Бонус. Простуда.

Дотторе редко болел. За все годы работы в Фатуи он переносил на ногах и переутомление, и лёгкие отравления алхимическими реагентами, и даже однажды — последствия неудачного эксперимента, от которого у обычного человека отказали бы почки. Он просто составлял формулу, принимал лекарство и продолжал работать. Коллеги шутили, что у него иммунитет даже к чуме. Сам он относился к этому как к данности: некогда болеть, слишком много дел. Поэтому, когда однажды утром он не смог встать с кровати, Кара сначала решила, что он шутит. — Очень смешно, — сказала она, стоя в дверях спальни. — Вставай. У тебя обход в госпитале через час. Дотторе открыл глаза — мутные, покрасневшие, с лихорадочным блеском — и прохрипел: — Кажется... я не шучу. Она пересекла комнату в три шага, приложила ладонь к его лбу и тут же отдёрнула руку. — Ты горишь. У тебя температура под сорок. Почему ты молчал? — Думал... пройдёт. — Ты думал, что пройдёт? Ты, величайший ум Тейвата, думал, что температура под сорок «пройдёт»? — Обычно проходила, — слабо возразил он. — Обычно тебе не было триндцати трёх лет, — отрезала Кара. — Лежи. Я принесу лекарства. Она вышла из спальни и направилась в лабораторию. Лекарства... да, у них было много лекарств. Дотторе разрабатывал их для пациентов, для солдат, для всех, кто нуждался. Но для себя — никогда. Он не считал нужным. И теперь она поняла, что даже не знает, что именно ему нужно дать. Жаропонижающее? Отвар от простуды? Что-то от кашля? Кара остановилась посреди лаборатории, окружённая полками с бесчисленными склянками, и впервые за долгое время почувствовала себя беспомощной. — Дыши, — сказала она себе. — Просто дыши. Ты справлялась с Бездной. Справишься и с простудой. Она схватила несколько флаконов — те, что видела в руках Элис, когда сестра лечила простуженных пациентов, — и вернулась в спальню. К её удивлению, возле кровати уже сидела Элис. Похоже, Дотторе успел каким-то образом послать ей сигнал, пока Кара была в лаборатории. Или она просто зашла в гости. С ней это часто случалось — заходила без предупреждения, «просто проведать». — Жаропонижающее, — скомандовала Элис, даже не оборачиваясь. — И отвар ромашки. И мёд. У вас есть мёд? — Где-то был... — На верхней полке, слева, — прохрипел Дотторе с кровати. — За банкой с сушёными травами. Кара и Элис переглянулись. — Он даже больной помнит, где что лежит, — заметила Элис. — Это ненормально, — согласилась Кара. — Я слышу, — донёсся слабый голос с кровати. — Ты должен слышать, — хором ответили обе. Элис взяла руководство в свои руки. Она была профессиональной целительницей, и даже если пациентом был Второй Предвестник Фатуи, её это не смущало. Она измерила температуру, послушала дыхание, задала десяток вопросов и поставила диагноз — острое переутомление, осложнённое вирусной инфекцией. — Ничего смертельного, — резюмировала она. — Но постельный режим. Минимум три дня. — У меня работа... — начал Дотторе. — Подождет. — Пациенты... — У тебя в госпитале работают двадцать целителей. Они справятся. — Но... — Доктор, — Элис наклонилась к нему и посмотрела прямо в глаза, — если ты встанешь с этой кровати раньше, чем я разрешу, я лично привяжу тебя к ней. У меня есть бинты. Много бинтов. Дотторе моргнул. Потом перевёл взгляд на Кару, ища поддержки. Но Кара только пожала плечами: — Она это сделает. Я её знаю. — Это семейное, — подтвердила Элис. — Упрямство у нас в крови. Дотторе закрыл глаза и обречённо вздохнул. Две женщины из одной семьи, объединившиеся против него. Против такого даже скверна Бездны была бы бессильна. --- Следующие три дня превратились в испытание. Не столько для Дотторе, сколько для Кары. Оказалось, что быть сиделкой при больном учёном — задача не для слабонервных. Дотторе не умел болеть. Он не умел лежать без дела. Он не умел принимать заботу, не пытаясь доказать, что он «уже в порядке». На второй день Кара застала его сидящим в кровати с кипой бумаг. Он пытался править какую-то статью, но руки дрожали, и почерк больше напоминал каракули. — Ты с ума сошёл? — Она выхватила бумаги. — Тебе лежать надо. — Мне скучно. — Почитай книгу. Поспи. Посмотри в потолок. Придумай новую теорию магии — но мысленно. Без записей. — Я не умею мысленно. Мне нужно записывать. — Значит, учись. Она забрала все бумаги, все чернила, все письменные принадлежности из спальни. Дотторе смотрел на неё с выражением глубокой, искренней обиды. — Ты хуже Бездны, — сказал он. — Знаю, — она поцеловала его в горячий лоб. — Спи. На третий день ему стало лучше. Температура спала, кашель уменьшился, и он уже мог сидеть, не шатаясь. Но Элис, заглянувшая утром, строго сказала: «Ещё день. Для надёжности». И Кара осталась с ним ещё на день. Они сидели в гостиной перед камином — Дотторе, закутанный в плед, который ему подарил Тарталья, и Кара, читавшая ему вслух книгу. Это было старое издание по истории Тейвата — не самое увлекательное чтиво, но Дотторе слушал, закрыв глаза, и иногда комментировал: — Автор ошибается. Война Архонтов началась на три года позже. — Ты можешь просто слушать? — спросила Кара. — Не могу. Это выше моих сил. — Ты невыносим. — Знаю. Читай дальше. Она читала дальше, и её голос — низкий, с лёгкой хрипотцой — действовал на него лучше любого лекарства. Через полчаса он уснул, привалившись к её плечу. Кара закрыла книгу, поправила плед и сидела неподвижно, боясь разбудить. В камине потрескивали дрова. За окном падал снег. И где-то в глубине дома тихо напевала Элис, готовившая ужин. Кара подумала, что вот это — именно это — и есть то, ради чего стоило выбираться из тьмы. Не великие подвиги, не спасение мира. А возможность сидеть у камина, держать за руку больного учёного и знать, что завтра он снова начнёт спорить, комментировать и нарушать постельный режим. И она была к этому готова. --- — Я здоров, — заявил Дотторе на четвёртый день. — Ты был здоров три дня назад, и посмотри, чем это кончилось, — возразила Кара. — Я совершенно, абсолютно, стопроцентно здоров. Я могу доказать это с помощью алхимического анализа крови. — Ты не будешь делать анализ крови в восемь утра. — Но... — Завтрак, — она поставила перед ним тарелку с кашей. — Ешь. Анализ — после завтрака. И только если я разрешу. Он посмотрел на кашу, потом на неё. — Ты становишься деспотом. — Я учусь у лучших. — У кого же? — У тебя. Он не нашёлся с ответом и начал есть. Кара села напротив и, глядя, как он морщится от каши, вдруг поняла, что улыбается. Просто так. Без причины. — Что? — спросил Дотторе, заметив её взгляд. — Ничего. Просто... ты смешной, когда болеешь. — Я не смешной. Я серьёзный учёный. — Серьёзный учёный, который пытался править статьи с температурой под сорок. Очень серьёзный. — Я не... — Ешь кашу, — перебила она. — Серьёзный учёный. Он пробормотал что-то о «невыносимых женщинах» и «заговоре против науки», но кашу доел. А вечером, когда они сидели в той же гостиной перед тем же камином, сказал: — Спасибо. — За что? — спросила Кара. — За то, что была рядом. За то, что терпела. За то, что не дала мне угробить себя. — Это моя работа. — Это не работа. Это... — он помедлил, подбирая слова. — Это то, что делает жизнь жизнью. Когда кто-то заботится о тебе. Даже когда ты невыносим. Особенно когда ты невыносим. Кара посмотрела на него долгим взглядом. — Я семь лет ни о ком не заботилась, — сказала она. — Семь лет я только разрушала. А теперь... теперь я учусь. Заново. Быть человеком. Быть сестрой. Быть... с тобой. Это трудно. Но ты прав. Это делает жизнь жизнью. — Мы оба учимся, — сказал он. — И, кажется, у нас неплохо получается. — Кажется, да. Она прижалась к нему, чувствуя тепло его тела — уже не горячечное, а нормальное, здоровое. Он обнял её, укрывая пледом. Из кухни донёсся голос Элис: — Я всё слышу! И это очень мило! Но каша на плите, и если вы не придёте через пять минут, я скормлю её снежным лисам! — Она правда это сделает? — шёпотом спросил Дотторе. — Правда, — так же шёпотом ответила Кара. — Тогда идём. Я не хочу, чтобы лисы страдали. — Лисы или ты? — И то, и другое. Но в основном я. Они рассмеялись, встали и пошли на кухню, где их ждала Элис с половником наперевес. Жизнь продолжалась. И она была прекрасна.