Глава 3. Плацдарм ИГУ

На следующий день, 14 июня, ровно в десять часов утра Лариса Баринова и Алиса Матвеева вошли в здание Ипинбасского государственного университета. Утро выдалось солнечным, почти торжественным — таким, какое бывает только в середине июня, когда лето уже вступило в свои права, но ещё не стало изнуряюще жарким. Солнце заливало широкие окна главного корпуса, и в его лучах пылинки танцевали в воздухе, как крошечные золотые искры. Лариса шла первой, и её каблуки отбивали по мраморному полу вестибюля чёткий, уверенный ритм — не тот, что бывает у нервничающих просительниц, а тот, что бывает у женщин, которые знают, куда идут и зачем. В этом ритме слышалась музыка — та самая, которую она слышала внутри себя каждый раз, когда начиналась новая игра. Музыка предвкушения, музыка азарта, музыка охоты. И сегодня эта охота обещала быть особенно интересной. Потому что добычей была не просто женщина, а целая система, воплощённая в одной-единственной Бобровской, которая годами травила людей, думая, что власть — это индульгенция, а должность — броня. Но Лариса знала: любая броня даёт трещину, если нанести удар в правильное место. И сегодня она намеревалась найти это место. Алиса следовала за Бариновой на полшага позади, и в её походке было что-то от кошки — мягкость, плавность, готовность в любой момент отпрыгнуть в сторону или, наоборот, броситься вперёд. Она оглядывала коридоры, запоминая расположение дверей, поворотов, лестниц — как актриса, которая изучает сцену перед премьерой. Потому что сегодняшний день был именно премьерой. Не в театре, не в кино, а в жизни. И от того, как они сыграют свои роли, зависело слишком многое. Судьба Вероники, которая уже полгода не могла спать спокойно, вздрагивая от каждого шага в коридоре, потому что каждый шаг мог принадлежать Бобровской. Судьба Кати, которую Марина Юрьевна травила с методичностью садиста, находя всё новые и новые способы унизить её, обесценить её успехи, заставить её поверить в свою никчёмность. Судьба самой Бобровской, которая, возможно, ещё не поздно было спасти от самой себя — если она захочет. Если в ней ещё осталось что-то человеческое, что-то, что можно пробудить не страхом, а нежностью. Алиса знала, что такой подход работает не всегда. Но он работал достаточно часто, чтобы попробовать. Лариса выбрала для сегодняшнего визита белую рубашку, под которой предусмотрительно скрыла маечку, и тёмные джинсы, под которыми у неё были спрятаны соблазнительные шортики. Этот многослойный наряд был не просто капризом — он был частью плана. В нужный момент она могла снять рубашку, оставшись в маечке, и её образ мгновенно становился более интимным, более манящим. А если ситуация потребует — она могла избавиться и от джинсов, оставшись в шортиках, которые подчёркивали стройность её ног. Она знала, как работает её тело, и не стеснялась использовать это знание. Не для того, чтобы соблазнять в вульгарном смысле, а для того, чтобы побеждать. Потому что в игре, которую они затеяли, её внешность была оружием — таким же острым, как ум, таким же точным, как интуиция, таким же безотказным, как её юридическая подготовка. И она намеревалась использовать его с максимальной эффективностью. Алиса, напротив, оделась скромнее — но в этой скромности была своя, особая сила. На ней были лёгкое нежно-голубое платье до колен с вышивкой по подолу и туфли на низком каблуке — удобные, позволяющие быстро передвигаться, если потребуется. В этом образе она была похожа на студентку из хорошей семьи — невинную, доверчивую, готовую внимать каждому слову старших. Но те, кто знал её, знали и другое: за этой невинностью скрывался ум острый, как бритва, и решимость, которая не уступала решимости самой Ларисы. Она помнила, как Игорь сказал ей вчера, когда они обсуждали план: «Алис, ты — лучшая актриса, которую я знаю. Не потому, что ты умеешь плакать по команде, а потому что ты умеешь быть настоящей. Даже когда играешь роль. Ты не играешь — ты живёшь. И в этом твоя сила. Ты можешь быть кем угодно — наивной студенткой, роковой соблазнительницей, заботливой подругой, — и ты всегда будешь убедительной, потому что ты всегда вкладываешь в роль частицу себя. Настоящую. Живую». И она намеревалась оправдать это доверие. Сегодня она будет той, кто защищает. Той, кто уводит в безопасное место. Той, кто становится щитом для тех, кто не может защитить себя сам. — Так, Алис, посмотри ещё раз на меня, — с улыбкой сказала Лариса, остановившись у библиотеки. Она поправила волосы, уложенные в свободные волны, и оглядела себя в отражении стеклянной двери. Её отражение смотрело на неё с той же уверенной полуулыбкой, с какой она собиралась войти в кабинет Никитиной. — Как я выгляжу, детка? Скажи честно, без прикрас. Если что-то не так — ещё есть время поправить. Я хочу быть безупречной. Сегодня это важно. Сегодня каждая деталь имеет значение. Каждая пуговица, каждый локон, каждый взгляд. — Секси, малышка, — восхищённо прошептала Матвеева, обходя Ларису по кругу и оглядывая её с головы до ног с той особенной, почти профессиональной придирчивостью, которую она выработала за годы работы с редакторами и издателями. Она поправила воротник её рубашки, чуть ослабив его, чтобы открыть ключицу — ту самую линию, которая, как она знала, действовала на женщин определённого типа безотказно. Её пальцы скользнули по ткани с нежностью, почти лаской, и на мгновение задержались на плече Ларисы — просто чтобы почувствовать её тепло, её уверенность, её силу. Затем она одёрнула рукава, пригладила невидимую складку на спине и отступила на шаг, любуясь. — У тебя такой вид, будто ты пришла сюда не для того, чтобы защитить невинную девушку, а для того, чтобы забрать себе всё, что здесь есть. Включая сердца, умы и, возможно, пару-тройку душ. Эта рубашка... она сидит на тебе так, будто ты в ней родилась. А джинсы подчёркивают всё, что нужно подчеркнуть. И эти каблучки, моя сладкая девочка... Просто запредельный уровень сексуальности и отвал всего, что только можно. Я в восторге. Если бы я была Бобровской, я бы уже сдалась без боя. Сложила бы оружие, отдала бы ключи от кабинета и попросила бы разрешения просто стоять рядом и дышать с тобой одним воздухом. Ты великолепна, Лар. Правда великолепна. Лариса наклонилась к уху писательницы, нежно обняла её и что-то прошептала. Её дыхание было тёплым, пахло мятой и кофе, и Алиса почувствовала, как по спине пробежали мурашки — не от щекотки, а от той особенной близости, которая была только между ними. Той близости, которая возникала между двумя женщинами, прошедшими через ад и выбравшимися из него вместе. Той близости, которая не требовала слов, но находила их — самые точные, самые нежные, самые нужные. Алиса тихонько ахнула, но кивнула в ответ на что-то особенно интимное, что было предназначено только для неё, и тоже что-то прошептала Бариновой на ухо, от чего Лариса на мгновение прикрыла глаза и улыбнулась той улыбкой, которая была только для Алисы. Они обменялись лёгкими, почти невесомыми поцелуями в щёку и захихикали, как школьницы, затеявшие шалость. И в этом хихиканье, в этом обмене шёпотом, в этом моменте абсолютного единения было что-то такое, что делало их непобедимыми. Потому что они были не просто подругами. Они были командой. Они были семьёй. И они знали: что бы ни случилось сегодня, они справятся. Вместе. Как всегда. — Ну всё, удачи, зайка моя, — нежно сказала Алиса, поправляя выбившуюся прядь волос Ларисы. Её пальцы задержались на её виске, и она провела по нему большим пальцем — легко, почти невесомо, как будто стирала невидимую слезинку. — Люблю тебя, детка. Ты у меня самая смелая. И самая красивая. И самая… неотразимая и сексапильная, наверное. Если кто и может соблазнить Бобровскую и заставить её забыть о Веронике — это ты. Только ты. Потому что ты умеешь то, чего не умеет она. Ты умеешь любить. И это твоё главное оружие. Твоя магия. Твоя сила. И я верю в тебя. Я всегда в тебя верю. — Спасибо, малышка, — ответила Лариса с такой же нежностью. Она взяла руку Алисы и на мгновение прижала к своей щеке, как будто хотела запомнить это прикосновение на весь день, унести его с собой, как амулет, как защиту, как напоминание о том, ради чего они всё это делают. Её глаза на мгновение закрылись, и в этом жесте было столько доверия, столько благодарности, что Алиса почувствовала, как к горлу подступает ком. — Я тебя тоже очень люблю. Если вдруг Бобровская начнёт душить, меня она не передушит. Я помню твои конспекты по клинической психологии. Ты ещё, помнишь, рассказывала про всяких абьюзеров-редакторов? Про то, как они манипулируют авторами, как заставляют их верить в свою никчёмность, как ломают их волю, прикрывая её заботой? Так вот, случаи похожие. Бобровская — она просто ещё один абьюзер. А я знаю, как с ними бороться. Не силой — хитростью. Не агрессией — соблазном. Не страхом — любовью. Потому что любовь — это самое мощное оружие. И оно у нас есть. У нас его в избытке. И я собираюсь использовать его сегодня. На полную катушку. — Да, Бобровская, судя по фото, что Катя показывала, красивая, но мразь, — хихикнула Алиса. — Блядь, прям как у Есенина получается. Молодая, красивая дрянь. Только Есенин писал про хороших женщин, которые губили его своей красотой, а здесь — чёрт знает что. Она использует свою красоту не для того, чтобы любить, а чтобы разрушать. Это даже хуже. Это какая-то инфернальная красота, которая убивает. Которая смотрит на тебя холодными глазами и говорит: «Ты — никто. Я — всё». И ты веришь. Потому что она так уверена в себе. Потому что она так безупречно одета. Потому что она — декан, а ты — просто студентка, и никто не встанет на твою сторону, если ты пожалуешься. Так, где может быть Вероника? У неё вроде пара сейчас должна быть. Я её с пары утащу. Как она там выглядит... Рыженькая такая, как Лена Катина из «Тату», в общем. С веснушечками. Так вот, в начале пары процессуалист, как его... Русланов, в общем, уходит из аудитории на десять минут всегда, Катя говорила. Значит, пока его нет, я заглядываю, тырю Веронику с вещами, и мы на час сваливаем. Остальные студенты не заметят сто процентов пропажи. Им настолько похер, что они не увидят. Они вообще ничего не видят дальше своих телефонов. Всё, беги, моя сладкая. Я тоже побежала к своей красавице. Они обнялись ещё раз, как люди, которые знают, что могут никогда больше не увидеться, но верят, что увидятся обязательно, и разошлись в разные стороны. Лариса, показав Алисе сердечко из пальцев, направилась к лестнице, ведущей на третий этаж, где, по словам Кати, находился кабинет Бобровской. Алиса же, послав Бариновой воздушный поцелуй и нарисовав в воздухе сердечко, повернула в правое крыло и направилась к аудитории 217, где через несколько минут должна была начаться пара по процессуальному праву, и где на первой парте, сжавшись в комочек, сидела Вероника Кожина — рыженькая девушка с веснушками, которая ещё не знала, что сегодня её жизнь изменится. Что сегодня кто-то наконец позовёт её с собой, и она пойдёт, потому что больше не может не идти.

***

Проходя по коридору второго этажа, Алиса обратила внимание на проходящего мимо преподавателя с бейджиком «РУСЛАНОВ Руслан Валерьевич». Это был мужчина лет сорока, с усталым лицом и мешками под глазами, в мятом пиджаке, который явно не гладили уже неделю. Он шёл медленно, держа в одной руке стаканчик с кофе, а в другой — стопку бумаг, которые грозили рассыпаться в любой момент. Он выглядел как человек, который давно потерял интерес к своей работе, но продолжает ходить на неё по инерции. Как человек, который когда-то, возможно, мечтал изменить мир, а теперь мечтает только о том, чтобы его оставили в покое и дали спокойно дожить до пенсии. Алиса видела таких людей — в театре, в университете, в жизни. Они были не плохими. Они были сломанными. Системой, которая не прощала инакомыслия. И ей было их жаль. Но сегодня у неё не было времени на жалость. Сегодня у неё была миссия. — Шыктыр мыспэн, Руслан Валерий-кэзбэн (Доброе утро, Руслан Валерьевич), — поздоровалась Матвеева, кивнув преподавателю. Русланов остановился, явно удивлённый тем, что кто-то обратился к нему на безбашмакском, да ещё и с таким уважением. Он поправил очки, сползшие на кончик носа, и оглядел Алису с ног до головы — не с вожделением, а скорее с любопытством, как смотрят на неожиданное явление природы. В его глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание, но он не мог вспомнить, где видел эту девушку раньше. Может быть, на каком-то мероприятии? Может быть, в новостях? А может быть, она просто была похожа на кого-то, кого он знал когда-то, в другой жизни, до того, как стал просто «Руслановым, который уходит на десять минут» — такое прозвище дали ему студенты за привычку начинать каждую пару с того, что он выходил из аудитории и возвращался только через десять минут, когда самые смелые уже успевали списать домашнее задание, а самые отчаянные — сбежать. — Доброе утро, — ответил он по-русски, и его голос был глухим, усталым, как у человека, который давно не спал. Он сделал глоток кофе и поморщился — кофе, кажется, был таким же уставшим, как и он сам. — А вы... — Лаборант, — опередив Русланова, ответила Алиса. Она говорила легко, непринуждённо, и в её голосе не было ни тени сомнения. Алиса знала этот приём — если ты говоришь достаточно уверенно, люди редко задают вопросы. Особенно такие люди, как Русланов — уставшие, замученные, мечтающие только о том, чтобы их оставили в покое и дали спокойно допить свой кофе. — Ассистент Аллы Юрьевны Макаровой. У меня сегодня по олимпиаде разговор с одной из ваших студенток. С Вероникой Кожиной. Она, кажется, у вас на процессуальном праве? Алла Юрьевна просила передать, что это срочно. Олимпиада через неделю, а у Вероники ещё документы не готовы. Вы же понимаете, как это важно. От этого зависит не только её оценка, но и, возможно, её будущее. Алла Юрьевна очень просила не задерживать. Это ведь важнейшая олимпиада. Отбор на национальный уровень. Если Вероника пройдёт — ей светит стипендия, грант, может быть, даже стажировка за границей. Понимаете? — Да, конечно, забирайте, — кивнул Русланов, даже не вникая в суть. Он махнул рукой в сторону аудитории, и в этом жесте было что-то от капитуляции, как будто он сдавался на милость победителя. — Вероника Кожина... Рыженькая такая, с веснушками, сидит на первой парте слева. Вы её сразу узнаете. Она всегда на первой парте сидит. Боится, что, если сядет дальше, то её не заметят. А её и так замечают. Бобровская её постоянно донимает. Не люблю Марину Юрьевну, если честно. Убил бы. Но не могу. Она подруга ректора. А я — просто преподаватель процессуального права. Меня уволят в два счёта, если я скажу хоть слово. Так что я молчу. Как и все. И ненавижу себя за это. Каждый день ненавижу. Потому что я должен защищать студентов. Это моя работа. Это мой долг. А я не могу. Потому что боюсь. Как и все. Как и они. И это — самое стыдное. Стыднее, чем неглаженый пиджак и холодный кофе. Стыднее, чем эти мешки под глазами. Стыднее всего. — Это уже без меня, — хихикнула Матвеева, но её смех был не весёлым, а грустным. — Спасибо, Руслан Валерьевич. И знаете... не ненавидьте себя. Вы не виноваты. Система так устроена. Но иногда находятся люди, которые ломают систему. И сегодня, возможно, один из таких дней. Просто запомните это. И когда-нибудь, может быть, вы тоже решитесь. Когда будете готовы. Когда страх перестанет быть сильнее совести. Когда вы поймёте, что молчание — это тоже преступление. И я верю, что этот день настанет. Для вас. Для всех. Потому что иначе зачем мы всё это делаем? Русланов ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел вслед Алисе, и в его глазах было что-то, чего она не видела — может быть, надежда. Может быть, зависть. Может быть, просто усталость, которая наконец-то достигла своего предела. Алиса не знала. Она уже шла к двери аудитории, и её сердце билось в ритме скорого, почти танцевального шага. Она думала о Веронике — о том, как та сидит сейчас на своей первой парте, сжавшись в комочек, и ждёт очередного удара. Ждёт Бобровскую. Ждёт чудо. И сегодня чудо придёт. В её лице. В лице Алисы Матвеевой. Она подошла к двери аудитории и тихонько её открыла. Заглянув внутрь, она увидела ряды парт, заполненных студентами, которые занимались кто чем — кто-то листал ленту в телефоне, кто-то обсуждал вчерашний матч, кто-то просто спал, положив голову на рюкзак. И только на первой парте слева сидела рыженькая девушка с веснушками, которая смотрела прямо перед собой, как будто ждала, что в любой момент может случиться что-то плохое. Что откроется дверь, и войдёт Бобровская с её холодными глазами и сладким, ядовитым голосом. Что она скажет: «Вероника, задержитесь после пары, мне нужно с вами поговорить». И никто не вступится. Никто не скажет: «Оставьте её в покое». Потому что все боятся. Потому что Бобровская — это власть. А власть, как известно, не ошибается. Даже когда ошибается. — Псс! Вероника! — тихо позвала писательница. — Пойдём со мной, если хочешь жить. Я твой персональный T-800 на ближайший часик. Я не обещаю, что будет легко. Но обещаю — будет по-настоящему. И обещаю — ты не пожалеешь. Потому что после сегодняшнего дня твоя жизнь изменится. Навсегда. Ты готова? Вероника подняла голову и уставилась на Алису расширенными глазами. В её взгляде был страх — тот самый, который она испытывала каждый раз, когда незнакомый человек обращался к ней. Она привыкла, что незнакомцы — это опасность. Что незнакомцы — это те, кто будет её обижать. Что незнакомцы — это Бобровская в разных обличьях. Но Алиса не была Бобровской. Она была женщиной с добрыми глазами и улыбкой, которая не предвещала ничего плохого. И Вероника, сама не понимая почему, ей поверила. Может быть, потому что устала бояться. Может быть, потому что Алиса сказала «T-800», а Бобровская никогда бы не стала шутить такими шутками. Может быть, просто потому, что в голосе Алисы было что-то такое, от чего хотелось ей довериться. Что-то, что говорило: «Я не причиню тебе вреда. Я здесь, чтобы помочь». — К-кто вы? — прошептала Вероника, оглядываясь на однокурсников. Но те были заняты своими делами — кто-то листал ленту в телефоне, кто-то обсуждал вчерашний матч, кто-то просто спал, положив голову на рюкзак. Никому не было дела до рыженькой девушки с первой парты. Как всегда. — И почему вы говорите про «хочешь жить»? Мне угрожает опасность? Или вы шутите? Я не понимаю. Я ничего не понимаю. Вы из деканата? Или вы новая преподавательница? Я вас не знаю. Я никого не знаю. Я только знаю, что мне страшно. Мне всё время страшно. И я не знаю, что с этим делать. Я просыпаюсь ночью и думаю: может, завтра она перестанет? Может, завтра случится чудо? Но чудо не случается. Она приходит снова и снова. И смотрит на меня. И говорит эти слова. И я чувствую себя грязной. Испачканной. Как будто я сделала что-то плохое, хотя я ничего не делала. Я просто есть. И она за это меня ненавидит. За то, что я есть. За то, что я — рыжая, с веснушками, с дурацкой привычкой сидеть на первой парте. За то, что я не могу дать отпор. За то, что я — лёгкая добыча. И это никогда не кончится. Никогда. Потому что она сильнее. Потому что она — Бобровская. А я — никто. Просто никто. — А вот это ты видела? — Алиса продемонстрировала Кожиной свою книгу «Выгодная партия» в мягком глянцевом исполнении. Обложка блеснула в свете ламп, и Вероника уставилась на неё, не веря своим глазам. — Я автор этого романа. Твой любимый роман, между прочим. Ты перечитывала его четыре раза. Я знаю, потому что Катя мне рассказала. Ты цитировала его вслух, когда думала, что никто не слышит. Ты плакала над финалом, когда героиня наконец-то сказала «нет» и выиграла. И ты думала: «Я тоже так хочу. Но я не могу. Я не такая сильная, как она». Но знаешь что? Ты сильнее. Потому что ты — это ты. И сегодня ты это докажешь. Сегодня ты сделаешь первый шаг. Трудный, страшный, но первый. И я буду рядом. Я не оставлю тебя. Обещаю. Вероника уставилась на книгу, и её глаза, ещё секунду назад полные страха, вдруг расширились от изумления. Она смотрела на обложку, на знакомый шрифт, на иллюстрацию, которую рассматривала сотни раз, лёжа в своей крошечной однокомнатной студии, и не могла поверить. «Выгодная партия» была её любимым романом с первого курса. Она нашла его случайно, в букинистическом магазине на окраине Ипинбаса, куда забрела, спасаясь от дождя. Книга была потрёпанной, с загнутыми уголками и чьими-то пометками на полях, но с первой же страницы Вероника поняла: это — про неё. Про девушку, которая боится, что её никогда не полюбят. Про девушку, которая считает себя недостаточно красивой, недостаточно умной, недостаточно смелой. Про девушку, которая в конце концов находит в себе силы сказать «нет» всем, кто пытался её сломать, и становится собой — не идеальной, но настоящей. Вероника перечитывала этот роман четыре раза. Она знала его почти наизусть. И теперь та, кто написал его, стояла перед ней, в аудитории её университета, и говорила: «Пойдём со мной». Это было как сон. Как чудо. Как ответ на молитву, которую она никогда не произносила вслух. — Вы... вы Алиса Матвеева? — прошептала Вероника, и её голос дрогнул. — Та самая? Которая написала «Выгодную партию»? И «Мою любимую мымру»? И «Девушку, которая ждала»? Я... я читала все ваши книги. Все до одной. Я... я не могу поверить. Вы здесь. В ИГУ. Разговариваете со мной. Со мной, Вероникой Кожиной, которую никто не замечает, кроме Бобровской, когда ей хочется поиздеваться. Это... это какой-то сон. Или розыгрыш. Или... я не знаю что. Но если это сон, пожалуйста, не будите меня. Я хочу побыть в нём ещё немного. Хотя бы несколько минут. Хотя бы несколько секунд. Я хочу запомнить этот момент. Потому что, когда я проснусь, я снова буду одна. В своей студии. С этой книгой. И с этим страхом. И ничего не изменится. Никогда. — Не сон, Вероничка, — Алиса улыбнулась, и её улыбка была такой тёплой, такой искренней, что Вероника почувствовала, как страх, который душил её последние месяцы, начинает понемногу отпускать. Как тугая пружина, которую наконец-то начали раскручивать. Как лёд, который тронулся после долгой зимы. — Я настоящая. И книга настоящая. И ты — настоящая. И я пришла сюда, чтобы помочь тебе. Ты, наверное, слышала про Катю Савельеву? Про то, как Бобровская её травит? Так вот, Катя — наша подруга. И мы не можем смотреть, как эта женщина ломает людей. Мы уже помогли Вике Тепловой. Помогли Насте Горыниной. Помогли Маше Карпухиной. Теперь помогаем Кате. И тебе. Если ты, конечно, захочешь. Если ты готова довериться мне. Если ты готова сделать шаг, после которого твоя жизнь изменится. Не обещаю, что будет легко. Но обещаю — будет по-настоящему. Собирайся, побежали. У нас мало времени. Русланов вернётся через семь минут. И Бобровская может пройти мимо в любой момент. Так что — сейчас или никогда. Вероника посмотрела на Алису, потом на книгу, потом снова на Алису. В её глазах, всё ещё полных страха, мелькнуло что-то новое — может быть, решимость. Может быть, надежда. Она схватила рюкзак, бросила туда тетрадь, которую так и не открыла, и встала. — Я готова, — сказала она, и её голос, всё ещё дрожащий, звучал твёрже, чем минуту назад. — Я не знаю, кто вы, кроме того, что вы — Алиса Дмитриевна Матвеева. Я не знаю, что вы задумали. Но я знаю, что больше так не могу. Я не могу каждое утро просыпаться с мыслью, что сегодня она придёт. Что она посмотрит на меня. Что она скажет эти слова. Я не хочу больше быть жертвой. Я хочу быть... я хочу быть как героиня вашей книги. Как та девушка, которая сказала «нет» и выиграла. Вы поможете мне? Вы поможете мне стать ею? — Помогу, — Алиса взяла Веронику за руку, и её пальцы были тёплыми, уверенными. — Обещаю. А теперь — бежим. У нас мало времени. Она потянула Веронику за собой, и они выскользнули из аудитории — никем не замеченные, никем не остановленные. Они бежали по коридору, и их шаги эхом отдавались от стен — как пульс, как сердце, как сама жизнь, которая наконец-то начиналась. И Вероника, прижимая к груди рюкзак и чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле, улыбалась. Впервые за долгое время она улыбалась. Потому что она больше не была одна. Потому что кто-то наконец-то протянул ей руку. Потому что чудо, в которое она перестала верить, всё-таки случилось.

***

Лариса, оглядываясь на третьем этаже, грациозно виляла бёдрами при походке. Она знала, что её тело говорит громче любых слов, и сегодня она намеревалась использовать этот язык в полной мере. Её походка была плавной, текучей, как медленная река, и в ней было что-то от танца — того самого стриптиза, который она когда-то танцевала в клубе «Каприз» на третьем курсе. Тогда она выходила на сцену под приглушённый свет, чувствуя на себе взгляды десятков глаз, и в эти минуты она была богиней. Не потому, что раздевалась, а потому, что владела вниманием. Потому что каждое её движение, каждый поворот головы, каждый взмах ресниц заставлял людей затаить дыхание. И сегодня она собиралась сделать то же самое. Только зрительницей будет одна-единственная женщина, которая ещё не знает, что станет жертвой этого танца. Или, наоборот, его бенефициаром. С какой стороны посмотреть. Её целью был кабинет Анны Никитиной — невысокой, строгой, но справедливой женщины примерно на семь лет старше Ларисы, которая всегда выступала за права студентов и никогда не позволяла себе унижать их. Лариса помнила Анну ещё по МГУ — они учились на одном факультете, но на разных курсах, и иногда пересекались в библиотеке. Анна была из тех редких преподавателей, которые действительно любили свою работу и своих студентов. Она помнила каждого по имени, знала об их успехах и неудачах, и никогда не отказывала в помощи. Именно к ней Бобровская заходила каждое утро — якобы обсудить учебный план, а на самом деле чтобы в очередной раз утвердить свою власть, показать, кто здесь главный. Лариса знала это от Кати, и она знала, что если она хочет встретить Бобровскую, то лучшего места и времени не найти. Лариса вспомнила, как они с Анной сидели на одной скамье в библиотеке, готовясь к экзаменам, и Анна говорила: «Лара, ты знаешь, я хочу быть преподавателем. Но не таким, как все. Я хочу, чтобы студенты меня уважали, а не боялись. Чтобы они приходили ко мне за советом, а не прятались, когда я иду по коридору. Чтобы я могла им помочь». И она стала таким преподавателем. Лариса знала это от Кати. Анна Никитина была одной из немногих, кто не участвовал в травле, не закрывал глаза, не делал вид, что ничего не происходит. Она просто не могла ничего сделать — потому что Бобровская была сильнее. Пока что. Она остановилась у двери с табличкой «Никитина А.С.», поправила волосы, одёрнула рубашку и коротко постучала три раза. Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла Анна Сергеевна, и её лицо, обычно суровое, сейчас выражало крайнюю степень удивления. Она была в простом сером платье, которое делало её похожей на серую мышь, но Лариса знала, что под этим платьем скрывается женщина, способная на многое. Женщина, которая когда-то мечтала изменить мир, а теперь пыталась изменить хотя бы свой уголок этого мира. Женщина, которая не сдалась, несмотря ни на что. И Лариса собиралась дать ей шанс. Шанс стать союзницей. Шанс помочь. — Лариса Вадимовна? — воскликнула Анна. — Вы? Здесь? В Ипинбасе? Я думала, вы в Москве, в аспирантуре... Или уже защитились? Проходите, проходите, что же вы стоите! Можете раздеться, если хотите. Я имею в виду, если вам жарко. Или неудобно. Или... я уже запуталась в словах. Просто проходите. Вы не представляете, как я рада вас видеть! После всех этих лет! Выглядите потрясающе. Совершенно не изменились. Только стали ещё красивее, если это вообще возможно. — Спасибо, Аня, — улыбнулась Лариса, проходя в кабинет и оглядывая его с видом заинтересованного человека. Кабинет был маленьким, но уютным — книги на полках, горшок с геранью на подоконнике, фотография какой-то группы студентов на стене. Лариса остановилась у окна, и солнечный свет упал на неё, очерчивая силуэт, делая её ещё более эффектной. Лучи играли в её волосах, превращая их в золото, и Анна, глядя на неё, на мгновение забыла, как дышать. — Раздеться? Всегда пожалуйста. Я всегда готова раскрыться перед своей самой очаровательной на свете учёной коллегой. Вы же знаете, я никогда не была скромницей. Особенно когда рядом та, кто умеет оценить красоту. А вы умеете. Я помню, как вы смотрели на меня тогда, в МГУ, на моём выступлении. Как будто я была не просто студенткой, танцующей на сцене, а богиней, сошедшей с Олимпа. И этот взгляд я запомнила на всю жизнь. Давайте... Баринова в сопровождении звучащей из колонки на полке Анны песни с нежным вокалом на французском языке потянулась к пуговицам на рубашке и медленно, нарочито неловко расстегнула первую. Её пальцы двигались с той особенной, почти ленивой грацией, которая была её визитной карточкой. Она не торопилась — она смаковала каждое движение, как будто играла на музыкальном инструменте, который издавал не звуки, а чувства. Та же участь постигла вторую, третью, четвёртую пуговицы... С каждой расстёгнутой пуговицей маечка под рубашкой открывалась всё больше, и Лариса видела, как Анна смотрит на неё — не отводя взгляда, затаив дыхание, как будто боится, что это прекрасное видение исчезнет, если она моргнёт. Её губы чуть приоткрылись, на щеках выступил румянец, а руки, лежавшие на коленях, непроизвольно сжались в кулаки. Лариса знала этот эффект. Она видела его сотни раз — и на сцене, и в жизни. И она знала, что сейчас, в этот самый момент, Анна полностью в её власти. Не потому, что Лариса этого хотела, а потому, что это было естественно. Как естественно подчиняться музыке. Как естественно подчиняться красоте. Как естественно подчиняться любви. — О-о-о... — восхищённо выдохнула Никитина, глядя на то, как Баринова двигается в каком-то страстном танце, который, казалось, был поставлен самой природой. Лариса двигалась медленно, плавно, и каждое её движение было как стих, как песня, как молитва. Её бёдра покачивались в такт музыке, руки скользили по телу, и в этом танце было что-то древнее, почти ритуальное. — Лариса Вадимовна, вы... вы прекрасны. Я всегда знала, что вы красивая женщина, но чтобы настолько... Простите, я, кажется, покраснела. Это так неловко. Я не привыкла к такому. Ко мне редко заходят такие посетительницы. Обычно это студенты, которых нужно отчитывать, или преподаватели, с которыми нужно спорить о расписании. А тут — вы. Как видение. Как грёза. Я даже не знаю, что сказать. Я забыла все слова, которые знала. И я, кажется, забыла, как дышать. — Давайте поговорим о вашей магистерской, которую вы писали семь лет назад ещё в МГУ, — промурлыкала Лариса, приближаясь к Анне. Её каблуки стучали по паркету, и этот звук был как метроном, как пульс, как сердце, которое билось в унисон с сердцем Анны. — Я даже цитировала вас в своей работе. И ведь у нас общая тема практически. Я читала вашу работу и думала: «Эта женщина — гений. Она понимает то, что другие только пытаются понять. Она видит суть за оболочкой». И я была права. Вы — гений, Анечка. Мне особенно полюбился параграф, где вы раскрываете, как луковицу, такую тему, как... Давайте лучше на ушко скажу, дорогая моя. Это не для посторонних ушей. Это только для вас. Потому что вы — единственная, кто сможет это оценить. Потому что вы — единственная, кто поймёт. Баринова приблизилась к Никитиной вплотную, так, что их лица оказались на расстоянии нескольких сантиметров. Анна чувствовала её дыхание — тёплое, пахнущее мятой и кофе, — и от этой близости у неё кружилась голова. Лариса нежно и эротично, но уверенно обняла Анну, как самого любимого на свете человека, и со страстью прошептала название темы ей на ухо. Её губы почти касались мочки уха Анны, и та почувствовала, как по телу пробежала дрожь — от макушки до самых пят. Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить, о чём они говорили, но мысли путались, разбегались, как испуганные птицы. Единственное, что она могла сейчас — это чувствовать. Чувствовать тепло Ларисы, её близость, её дыхание. Чувствовать её тело, которое прижималось к ней в этом объятии. Чувствовать её запах — сладкий, цветочный, с нотками мускуса и чего-то ещё, неуловимого. И это было так приятно, так неожиданно, так... правильно. Как будто она ждала этого всю жизнь, сама того не зная. — Лариса Вадимовна, — прошептала Анна, открывая глаза и глядя на Баринову с чем-то, похожим на благоговение. — Вы даже не представляете, как я рада вас видеть. После всех этих лет. После всей этой серости. Вы — как глоток свежего воздуха. Как солнце, которое вдруг выглянуло из-за туч в середине зимы. Я... я, кажется, готова слушать вас вечно. Расскажите мне всё. О себе. О вашей жизни. О том, как вы стали такой... такой ослепительной. Потому что вы ослепительны, Лариса Вадимовна. И я не говорю это как комплимент. Я говорю это как констатацию факта. Потому что вы действительно великолепны. И неотразимы. И я... я, кажется, влюбилась. Нет, не так. Я знаю, что это неправильно. Что мы — коллеги, что вы моложе, что это неэтично. Но я не могу ничего с собой поделать. Вы — как ураган. Вы сметаете всё на своём пути. И я — часть этого пути. И я не хочу, чтобы вы проходили мимо. Я хочу, чтобы вы задержались. Хотя бы на мгновение. Хотя бы на минуту. Хотя бы навечно. — Прямо сейчас я занимаюсь консультацией, скажем так, потерявшихся по жизни личностей. Внештатно, конечно, — игриво сказала Лариса. Она легко, почти невесомо провела пальцем по щеке Анны, и этот жест был интимнее любого поцелуя. Её палец скользнул по скуле, спустился к подбородку, на мгновение задержался на губах — не касаясь их, но так близко, что Анна чувствовала тепло её кожи. — А заниматься танцами, в частности, стрип-пластикой, я не бросила, как вы видите. Вы помните, я долгое время танцевала стриптиз в клубе «Каприз» на третьем курсе. Вы тогда приходили посмотреть на меня, я видела вас в зале. Вы сидели в углу, думали, что вас никто не видит, и смотрели на меня, как на чудо. А я танцевала для вас. Не для публики, не для денег, а для вас. Потому что вы были единственной, кто смотрел не с вожделением, а с восхищением. Я, конечно, показываю себя всегда исключительно с нежной стороны. Со страстной — никогда. Или почти никогда. Зависит от того, кто передо мной. Вот вас, Анечка, я очень сильно люблю и всегда любила. Вы всегда были для меня самой лучшей подругой, даже когда мы не виделись годами. Вы были в моём сердечке. Всегда. И сейчас — тоже. И навсегда. — Лариса Вадимовна... — Анна отступила на шаг, прижав руку к груди, как будто пыталась удержать сердце, которое готово было выпрыгнуть. Её лицо, обычно такое строгое, такое официальное, сейчас пылало румянцем, и в этом румянце было что-то трогательное, почти девичье. — Я не знаю, что сказать. Вы... вы меня так смутили. Я не привыкла к таким... таким откровенным комплиментам. На кафедре меня боятся, студенты обходят стороной. А вы... вы говорите, что любите меня. Что я — ваша лучшая подруга. Я... я даже не знаю, заслуживаю ли я этого. После всего, что было. После того, как я молчала, когда Бобровская травила студентов. После того, как я делала вид, что не замечаю. Я ведь видела. Всё видела. Но я боялась. Боялась, что меня уволят. Боялась, что меня саму начнут травить. Боялась, что останусь одна. А вы... вы, кажется, ничего не боитесь. И я завидую вам. Завидую вашей смелости. Завидую вашей свободе. И ещё... ещё я восхищаюсь вами. И тоже вас люблю. Так же, как восхищалась и любила тогда, в МГУ, когда вы танцевали на сцене во время посвящения в студенты, и все смотрели на вас, затаив дыхание. Вы были такая яркая. Такая живая. Такая... не такая, как все. Я тогда подумала: «Вот человек, который может всё». И не ошиблась. Вы можете всё. И я хочу быть как вы. Хочу научиться не бояться. Хочу научиться говорить «нет». Хочу научиться быть собой. Вы научите меня? Пожалуйста? Я знаю, что уже поздно — мне тридцать четыре, я не студентка, — но я хочу попробовать. Хотя бы попытаться. Хотя бы один раз. — Это всегда пожалуйста, — пропела Лариса. — Приходите как-нибудь в одно место, там... Она не договорила, потому что в этот момент открылась дверь, и в кабинете показалась Марина Юрьевна Бобровская. Она возникла на пороге, как всегда возникала — без стука, без предупреждения, с той особенной бесцеремонностью, которая была её визитной карточкой. Она была высокой, статной женщиной с короткой стрижкой, резкими чертами лица и холодными, оценивающими глазами, которые, казалось, видели всё сразу и ничему не удивлялись. На ней был строгий брючный костюм тёмно-синего цвета, который сидел на ней идеально — она знала, как одеваться, чтобы производить впечатление. И она производила его. Неизменно. На всех. Кроме тех, кто видел дальше внешнего. Кроме тех, кто знал, что скрывается за этим безупречным фасадом. Кроме тех, кто понимал, что её власть — это не сила, а слабость, замаскированная под силу. Лариса знала это. И сегодня она намеревалась использовать это знание. Но сегодня что-то было иначе. Бобровская вошла, и её взгляд, обычно скользящий по людям как по предметам мебели, вдруг замер на Ларисе. И в этом взгляде было что-то, чего Анна никогда раньше не видела. Не холодная оценка, не хищный интерес, а... удивление. И восхищение. И что-то ещё, похожее на жажду. На голод. На тоску, которую она, кажется, сама в себе не подозревала. Как будто она годами шла по пустыне, и вдруг увидела оазис. Как будто она годами жила во тьме, и вдруг зажгли свет. И этот свет исходил от Ларисы. — Анна Сергеевна, вы не заняты? — спросила она с порога, даже не удостоив Ларису взглядом. Её голос был сухим, скрипучим, как несмазанная дверь. — Я хотела обсудить расписание на следующий семестр. Вы, кажется, обещали дать моей группе больше часов по процессуальному праву, но я до сих пор не вижу их в плане. Вы меня игнорируете? Или просто забыли? И то, и другое, знаете ли, неприемлемо. Я не привыкла, чтобы меня игнорировали. — Марина Юрьевна, я... — начала Анна, но Лариса перебила её. — Ой, простите, — сказала она, поворачиваясь к Бобровской. Её рубашка всё ещё обрамляла маечку, которая подчёркивала все изгибы её тела. Лариса знала это. И она знала, что Бобровская это видит. Она видела, как взгляд Марины Юрьевны скользнул по её ключицам, по плечам, по груди, обтянутой тонкой тканью майки, — и задержался. Задержался дольше, чем позволял этикет. Дольше, чем позволяла простая вежливость. Дольше, чем она сама, вероятно, хотела. — Я не знала, что у вас назначена встреча. Мы с Анной Сергеевной старые подруги, не виделись много лет, и я, кажется, злоупотребила её временем. Но когда видишь человека, которого не видел целую вечность, трудно удержаться. Вы, наверное, понимаете. Или, может быть, нет. Может быть, у вас никогда не было таких друзей, встречи с которыми — как глоток свежего воздуха. Таких друзей, ради которых забываешь обо всём на свете. Включая расписание. Бобровская перевела взгляд на Ларису, и в её глазах мелькнуло что-то — не удивление, а скорее интерес. Хищный, оценивающий интерес, с которым она обычно смотрела на новых студенток. Но сейчас к нему примешивалось что-то ещё. Что-то, чего Лариса не ожидала увидеть. Не просто желание обладать, а желание быть замеченной. Желание понравиться. Желание, от которого Бобровская, вероятно, сама отвыкла за годы своей диктатуры. Она оглядела Ларису с головы до ног, изучая рубашку, расстёгнутую на несколько пуговиц и открывающую ключицы и плечи, маечку под ней, джинсы, которые подчёркивали стройные бёдра, — и её губы тронула едва заметная улыбка. Эта улыбка была как трещина в ледяном панцире — тонкая, но многообещающая. — А вы, простите, кто? — спросила она, и в её голосе появились нотки, которых не было, когда она говорила с Анной. Не сухие, не скрипучие, а почти... интимные. Почти… нежные. Как будто она обращалась не к незнакомке, а к давней знакомой, которую не видела много лет и наконец-то встретила. — Я вас раньше не видела в университете. Вы новая преподавательница? Практикантка? Или, может быть, аспирантка? Вы выглядите слишком умной для студентки, но слишком молодой для профессора. Это интригует. И этот наряд... он не совсем соответствует дресс-коду нашего университета. Но знаете что? Я рада этому. Потому что если бы вы были в строгом костюме, я бы, возможно, прошла мимо. А так — я стою здесь и не могу отвести от вас взгляд. Кто вы? Я хочу знать. Я должна знать. Я чувствую, что эта встреча — не случайность. Что вы здесь не просто так. И я хочу понять — зачем. — Лариса Вадимовна Баринова, — представилась Лариса, протягивая руку. — Кандидат юридических наук, практикант-универсал, преподающий в вузах, а также юридический консультант в разных сферах права. Я из Москвы, из МГУ. Приехала сюда по приглашению Анны Сергеевны, чтобы... скажем так, обсудить некоторые профессиональные вопросы. И заодно личные. Потому что, знаете, профессиональное и личное часто переплетаются так тесно, что их не разделить. Особенно когда речь идёт о таких женщинах, как мы с вами. Женщинах, которые привыкли добиваться своего. Женщинах, которые не боятся трудностей. Женщинах, которые знают цену себе — и цену другим. Я слышала о вас, Марина Юрьевна. Много слышала. И, признаюсь честно, была заинтригована. А теперь, когда я вижу вас воочию, я понимаю, что все эти слухи были правдой. Вы действительно великолепны. Даже больше, чем я ожидала. И это... это приятно. Встретить женщину, которая не разочаровывает. Она говорила легко, непринуждённо, но её глаза ни на секунду не отрывались от лица Бобровской. Она читала её, как открытую книгу — видела и хищный интерес, и скрытую за ним неуверенность, и ту особую манеру держаться, которая выдавала человека, привыкшего к власти, но боящегося её потерять. Лариса знала этот тип. Она видела его в Тепловой. В Неверовой. В каждом, кто пытался сломать других, чтобы не сломаться самому. И она знала, как с ними бороться. Не силой — лаской. Не агрессией — соблазном. Не страхом — восхищением. Потому что эти люди, при всей своей жестокости, были голодны. Голодны до признания, до любви, до простого человеческого тепла. И если дать им это тепло — они растеряются. Они не будут знать, что с ним делать. Они привыкли к страху, но не привыкли к нежности. И это — их слабость. — Баринова, — повторила Бобровская, пробуя фамилию на вкус. Она взяла протянутую руку, и её пальцы задержались в ладони Ларисы чуть дольше, чем требовал этикет. Её большой палец невольно погладил костяшки пальцев Ларисы, и она, кажется, сама не заметила этого жеста. Это было так интимно, что Анна, наблюдавшая за этой сценой, покраснела. — Кандидат наук, значит. Из Москвы. Это впечатляет. У нас здесь мало кто может похвастаться таким послужным списком. Особенно среди женщин. Вы очень красивы. А также, должно быть, очень умны. И очень... целеустремлённы. Мне это нравится. Очень нравится. И этот взгляд... вы смотрите на меня так, будто я — не Марина Юрьевна Бобровская, которую боятся все в этом университете, а просто... Марина. Просто женщина. Просто человек. И это... это странно. И приятно. И пугает. Потому что я не привыкла, чтобы на меня так смотрели. Я не привыкла, чтобы кто-то видел во мне человека. Обычно видят должность. Власть. Страх. А вы видите что-то другое. И я хочу понять — что именно. Скажите мне. Что вы видите, когда смотрите на меня? Пожалуйста. Я должна знать. Я должна понять. Потому что если вы видите то, чего я сама в себе не вижу, — значит, я потеряла себя. И мне нужно найти себя заново. И, возможно, вы поможете мне. Если захотите. Если я этого заслуживаю. Хотя, наверное, не заслуживаю. После всего, что я сделала. Но я хочу попытаться. Хочу попробовать. Хотя бы один раз. Она замолчала, всё ещё держа Ларису за руку, и в её глазах появилось что-то, чего Лариса не ожидала — не просто интерес, а почти... уязвимость. Как будто за бронёй, которую она носила годами, вдруг показалась трещина. Как будто она впервые за долгое время позволила себе почувствовать что-то, кроме гнева, презрения и жажды власти. — Стараемся, моя дорогая Мариночка Юрьевна, — соблазнительно улыбнулась Лариса. — Вы тоже очень красивая и неотразимая девушка. Ваш костюм... он сидит на вас безупречно. И эта стрижка — она вам невероятно идёт. Подчёркивает ваши скулы, ваши глазки, вашу... безупречную внешность. Вы выглядите как девушка, которая знает, чего хочет, и не боится этого добиваться. Я уважаю таких девушек. Я восхищаюсь ими. Я хочу быть среди них. И я хочу узнать вас поближе. Не как декана, не как «ту самую Бобровскую», о которой ходят легенды, а как женщину. Как человека. Как Марину. Если вы, конечно, позволите. — Лариса Вадимовна... — Бобровская словно растаяла. Её холодные глаза потеплели, резкие черты лица смягчились, и на губах появилась улыбка — не холодная, не оценивающая, а почти... смущённая. Она отступила на шаг, всё ещё держа Ларису за руку, и в этом жесте было что-то трогательное, почти девичье. Как будто она сама не ожидала, что кто-то может говорить с ней так. С уважением. С восхищением. Без страха. — Я... я не знаю, что сказать. Обычно меня боятся. Избегают. Шепчутся за спиной. А вы... вы говорите со мной так, будто я — обычный человек. Будто я — просто женщина, с которой можно поговорить о пустяках. Это так... непривычно. И так приятно. Вы даже не представляете, насколько. Я отвыкла от этого. От простого человеческого общения. От комплиментов, за которыми не стоит просьба. От взглядов, в которых нет страха. Вы смотрите на меня, и я чувствую себя... живой. Настоящей. Не монстром, которым меня считают, а женщиной. Просто женщиной. И это... это дорогого стоит. Я, кажется, готова провести с вами вечность. Давайте как-нибудь уединимся? И поболтаем. Расскажите мне о Москве. О МГУ. О вашей карьере. Обо всём. Я хочу знать. Я хочу слушать вас. Ваш голос... он как музыка. Как шёпот океана. Как... Лариса Вадимовна, я, кажется, увлеклась. Простите. Со мной такого никогда не было. Правда. Я всегда держу себя в руках. А сейчас — не могу. Вы меня просто околдовали. Вы — колдунья, Лариса Вадимовна. И я, кажется, попала под ваши чары. И знаете что? Я не хочу, чтобы они развеялись. Я хочу, чтобы они длились вечно. Глупо, да? Для женщины в тридцать три года. Но это правда. И я не буду врать. Не вам. Вы заслуживаете правды. — Уединиться? Это можно. Давайте... — Лариса подумала, и в её глазах мелькнул тот самый огонёк, который появлялся каждый раз, когда план начинал работать. — Завтра в лаборантской возле 217-й во время окна или первой пары. У меня есть о чём вам рассказать, как у юриста. В частности, о теме моей магистерской, в которой я также вдохновлялась работами Анны Сергеевны. И, возможно, о чём-то ещё. О чём-то, что вас, я уверена, заинтересует. О чём-то, что заставит вас посмотреть на мир иначе. Потому что мир — он не такой, каким вы его видите. Он гораздо больше. Гораздо сложнее. И гораздо прекраснее. И я хочу показать вам это. Если вы, конечно, захотите. — Захочу, — выдохнула Бобровская, и в её голосе прозвучало что-то, чего Лариса не ожидала — почти мольба. — Обязательно захочу. Я буду ждать. Завтра. В лаборантской. Я приду первой. Я буду там раньше, чем вы. Я буду ждать, сколько потребуется. Только не обманите. Только приходите. Потому что, если вы не придёте... я не знаю, что я сделаю. Я, наверное, этого не переживу. Я слишком долго ждала кого-то, как вы. Слишком долго. Я ждала и думала, что это никогда не случится. А теперь это случилось. И я боюсь. Боюсь, что это сон. Боюсь, что вы исчезнете. Боюсь, что завтра я приду, а вас там не будет. Пообещайте, что будете. Пообещайте мне. Пожалуйста. Я знаю, что не заслуживаю этого. Но всё равно прошу. Потому что вы — мой единственный шанс. Единственная надежда. Единственный свет в этой темноте. И я не хочу потерять его. Не хочу потерять вас. Не хочу. Она замолчала, и в комнате повисла тишина — та особенная тишина, которая бывает, когда кто-то впервые за долгое время говорит правду. Анна, всё это время стоявшая в стороне и наблюдавшая за сценой с раскрытым от изумления ртом, наконец-то обрела дар речи. — Марина Юрьевна, я... — начала она, но Бобровская перебила её: — Потом, Анна Сергеевна. Всё потом. Расписание подождёт. Студенты подождут. Весь мир подождёт. Сейчас я хочу только одного — поговорить с Ларисой Вадимовной. Узнать её получше. Понять, кто она. Потому что она — единственное, что случилось со мной за последние годы. Единственное, что имеет значение. И я не хочу терять ни минуты. Так что, Лариса Вадимовна, до завтра? — До завтра, милая Мариночка Юрьевна, — кивнула Лариса, и в её улыбке было обещание. Обещание, которое она намеревалась сдержать. Но не так, как ожидала Бобровская. Совсем не так. — Я приду. Обещаю. А пока — извините, мне пора. Меня ждут дела. Но завтра... завтра я вся ваша до последнего сантиметра тела. Ждите меня. И помните: я не обманываю. Никогда. Если я обещаю — я делаю. И я обещаю вам, что завтра всё изменится. Всё. Для всех. И для вас тоже. До встречи. Она вышла из кабинета, оставив Бобровскую стоять с раскрытым ртом и прижатой к груди рукой, как будто та пыталась удержать сердце, готовое выпрыгнуть. Анна бросилась за ней и догнала уже в коридоре. — Лариса, что вы делаете? — прошептала она, хватая Баринову за руку. — Вы что, не знаете, кто она? Она же Бобровская! Она же... она же чудовище! Она травит студентов, она домогается до Вероники, она угрожает Кате, она... она опасна! А вы идёте к ней на свидание! Вы с ума сошли? Она же вас... она же может вам навредить! Она же не прощает тех, кто её отвергает! Я знаю, я видела. Два года назад был случай — одна аспирантка ей отказала. Так её отчислили через неделю. По надуманному предлогу. И никто не заступился. Никто. Потому что все боялись. А вы... — Анечка, успокойся, — Лариса взяла её за руку и посмотрела в глаза. — Я знаю, кто она. И я знаю, что делаю. Это не свидание, а так, обычный визит. Мы с моими друзьями уже остановили целую сетку оккультистов-клоноделов. Остановим и Бобровскую. Это вопрос времени. И техники. И немного — любви. Потому что любовь — это то, чего она боится больше всего. И то, что может её изменить. Или, по крайней мере, остановить. Доверься мне. Я знаю, что делаю. Я уже делала это раньше. И у меня получалось. Получится и сейчас. Я обещаю тебе. А теперь — иди, моя сладкая. Целую тебя! Она чмокнула Анну в щёку и пошла по коридору — всё той же уверенной, грациозной походкой, как будто ничего не случилось. А Анна стояла и смотрела ей вслед, и в её глазах была смесь страха и надежды. Страха за Ларису — и надежды, что у неё действительно получится. Потому что если у неё получится, то жизнь в этом университете изменится. И Вероника перестанет плакать в туалете. И Катя перестанет бояться каждой встречи с Бобровской. И она сама перестанет прятать глаза, когда Марина Юрьевна проходит мимо. И всё станет иначе. Лучше. Правильнее. Так, как должно быть. Анна глубоко вздохнула и вернулась в кабинет, где Бобровская всё ещё стояла у двери, глядя в коридор, где только что исчезла Лариса. И на её лице, обычно таком холодном и надменном, было выражение, которого Анна никогда раньше не видела. Растерянность. И надежда. И что-то ещё — что-то, похожее на предчувствие чуда. Или, может быть, на предчувствие катастрофы. Анна не знала. Но она знала одно: завтра всё изменится. И она была готова к этому. Как никогда.