всё будет хорошо. Не идеально — идеально не бывает. Но хорошо. По-настоящему хорошо. Потому что она была не одна. Потому что у неё была семья. Потому что она была дома. Игорь посмотрел на часы. Было уже поздно, но никто не торопился уходить. Потому что этот вечер был особенным. Вечером знакомств, вечером примирений, вечером начал. Дмитриев нашёл своё место среди них — не как враг, не как изгой, а как равный. Ксюша и Денис, кажется, нашли друг в друге что-то большее, чем просто друзей. Катя нашла защиту от своей мучительницы и голос, который не боялся звучать. И Игорь, глядя на всё это, думал: «Вот оно. Вот то, ради чего мы боролись. Ради чего проходили через ад. Ради чего не сдавались. Вот она — жизнь. Настоящая. Невыдуманная. И она прекрасна». — За нашу разбитую, но склеенную жизнь, — сказал он, поднимая стакан. — За то, что мы можем собрать осколки и сделать из них что-то новое. Что-то, что сияет ярче прежнего. Что-то, что не боится ударов. Потому что оно уже было разбито — и собрано заново. Любовью. Дружбой. Правдой. За нас. — За нас, — ответили все, и этот ответ разнёсся по залу, как клятва, как обещание, как надежда. И в этом звуке, в этом единении, в этом моменте было всё, ради чего стоило жить.