Глава 17. Кадровые перестановки

Педсовет юридического факультета Ипинбасского государственного университета своим решением днём постановил, что секретарём при Любови Васильевне Мельник должна стать Ксения Валерьевна Тарасова, поскольку она по своей методике работы со студентами отличалась от своего отца. Это решение было принято единогласно, и когда Любовь Васильевна зачитала его вслух в переполненном зале заседаний, по рядам прокатился одобрительный гул. Ксения, сидевшая в углу и нервно теребившая край своего пиджака, подняла глаза и не поверила своим ушам. Она, дочь того самого Тарасова, который годами разрушал этот факультет, который платил деньги за травлю студентов, который пытался сделать из неё лесбиянку, — она теперь будет работать здесь. Не как его дочь. Не как его тень. А как Ксения Тарасова — самостоятельная, независимая, свободная. И это было лучшее доказательство того, что прошлое можно оставить позади. Что дети не отвечают за грехи отцов. Что каждый имеет право на второй шанс. Она вспомнила, как вчера ночью не могла заснуть — ворочалась в постели, думая о том, что скажут люди, когда узнают, что дочь Тарасова претендует на должность секретаря. Думала, что её освищут и закидают помидорами, яйцами и чем бы то ни было. Что ей откажут. Что её навсегда заклеймят «дочерью преступника». А вместо этого — аплодисменты. Принятие. Доверие. И это было так неожиданно, так ошеломительно, что она едва сдерживала слёзы. — Ксения Валерьевна, — Мельник повернулась к ней и улыбнулась той самой улыбкой, которая за последние недели стала её визитной карточкой, — улыбкой справедливого декана. — Поздравляю вас. Я знаю, что вы — не ваш отец. Я знаю, через что вы прошли. И я верю, что вы станете отличным секретарём. Лучшим, чем кто-либо мог бы мечтать. Потому что вы знаете цену справедливости. И вы знаете цену прощения. А это — самые важные качества для человека, который работает со студентами. Добро пожаловать в команду, Ксения. Теперь вы — своя. И это навсегда. Ксения встала, и её руки, ещё минуту назад дрожавшие, теперь были спокойны. Она обвела взглядом зал — преподавателей, которые ещё недавно боялись её отца, студентов, которые ещё недавно страдали от его действий, своих новых коллег, которые только что проголосовали за неё, — и заговорила. Её голос, поначалу тихий и неуверенный, постепенно набирал силу, и к концу речи он звенел, как набат, как обещание, как клятва. — Спасибо, — сказала она. — Я знаю, что моя фамилия здесь — не самая лучшая рекомендация. Знаю, что мой отец сделал много зла этому факультету, этим студентам, этим преподавателям. И я не могу исправить то, что он сделал. Но я могу сделать так, чтобы это никогда не повторилось. Я могу быть другой. Я могу быть собой — не дочерью Валерия Тарасова, а просто Ксенией. Женщиной, которая хочет помогать, а не разрушать. Которая хочет защищать, а не нападать. Которая хочет, чтобы студенты, приходя в этот деканат, чувствовали не страх, а поддержку. Я обещаю вам это. Обещаю, что никогда не предам ваше доверие. Обещаю, что никогда не буду такой, как он. И я благодарна вам за этот шанс. За то, что вы увидели во мне не дочь преступника, а человека. Спасибо. По залу прокатилась волна аплодисментов — негромких, но искренних, тех самых, которые бывают, когда люди принимают кого-то в свою семью. Игорь, сидевший в первом ряду вместе с Вероникой и Наташей, поднялся и захлопал громче всех. Он смотрел на Ксению — на эту женщину, которую он знал ещё по НГПУ, которая прошла через ад и не сломалась, — и чувствовал, как его сердце наполняется гордостью. За неё. За всех них. За то, что они смогли. За то, что они выстояли. За то, что они победили. — Бляха, Ксюха, — сказал он, когда она спустилась в зал и подошла к нему, — я помню, как ты в своё время говорила, что боишься своего отца. Боишься, что он сделает с тобой что-то страшное. А теперь ты здесь. Ты — секретарь декана. Ты свободна. И я горжусь тобой. Слышишь? Горжусь. Ты молодец. И твоя фамилия теперь будет значить не «дочь преступника», а «та, кто изменил историю своей семьи». Потому что ты изменила её. Сегодня. Здесь. Сейчас. И это только начало. Дай я тебя обниму, Ксюш. — Спасибо, Игорёк, — Ксения обняла Радаева, и в этом объятии было столько благодарности, столько облегчения, что Игорь почувствовал, как она дрожит. Он гладил её по спине, чувствуя, как напряжение, которое она носила в себе годами, начинает понемногу отпускать. — Ты даже не представляешь, что ты для меня сделал. Когда ты написал мне тогда, когда я рассказала тебе про отца, про дядю Юру, про всё... Я думала, что ты отвернёшься. Что ты скажешь: «Ксюша, ты — дочь своего отца, я не могу с тобой общаться». А ты... ты сказал: «Ксюха, ты — не твой отец. Ты — моя подруга. И я тебя не брошу». И ты не бросил. Ты помог мне. Ты дал мне силы рассказать правду. И теперь я здесь. Свободна. Без страха. Без этого ужаса. И я хочу, чтобы ты знал: я никогда этого не забуду. Никогда. Ты — мой герой, Игорёк. Мой настоящий герой. Спасибо тебе. За всё. — Это не я герой, Ксюх, — Игорь поцеловал её в макушку и отпустил из объятий, но оставил руки на её плечах, глядя ей прямо в глаза. — Это ты герой. Ты выжила. Ты не сломалась. Ты рассказала правду. И ты здесь. А твой отец — в тюрьме. И это — твоя победа. Не моя. Твоя. Запомни это. Всегда. Что бы ни случилось дальше, ты — сильная. Ты — смелая. И ты — часть нашей семьи. Навсегда. Ксения кивнула, не в силах говорить, и только улыбнулась — той самой улыбкой, которая была так не похожа на холодную, презрительную усмешку её отца. Это была тёплая, живая, настоящая улыбка. Улыбка свободного человека. Улыбка женщины, которая наконец-то нашла себя. — Ксения Валерьевна, — подошла к ней Наташа Нечаева. — Можно просто Наташа. Я — начальник отдела внутреннего контроля. И я хочу, чтобы вы знали: если у вас будут какие-то проблемы — с кем угодно, с чем угодно, — приходите ко мне. Я помогу. Я знаю, каково это — быть на плохом счету из-за того, с кем ты работал. Я была секретаршей Бобровской. Два года. И я знаю, как это — когда на тебя смотрят и видят не тебя, а твою начальницу. Но это проходит. Поверьте мне. Проходит. Особенно когда рядом есть люди, которые верят в тебя. А здесь — все верят. Посмотрите вокруг. Посмотрите на этих людей. Они все прошли через ад. И они все здесь. И они все — за вас. Включая меня. Так что — добро пожаловать в семью, Ксения. Теперь вы своя. И это навсегда. — Спасибо, Наташа, — Ксения пожала ей руку, и в этом рукопожатии, крепком и уверенном, было что-то от той новой женщины, которой она становилась. — Я приду. Обязательно приду. И я хочу, чтобы вы знали: я сделаю всё, чтобы быть достойной этого доверия. Всё. Потому что я больше не хочу быть «дочерью Тарасова». Я хочу быть Ксенией. Просто Ксенией. Женщиной, которая помогает студентам. И я ею буду. Обещаю. Как только прибыла аккредитационная комиссия из Витальска для очередной проверки, в университете осталась только верхушка юридического факультета. Остальные уехали кто в Push Start, кто в «Каморку» на Тихоновской. Игорь с Вероникой, Наташей и Ксенией сидели за своим любимым столиком в VIP-зоне. Зал был полон — казалось, сегодня здесь собрались все, кто был причастен к этой долгой, изматывающей войне. И все они были в приподнятом настроении — не просто потому, что всё закончилось, а потому, что закончилось правильно. Справедливо. Так, как должно было быть. — Натусь, — сказал Игорь, глядя Наташе в глаза, — а я обожаю тебя. Ты в курсе? Я чуть в осадок не выпал, когда мне Геля Слепова прислала фотку, где ты в маечке с распущенными волосами на консультации по земельному. Она ещё по моей просьбе загуглила этого ебучего Кузнецова, по базам с реестрами полазила... И этот пидорас, оказывается, работал в Минюсте Ипинбасской области. Он работал там с 2011 года. И угадайте, в каком отделе? В том самом, где когда-то работала наша любимая Вика Теплова. В процессуальном. Он был начальником отдела кадров. И знаете, что он делал? Он фильтровал людей. Он решал, кого взять на работу, а кого — нет. Он набирал тех, кто был лоялен ему. Тех, кто разделял его... наклонности. Тех, кто готов был участвовать в этом синдикате. И когда Тарасов начал свой проект по захвату юрфака ИГУ, Кузнецов уже был готов. У него уже была база. Были связи. Были люди. Они работали вместе все эти годы. Тарасов в ИГУ, Кузнецов — в Минюсте. Один разрушал судьбы студентов, другой прикрывал его с тыла. Это была система. Продуманная, отлаженная, работавшая как часы. И она рухнула только потому, что вы — все вы, — не побоялись дать отпор. А от Аверченко он слился знаете почему, народ? Просто ему предложили встать на путь исправления. Он Лене Катиной нашёл в Москве продюсера, который писать ей аранжи для сольного материала будет. Пошёл в какой-то салон, короче, омолодился. Он в пятьдесят выглядит на тридцать пять теперь. И по телеку ведёт какую-то викторину типа «Кто хочет стать миллионером». Не знаю, как по-безбашмакски, а по-русски — «Кто хочет выиграть миллион». В криминал не лезет. В Минюст не лезет. Игорь усмехнулся и отсалютовал кружкой с чаем, давая понять, что с Кузнецовым тема закрыта — ещё один бывший враг перековался в союзника, пусть и ценой собственного побега из криминала в шоу-бизнес. Зал наполнился гулом обсуждений, но Игорь поднял руку, призывая к тишине. — Натусь, — сказал он, снова поворачиваясь к Нечаевой и беря её за руку. — Я просто хочу, чтобы ты знала: ты — одна из самых красивых женщин, которых я встречал. Не только внешне. Внутренне. Ты прошла через ад, ты молчала два года, ты думала, что ты — соучастница, а на самом деле ты была жертвой. И ты выбралась. Ты позволила себе кричать. Ты позволила себе быть собой. И это — самое сексуальное, что может сделать человек. Поверить в себя. Так что да, я обожаю тебя. И я хочу, чтобы ты это знала. Всегда. Наташа сидела, не в силах пошевелиться. Она чувствовала, как его пальцы сжимают её ладонь, как его большой палец поглаживает её костяшки, и от этого простого жеста у неё кружилась голова. Она вспомнила вчерашний день — как Игорь сказал ей, что она красивая, что у неё шикарные волосы, что она сексуальная. Она тогда заплакала. А сейчас — сейчас она улыбалась. Потому что поверила. Впервые в жизни — поверила, что она действительно красивая. Что она действительно желанная. Что она действительно достойна любви. И это знание грело её изнутри, как маленькая печка в холодную ночь. — Игорюня... — прошептала она, и её голос дрожал от счастья. — Я... я не знаю, что сказать. Кроме того, что я тоже тебя обожаю. За всё, что ты для меня сделал. За то, что ты увидел во мне не «серую мышку», а женщину. За то, что ты сказал мне эти слова. Я никогда их не забуду. Никогда. И я буду стараться быть достойной их. Каждый день. — Ты уже достойна, Натусик, — Игорь поцеловал её в лоб. — Ты всегда была достойна. Просто никто тебе этого не говорил. А я говорю. И буду говорить. Пока ты не поверишь. — Игорёк, — Вероника, сидевшая с другой стороны, потянулась к нему и поцеловала в щёку, — ты сегодня прям в ударе. Раздаёшь комплименты направо и налево. Но знаешь что? Ты прав. Про Наташу. Про Ксению. Про всех нас. И я рада, что ты — с нами. Что ты — наш командир. Наш друг. Наша любовь. Спасибо тебе. За всё. — Это вам спасибо, — ответил Игорь, обводя взглядом столик. — За то, что вы не сдались. За то, что вы верили в меня. За то, что вы были рядом. Без вас я бы не справился. Без каждого из вас. Вы — моя сила. Моя семья. И я счастлив, что мы вместе. Сейчас. Здесь. В этом городе. В этой жизни. И это только начало. Потому что впереди — ещё много всего. Много хорошего. Много правильного. И мы будем делать это вместе. Всегда. В зале появился отец Наташи, Андрей Дмитриевич Нечаев. Это был высокий, статный мужчина лет шестидесяти с густой седой шевелюрой и внимательными, чуть прищуренными глазами, в которых читался жизненный опыт — тот самый, который даётся только годами и испытаниями. Он был одет в строгий, но явно не новый костюм, а в руках держал небольшой букет цветов — скромный, но собранный с такой тщательностью, которая выдавала человека, привыкшего всё делать основательно. Он остановился у входа и обвёл взглядом зал — музыкантов на сцене, студентов и преподавателей за столиками, Игоря с его неизменной кружкой чая в VIP-зоне, — и на его лице отразилась целая гамма чувств: удивление, гордость и что-то ещё, похожее на давно забытую надежду. Наташа, сидевшая в обнимку с Игорем, подняла голову и замерла. Она не видела отца больше года — с тех пор, как он уехал работать по контракту в Кыргбекистан и пропал из её жизни, погружённый в свои дела. А теперь он стоял здесь, в дверях Push Start, с цветами в руках, и смотрел на неё так, будто не мог поверить своим глазам. Она медленно поднялась, не выпуская руки Игоря, и сделала шаг навстречу. — Папа? — прошептала она, и её голос дрогнул. — Ты... ты здесь? Откуда? Как ты узнал? — Наташка... — Андрей Дмитриевич шагнул вперёд, и его глаза, обычно такие строгие, сейчас блестели от слёз. — Мне Ксения написала. Ксения Тарасова. Рассказала всё. Про Бобровскую, про Морозову, про то, как ты молчала два года, как тебя использовали, как ты наконец-то закричала... Про этого парня, — он кивнул на Игоря, — про то, как он поверил в тебя, как он назвал тебя красивой, как он заставил тебя поверить в себя... Я всё бросил и приехал. Первым же рейсом. Потому что я должен был увидеть тебя. Своими глазами. И сказать тебе то, что должен был сказать давно. Я горжусь тобой. Я всегда тобой гордился. Но я никогда тебе этого не говорил. Я был слишком занят. Слишком погружён в работу. Слишком... глуп. Прости меня, дочка. Прости, что меня не было рядом, когда ты нуждалась во мне. Прости, что я не видел, через что ты проходишь. Прости, что я не говорил тебе этих слов. Ты — самая красивая, самая сильная, самая смелая женщина из всех, кого я знаю. И я люблю тебя. Больше всего на свете. Наташа стояла, не в силах пошевелиться. Она смотрела на отца — на его седые волосы, на его усталое, но такое родное лицо, на его руки, сжимающие букет, — и чувствовала, как внутри неё рушится последняя стена. Стена, которую она строила годами. Стена, за которой она прятала свою боль, свой страх, свою тоску по человеку, который всегда был где-то далеко, но никогда — рядом. А теперь он был здесь. Он приехал. Он сказал, что гордится ею. Он назвал её красивой. И от этих слов у неё подкосились колени. — Папа... — прошептала она, и по её щекам покатились слёзы. — Папочка... Ты... ты правда так думаешь? Правда гордишься мной? Даже после всего, что я сделала? После того, как я молчала два года? После того, как я работала на Бобровскую? После всего этого ужаса? — Даже после всего этого, — Андрей Дмитриевич шагнул к ней и обнял — крепко, по-отечески, как обнимал её в детстве, когда она падала с велосипеда и разбивала коленки. — Ты не сделала ничего плохого. Ты была жертвой. Ты боялась. И ты выжила. Ты выбралась. Ты позволила себе кричать. И это — самое главное. Я горжусь тобой. Я горжусь тобой больше, чем кем-либо в своей жизни. И я хочу, чтобы ты знала: я больше никогда не исчезну. Я буду рядом. Всегда. Что бы ни случилось. Обещаю тебе, дочка. — Пап... — Наташа уткнулась лицом ему в плечо и заплакала — не от боли, а от облегчения. От того, что отец наконец-то рядом. От того, что он сказал ей те слова, которые она ждала всю жизнь. От того, что всё наконец-то встало на свои места. Игорь, Вероника, Ксения — все, кто сидел за столиком, — смотрели на эту сцену, и у каждого на глазах блестели слёзы. Потому что это было именно то, ради чего они боролись. Ради чего они прошли через ад. Ради чего они не сдались. Ради вот таких моментов. Когда отец говорит дочери, что гордится ею. Когда прошлое отпускает. Когда любовь побеждает. Игорь поднялся, подошёл к Андрею Дмитриевичу и протянул руку. — Игорь Радаев, — представился он. — Друг вашей дочери. И, как она говорит, человек, который научил её не бояться. Хотя, честно говоря, это она сама научилась. Я только помог. Чуть-чуть. Подтолкнул в нужный момент. — Андрей Дмитриевич, — Нечаев-старший пожал руку Игоря, и его пожатие было крепким, мужским. — Спасибо вам. За то, что вы сделали для моей дочери. За то, что вы поверили в неё. За то, что вы помогли ей стать собой. Я не знаю, как вас благодарить. Вы — настоящий друг. Настоящий человек. И я рад, что Наташа встретила вас. — Ой, дядя Андрей, я так люблю вашу дочь, — с улыбкой сказал Радаев. — Вот серьёзно, Наташа — самая красивая девушка из всех, что я когда-либо встречал. Не только внешне, хотя внешне она — просто богиня. Но и внутренне. Она прошла через такой ад, который не каждому мужчине по силам. Она молчала два года, она боялась, она думала, что она — никто. А теперь посмотрите на неё. Она распустила волосы. Она сняла эту дурацкую серую блузку. Она улыбается. Она смеётся. Она кричит, когда ей больно. Она говорит правду. Она живая. Настоящая. И это самое прекрасное, что может быть в человеке. Она очень красиво рисует, поёт. И целуется она просто великолепно. — Игорюнь, ты меня добьёшь, — хихикнула Наташа. — Я просто люблю тебя, Натусик, — ответил Игорь, и в этих словах было столько, что у Нечаевой-младшей перехватило дыхание. — И я рад, что ты наконец-то в это веришь. Потому что это правда. Ты — самая красивая. Самая сексуальная. Самая желанная. И никто — ни Бобровская, ни Морозова, ни кто-либо ещё — не сможет этого изменить. Никогда. Ты слышишь меня? Никогда. Я это тебе говорю как твой любимый обзорщик, который стал твоим героем за считанные дни. Андрей Дмитриевич переводил взгляд с дочери на Игоря, и на его лице медленно расцветала улыбка — та самая, отцовская, понимающая. Он увидел, как Наташа смотрит на Игоря, как она прижимается к нему, как её глаза светятся тем самым светом, которого он не видел в них уже много лет. Светом счастья. Светом любви. И он понял. Понял всё без слов. Как понимают отцы, которые хотят для своих дочерей только лучшего. И, глядя на Игоря — на этого парня с гитарой и кружкой чая, который прошёл войну, который боролся с оккультистами и клонами, который остановил преступный синдикат, который назвал его дочь красивой, — он понял: лучшего и желать нельзя. — Наташка, — тихо сказал он, — кажется, ты нашла то, что искала. Я вижу, как ты смотришь на него. И я рад. Рад, что ты встретила человека, который видит тебя настоящую. Который ценит тебя. Который любит тебя. Это — самое главное. Всё остальное — работа, карьера, деньги — это всё вторично. А любовь... любовь — это то, ради чего стоит жить. Береги его, дочка. И береги себя. Вы заслужили счастье. Оба. — Спасибо, пап, — прошептала Наташа, вытирая слёзы. — Спасибо тебе. За всё. За то, что ты приехал. За то, что ты сказал эти слова. За то, что ты — здесь. Я так долго ждала этого. Так долго. И теперь... теперь всё хорошо. Всё наконец-то хорошо. Я счастлива. По-настоящему счастлива. Впервые в жизни. И это — лучшее, что могло со мной случиться. — Ну что, команда, — Игорь поднял кружку с чаем, — у нас сегодня двойной праздник. Во-первых, кадровые перестановки завершены. Мельник — декан, Тарасова — секретарь, Нечаева — начальник отдела внутреннего контроля. Юрфак в надёжных руках. Во-вторых, к нам присоединился Андрей Дмитриевич, отец нашей любимой Наташи. И я хочу поднять эту кружку за семью. За то, что мы — вместе. За то, что мы прошли через ад и не сломались. За то, что мы любим друг друга и не боимся об этом говорить. За нас! — За нас! — ответили все хором, и звон кружек разнёсся по залу, как обещание, как клятва, как музыка, которую они слышали в своих сердцах. И Наташа, прижимаясь к Игорю и чувствуя, как отец обнимает её за плечи, улыбалась — той самой улыбкой, которая была её настоящей, живой, свободной. И в этой улыбке было всё: благодарность, любовь, надежда и вера в то, что всё будет хорошо. Потому что теперь они были вместе. Все. И это было самое главное. Самое важное. Самое настоящее. И этого было достаточно. Более чем достаточно. Потому что они были семьёй. И они были дома. — Дядь Андрей, — прервал молчание Череп, — а вы чего раньше Наташку не отговорили от сотрудничества с этой Бобрихой вонючей? Нет, я серьёзно. Вы же отец. Вы должны были видеть, что с ней происходит. Должны были заметить, что она меняется. Должны были приехать и сказать: «Наташа, что ты здесь делаешь? Почему ты работаешь на эту женщину? Почему ты молчишь?». Где вы были, Андрей Дмитриевич? Где вы были эти два года, пока ваша дочь тихо сходила с ума в этой лаборантской? Пока она плакала по ночам, пока она носила эту серую блузку, пока она закалывала волосы в этот дурацкий пучок? Где вы были, когда она нуждалась в вас больше всего? В зале повисла тишина — та самая, неловкая тишина, которая бывает, когда кто-то задаёт вопрос, на который у всех есть ответ, но никто не решается его произнести. Андрей Дмитриевич опустил глаза, и его плечи, ещё минуту назад расправленные, ссутулились, как у человека, который только что получил удар, которого он ждал, но к которому так и не смог подготовиться. Он долго молчал, глядя на свои руки, сжимавшие букет — тот самый букет, который он принёс дочери как символ примирения, но который теперь, под взглядами всех этих людей, казался ему неуместным, почти насмешливым. — Я был в Кыргбекистане, — тихо сказал он. — По контракту. На три года. Я уехал, когда Наташа была на втором курсе. Думал, что она справится. Думал, что она взрослая. Что у неё своя жизнь. Что я ей не нужен. А она... она ничего мне не говорила. В своих письмах, в своих звонках — она всегда была «в порядке». Всегда говорила: «Пап, всё нормально, не волнуйся». Я верил. Я хотел верить. Так удобнее. Так проще. Удобнее думать, что у твоей дочери всё хорошо, чем признать, что ты ей нужен. И я трусливо выбирал удобное. Каждый раз. Два года. А потом Ксения написала мне. Всё рассказала. И я понял, что я — дурак. Последний дурак. И я приехал, потому что больше не могу быть в стороне. Потому что я должен был приехать раньше. Гораздо раньше. И я прошу прощения у всех вас — у Наташи, у Игоря, у каждого, кто защищал её, пока меня не было. Я прошу прощения за то, что я не был рядом. За то, что я не видел. За то, что я молчал, когда она молчала. За всё. И я знаю, что словами этого не исправить. Но я буду стараться. Каждый день. Всю оставшуюся жизнь. Обещаю. Наташа смотрела на отца, и по её щекам снова текли слёзы. Но теперь это были другие слёзы. Слёзы прощения. Слёзы облегчения. Слёзы женщины, которая наконец-то услышала то, что должна была услышать давно. Она встала, подошла к отцу, взяла его за руку и сказала: — Пап, я не злюсь. Правда, не злюсь. Ты здесь. Сейчас. И это — главное. Я люблю тебя. Всегда любила. И я рада, что ты вернулся. Добро пожаловать домой. Добро пожаловать в нашу семью. Потому что теперь у нас большая семья. Очень большая. И ты — её часть. Навсегда.