Бонус. Дежурная ночь.

Её звали Элис. Когда-то давно, в другой жизни, Кара сама выбрала это имя для новорождённой сестры — ей было два года, и она настаивала, что «Элис» звучит как музыка. Родители согласились, потому что старшая дочь редко чего-то просила. А когда просила — спорить было бесполезно. Теперь Элис было двадцать. Она работала целительницей в главном госпитале Снежной, носила белую форму и собирала волосы в небрежный пучок, из которого вечно выбивались пряди. Пациенты её любили — она умела улыбаться так, что даже самые тяжёлые больные начинали верить в выздоровление. Коллеги уважали — она не боялась ночных смен и никогда не жаловалась на усталость. И никто из них не знал, что её старшая сестра когда-то была самой опасной женщиной Тейвата. --- — Ты опять не спала, — сказала Кара, входя в госпитальную палату. Элис подняла голову от бумаг. Под глазами у неё залегли тени, но взгляд оставался ясным. — Ты тоже, — парировала она. — Я чувствую запах кофе за милю. Сколько кружек сегодня? — Четыре, — призналась Кара. — Врёшь. Минимум шесть. — Пять. — Вот теперь похоже на правду. Кара фыркнула и опустилась на стул рядом с сестрой. В палате было тихо — пациент, пожилой мужчина с заражением скверны, спал после процедуры. Его состояние стабилизировалось, и Элис дежурила возле него уже третью ночь подряд. — Я могу тебя сменить, — предложила Кара. — Ты не целительница. — Я знаю магию Бездны лучше, чем кто-либо в этом госпитале. Если ему станет хуже, я справлюсь. — Дело не в магии, — Элис покачала головой. — Дело в том, что ты тоже устала. Я вижу. Ты думаешь, я не замечаю, как ты трёшь виски, когда думаешь, что никто не смотрит? Кара хотела возразить, но не стала. Врать сестре она так и не научилась. — Ладно, — сказала она. — Давай тогда вместе подежурим. Всё равно не спится. Элис улыбнулась — та самая улыбка, от которой у пациентов теплело на сердце, — и подвинулась, освобождая место на скамье. Они сидели вдвоём в тишине, нарушаемой только ровным дыханием спящего пациента и далёким завыванием ветра за окном. Кара смотрела на сестру и думала о том, как странно сложилась жизнь. Семь лет она пряталась в тени, семь лет делала всё, чтобы Элис никогда не узнала, кем стала её сестра. А теперь они сидят в одной палате, и Элис знает. Не всё — Кара до сих пор не рассказала ей деталей, — но достаточно. И она не отвернулась. — Знаешь, — вдруг сказала Элис, не глядя на сестру, — когда мне рассказали, что ты жива... я сначала не поверила. А потом заплакала. Прямо в коридоре, при всех. Такой позор. — Это не позор. — Знаю. Но я же целительница. Мы должны быть сильными. — Сильные тоже плачут, — Кара помолчала. — Я плакала. Когда увидела тебя на крыльце госпиталя. Ты вышла подышать воздухом и улыбалась снегу. А я стояла за деревьями и ревела как дура. Элис повернулась к ней. — Ты никогда не рассказывала. — Не хотела, чтобы ты знала, как близко я была. Это было до того, как я сдалась. Я просто хотела увидеть тебя. Убедиться, что ты жива. — Я была жива, — тихо сказала Элис. — Но я была одинока. Все эти годы. Я думала, что у меня никого не осталось. — Теперь есть. — Теперь есть, — согласилась Элис и положила голову Каре на плечо. Они сидели так долго. За окном начинался рассвет — бледный, северный, окрашивающий небо в оттенки розового и золотого. Пациент пошевелился во сне, пробормотал что-то и затих. Кара поправила ему одеяло — машинально, даже не заметив этого. — Ты хорошая сестра, — сказала Элис сонным голосом. — Я ужасная сестра. Я бросила тебя на семь лет. — Ты вернулась. Это главное. Кара ничего не ответила. Просто обняла сестру покрепче и закрыла глаза. Через минуту Элис уснула, пригревшись у неё под боком, а Кара ещё долго сидела без сна, глядя на светлеющее небо. Она думала о том, что Элис права. Возвращение — это главное. Не важно, сколько времени потеряно. Важно, что они снова вместе. --- Когда утром в палату заглянул Дотторе, он увидел их обеих спящими на узкой больничной скамье. Кара сидела, откинув голову к стене, а Элис свернулась калачиком, положив голову ей на колени. Обе спали крепко, без сновидений. Дотторе постоял в дверях, не решаясь войти. Потом тихо прикрыл дверь и оставил у порога свёрток — завтрак, завёрнутый в тёплую ткань, и записку: «Не будить. По медицинским показаниям. Дотторе». А сам пошёл в лабораторию, думая о том, что даже самый чёрствый человек может оттаять, если рядом есть те, кто его любит. Он знал это по себе. --- Два дня спустя Элис появилась у них дома с большой плетёной корзиной. — Что это? — спросила Кара, выглядывая из гостиной. — Продукты. И подарок, — Элис поставила корзину на стол и начала выкладывать содержимое: хлеб, сыр, снежные ягоды, какие-то баночки с вареньем. — Вы оба работаете на износ. Кто-то должен следить за тем, чтобы вы не питались одним кофе. — Я питаюсь не только кофе, — возразила Кара. — Дотторе! — крикнула Элис в сторону лаборатории. — Что твоя жена ела сегодня на завтрак? Из лаборатории донёсся приглушённый голос: — Кофе! И, кажется, кусок хлеба! Позавчера! — Я же говорила! — Элис торжествующе посмотрела на сестру. Кара закатила глаза. — Во-первых, он мне не муж. — Ага. Вы живёте вместе, спите в одной спальне и строите друг другу глазки за ужином, но «он мне не муж». Конечно. — Элис! — Что? Я целительница. Я вижу симптомы, — она усмехнулась и продолжила разбирать корзину. — Кстати, о симптомах. Вот, держи. Она протянула сестре маленький свёрток, перевязанный лентой. Кара развернула его — внутри оказался амулет. Почти такой же, как тот, что она носила все эти годы. Деревянный кругляш с вырезанным цветком. Но этот был новым, свежевырезанным, и цветок был другим — не лесная фиалка, а снежный эдельвейс. — Я сделала его сама, — сказала Элис, чуть смущаясь. — Знаю, это глупо. Но тот старый амулет, который я тебе подарила в детстве... он, наверное, давно потерялся. Или сломался. А этот — новый. На удачу. На новую жизнь. Кара смотрела на амулет, и в горле у неё встал ком. — Тот амулет у меня, — сказала она хрипло. — Я носила его все семь лет. Даже когда была... там. Я никогда его не снимала. Элис замерла. — Правда? — Правда. — Кара достала из кармана старый амулет — потёртый, с выцветшей резьбой, но всё ещё целый. — Вот он. Я не могла его выбросить. Он был единственным, что связывало меня с тобой. С нормальной жизнью. С надеждой. Элис взяла старый амулет в руки, провела пальцами по резьбе. — Я помню, как делала его. Мне было шесть. Я порезала палец ножом и ревела полдня. — А я заклеила порез листом подорожника и сказала, что ты теперь — боевая целительница, которая прошла первое ранение. — Я поверила, — Элис улыбнулась. — И решила стать целительницей по-настоящему. — Я знаю. Они стояли посреди кухни, держа в руках два амулета — старый и новый, прошлое и будущее. И молчали. Потому что некоторые вещи не нуждаются в словах. Из лаборатории снова донёсся голос Дотторе: — Если вы закончили трогательный момент, могу я наконец получить завтрак? Здесь человек умирает от голода! — Он не умирает, — громко сказала Кара сестре. — Он просто драматизирует. — Я слышу! — крикнул Дотторе. — Ты должен был слышать! — крикнула Кара в ответ. Элис рассмеялась — звонко, открыто, совсем не так, как смеялась все эти годы одиночества. И Кара, глядя на неё, вдруг поняла: вот оно. То, ради чего она сражалась. То, ради чего выбралась из тьмы. Не великие битвы, не спасение мира. А смех сестры на кухне. — Ладно, — сказала она. — Давай кормить этого невыносимого учёного. А то он правда начнёт есть свои алхимические реактивы. — Они невкусные! — донёсся голос из лаборатории. — Я проверял! Элис прыснула. Кара вздохнула и взяла поднос. Жизнь продолжалась — шумная, нелепая, прекрасная. И это было лучшее, что могло с ней случиться.