глава 7

Глава 7

— Всё, — сказал реаниматолог и вытер со лба пот. Движение было усталым, почти механическим. — Фиксируй время смерти. — Он посмотрел на часы: — 21:55. Слова упали в операционную, как камни в воду. Тяжёлые. Безвозвратные. Олег не мог поверить своим ушам. В голове, прямо за глазами, начал закручиваться тугой, болезненный вихрь вопросов: в смысле — время смерти? Как так? Она не может. Она же… Она же только что дышала. — Нет, — единственное, что он смог выдавить. Голос сел, сломался, превратился в хрип. На глазах выступили слёзы — не те, что от усталости, а те, что сжигают изнутри. — Нет. Серёг, Ирина Алексеевна… Она же жива? Да? — Он улыбнулся. Это была страшная, истеричная улыбка человека, который держится за соломинку в ледяной воде. С левого глаза скатилась горячая, отчаянная слеза. Он даже не стёр её. Ирина и Сергей ничего не ответили. Им было нечего сказать. Они просто молча стали покидать операционную. Хлопнула дверь — глухо, как крышка гроба. А он так и остался стоять посреди остывающего света операционной. Смотрел на тело, которое больше никогда не встанет. Марина лежала на столе, бледная, чужая, безликая в этой неестественной неподвижности. Мониторы молчали — ровная зелёная линия, издевательский звуковой сигнал. Он пытался принять тот факт, что её больше нет. Что завтра не будет её голоса. Что его руки больше никогда не сомкнутся вокруг её талии. Что из их будущего вырвали целую вселенную. В груди что-то хрустнуло. Не физически — душевно. Словно треснуло то единственное, что держало его на плаву эти годы. Олег медленно, будто сквозь вату, опустился на колени. Пол был ледяным. Он не чувствовал холода. Он чувствовал только пустоту, которая засасывала его внутрь, как воронка. — Не надо… — прошептал он в тишину. — Верните её. Пожалуйста. Я не умею без неё. Никто не услышал. Только лампы над операционным столом продолжали гореть ровным белым светом — равнодушные, как всё в этом мире. Но вдруг монитор ожил. Сначала слабый писк — робкий, неуверенный. Потом ещё один. А затем — чёткий, ровный, живой. Бух. Бух. Бух. Сердце забилось. Олег поднял голову. Не поверил своим глазам. Слёзы ещё не высохли, но в них уже загорелся новый, безумный, невозможный свет. В этот момент вышедшие Ира и Сергей обернулись. Замерли на пороге. Ирина прижала руку ко рту — у неё задрожали пальцы. — Не может быть… — выдохнула она. Голос дрожал. Такое чудо случается нечасто. Шансы — один на миллион. Может быть, один на десять миллионов. Но иногда — иногда вселенная сжимается до размеров операционной и дарит второй шанс. Брагин улыбнулся сквозь слёзы. По щекам текло, он не вытирал. Он был безумно, отчаянно, почти болезненно счастлив. — Ну что вы стали?! Завели, давайте шить! — крикнул Олег. Голос сорвался, но в нём была жизнь. Доктора кивнули — в знак согласия — и вернулись обратно. Зашуршали инструменты, закапал раствор, ожила суета. Через тридцать минут операция закончилась успешно. Брагин и Куликов выходили вместе. Коридор больницы был пуст, горели тусклые ночные лампы, и шаги гулко отдавались от кафельных стен. — Серёг, — тихо начал Олег. Голос его звучал глухо, как сквозь воду. — Сегодня я пережил то, что пережил три года назад. До мельчайших деталей. Я снова стоял у края, и под ногами была только темнота. — Он остановился, прижался плечом к холодной стене. — Когда у Марины произошла остановка, я почувствовал сзади Ларису. Ты знаешь это чувство, когда чьё-то отсутствие становится тяжелее любого присутствия? Я увидел на месте Марины её. Те же руки, то же лицо. Только тогда… тогда никто не вернулся. — Значит, не один я почувствовал её, — признался Сергей. В его голосе тоже дрожала непролитая боль. — Я очень испугался за Марину. Думал, земля уходит из-под ног. Но с ней произошло чудо. — Он положил руку на плечо Олегу. — Ладно, давай. Я очень устал. Домой хочу, к теплу, к детям. — Давай, Серёг. Я пошёл к Маринке. Посижу, покараулю. — Только ночевать тут не оставайся, — строго, но мягко сказал Куликов. — Спина потом тебя убьёт. Они пожали руки. Разошлись в разные стороны: Куликов — в ординаторскую, Олег — в третью реанимацию. Он зашёл и сел рядом с ней на стул. Марина лежала бледная, с закрытыми глазами, с капельницами и трубками. Такая хрупкая, что казалось — дунешь, и рассыплется. Олег взял её руку в свою. Пальцы были холодными, но живыми. Он прижал их к своей щеке и закрыл глаза. — Даже в таком состоянии ты очень красивая… — прошептал он. Губы коснулись тыльной стороны её ладони. — Только не уходи больше. Пожалуйста. Я без тебя — никто. Ответа не было. Только ровное дыхание и тихое пиканье аппаратуры. Он прислонился лбом к её руке и провалился в тяжёлый, без сновидений сон. Утром Марина проснулась. Сначала она не поняла, где находится. Потолок был чужой, запах — острый, больничный. В голове — густая, как кисель, память: нож, крик, темнота, а потом голоса — далёкие, зовущие её обратно. Когда она окончательно пришла в себя, взгляд упал на Олега. Он спал, согнувшись на её ногах. Рука всё ещё сжимала её пальцы. Лицо — уставшее, с синими тенями под глазами, щетина, волосы спутаны. Такой беззащитный, такой свой. Марина улыбнулась, и тут же на глаза навернулись слёзы — тёплые, благодарные. Она осторожно погладила его по голове. Волосы были мягкими и чуть влажными. В этот момент в палату зашёл Куликов — обход начался с неё, как всегда. — О, Марин, ты проснулась. Отлично, — сказал он, но тут же Марина прижала палец к губам. — Тсс, — выдохнула она. — Не буди. Куликов понимающе кивнул, перешёл на шёпот, поправил капельницу, записал показатели. — Он что, всю ночь тут просидел? — спросил Сергей шёпотом. — Всю ночь, — ответила Марина. — Ну… молодец, дурак. — Сергей покачал головой, но беззлобно. — Ладно, Марина Владимировна, показатели отличные. Можно переводить в палату. Олег зашевелился. Он открыл глаза, мутные, непонимающие. Сел — и тут же скривился: — А-ай! Спина… Чёрт… — А ты не спи на стульях, — назидательно сказал Сергей. — Я ж говорил: едь домой. Нет, блин, герой. — Пошёл ты, — беззлобно огрызнулся Олег, морщась. Серёжа махнул на него рукой и вышел. Он с трудом выпрямился, подошёл к кровати. Сел на край, взял Марину за руку. Посмотрел в глаза — долго, внимательно, будто проверял, действительно ли она здесь. — Ты как? — спросил тихо. — Нормально, — ответила она. — А вот ты… — У тебя была остановка, — перебил он. Голос сел. — Я думал… Я думал, сдохну на месте. — Я знаю, — сказала Марина. — Я слышала. Всё слышала. Как вы… как ты меня звал. Олег погладил её по щеке. Щека была тёплой. Живой. — Я очень сильно люблю тебя, Брагин, — прошептала Марина, и слеза скатилась по виску в волосы. — И я тебя, — ответил он, наклоняясь к ней. Поцелуй был долгим, бережным, как обещание. Они прижались лбами, закрыли глаза. Боль — её физическая, его душевная — отступила. Остались только они и снег за окном. — Смотри, снег пошёл… — выдохнула Марина. — Я обожаю снег, — тихо сказал Олег. — С ним становится спокойно. Кажется, все проблемы уходят. И ты… ты остаёшься. Они смотрели в окно, пока не пришла медсестра переводить Марину в палату. Когда Марину перевели, к ней сразу заглянула Нина. — Привет, раненая моя, — сказала она, входя, и её голос дрогнул. — О господи, привет, Нинуль! — обрадовалась Марина, хотя улыбка вышла слабой. Нина села на край кровати, осторожно обняла. — Ну ты как? Болит? — Болит, — призналась Марина. — Но терпимо. — Рассказывай, как она тебя. И Марина рассказала. Про Лену, про нож из темноты, про крик в коридоре. — Она, видимо, меня ждала. Я подхожу к двери — не вижу её. И тут откуда ни возьмись — она. Пьяная, злая. Начала орать, что я Олега отбила, что я сука и разлучница. Я сказала: давай завтра, ты не трезвая. А она… Марина замолчала, глядя в окно. — А она нож в живот, — закончила Нина шёпотом. — Да. — Вот же тварь. — Ладно, — Марина выдохнула. — Вы моим сообщили, что я только после нового года выйду? — А ты сомневаешься? — улыбнулась Нина. — В тебе — нет. Подруги ещё поговорили о пустяках — о работе, о погоде, о том, какой ужасный кофе в буфете. И Нина ушла, пообещав забежать завтра. Марина пролежала в больнице полторы недели. За окном всё падал и падал снег, город готовился к празднику, а она смотрела на гирлянды на домах напротив и считала дни до выписки. Она рвалась домой. Хотела к ёлке, к мандаринам, к нормальной кровати. Но Олег — её личный тюремщик в белом халате — упрямо оставлял её под наблюдением. — Ты ещё не восстановилась, — говорил он строго. — Я себя нормально чувствую, — возражала она. — А я — твой лечащий врач, и я говорю: лежи. Она злилась, но в глубине души понимала: он боится. Он боится отпустить её даже на шаг. Однажды вечером, когда за окном темнело, а в палате горел только ночник, Марина спросила: — А что с Леной? Олег помрачнел. — От суда ты отказалась. Условка. — А если бы… — Если бы ты заявила — пять лет, компенсация, всё по полной. — Брагин, ты в своём уме? Как я должна была судиться через два дня после операции? — Ладно, — он махнул рукой. — Хватит о ней. И они замолчали. А за окном всё шёл снег. 31 декабря, 23:30 В отделении было тихо и пусто. Только трое дежурных да медсёстры. Пациенты спали или смотрели телевизор. А Марина сидела в своей палате, накинув на плечи больничный халат, и ждала. Она знала, что Олег придёт. Обещал. И он пришёл — в шапке Деда Мороза, с бутылкой шампанского и двумя бокалами. — Деда Мороза ждёте? — спросил он с порога. — Ждём, ждём! — рассмеялась Марина. — Заходи давай. Он поставил бокалы на тумбочку, сел рядом. Пахло от него морозом и хвоей — наверное, забежал домой за ёлочными игрушками, чтобы создать иллюзию праздника. — Ну что, моя ненаглядная, готова встретить этот Новый год со мной? — Готова, — она улыбнулась. — А ты, мой ненаглядный? — Готов, — он поцеловал её. Легко, почти невесомо. Они проговорили полчаса. Обо всём и ни о чём. О том, как хорошо, что она жива. О том, как он боялся. О том, как она слушала его голос в темноте. Стрелки подползли к двенадцати. — Олег, двенадцать! — крикнула Марина. — Ёлки-палки, чуть не проворонили! — он сорвал пробку с шампанского. Разлил по бокалам. Пена побежала по стеклу. Он подал ей бокал. — Загадывай желание, — сказала Марина. — Я всегда загадываю одно и то же, — он посмотрел ей в глаза, и в них отразились огоньки уличных гирлянд. — Быть с тобой. — И я, — прошептала она. А потом добавила: — А ещё я хочу, чтобы у нас с тобой… — Что? — он наклонился ближе. — Ничего, — она улыбнулась загадочно. — Если сбудется — скажу. Дзынь. Бокалы встретились. За окном грохнул салют. Из коридора донеслись крики «С новым годом!». А в маленькой палате, в свете гирлянд, которые Олег тайком прицепил над кроватью, они пили шампанское и смотрели, как снег падает на белый, заснеженный город. И всё было хорошо. По-настоящему. Впервые за долгое время.