Сумасшедшая фанатка

Место: Магазинчик сувениров «Грифа живая касса» --- Пыль. Вездесущая, липкая пыль на дешёвых магнитиках с изображением города, на криво слепленных фигурках голубей, на стеклянных шарах, внутри которых, если встряхнуть, лениво кружился снег. Колет ненавидела эту пыль. Ненавидела запах старого пластика и жадности, исходивший от хозяина — жирного старика Грифа, чья голова росла прямо из плеч, минуя шею. Он сидел в подсобке, пересчитывая выручку, и его дыхание со свистом вырывалось из ноздрей. Касса звякнула. Колет даже не обернулась. Она знала этот звук, знала эту поступь — тихую, почти бесшумную, как у призрака. Эдгар. Он вошёл в свою смену, кутаясь в неизменный серый шарф, хотя на улице стояла духота. Её холодные, вечно ледяные пальцы сжались в кулак под прилавком. Контраст. Его кожа — она знала это, однажды случайно коснувшись — источала сухой жар, как печка. Её же кровь, казалось, остановилась ещё в старших классах. Эдгар. Ему всего шестнадцать. Мысль пульсировала в висках Колет, смешиваясь с душным воздухом магазина. Шестнадцать. А я... я уже сгнила в двадцать четыре. Сгнила так, что черви пируют. Она украдкой бросила на него взгляд. Мешки под глазами, как синяки, бледная кожа без единой морщинки, пустой, отсутствующий взгляд, устремлённый на витрину с брелоками. Он ненавидел этот магазин так же, как и она. Ненавидел шум улицы, крики детей, прилипающих к витрине. В этом они были едины. Но он не был сломан. Он просто был... пуст. Она же была переполнена. Переполнена гнилью, похотью, яростью. Садистка, мазохистка, извращенка, — перечисляла она про себя, расставляя фигурки стеклянных ангелочков. Её белые, коротко стриженные волосы упали на лицо, скрывая безумный блеск в глазах. Для покупателей она была просто застенчивой девушкой с немного странной стрижкой. Никто не видел, как по ночам она чертит мелом пентаграммы, просто чтобы унять дрожь в руках. Никто не знал, что её сны — это бесконечная череда грязных подвалов, чужих потных ладоней и того момента, когда она перестала кричать и просто смотрела в потолок. Смирилась. Пока не увидела его взгляд. Эдгар смотрел на неё тогда, в школьном коридоре — ей было восемнадцать, ему десять. В его глазах не было похоти старшеклассников, раздвигавших ей ноги после уроков. Там было что-то другое. Отвращение? Нет. Недоумение. Жалость. И это оказалось больнее. Она перестала быть податливой куклой в тот же день, решительно сломав нос одному из своих мучителей. Смешно. Меня сломала не боль, а жалость ребёнка. Колет усмехнулась про себя, и улыбка вышла жуткой, растянутой, как у куклы на шарнирах. Я нимфоманка, которая ненавидит прикосновения. Садистка, готовая целовать его следы. Яндере. — Колет, — его голос прозвучал неожиданно. Хрипловатый, низкий для его возраста. Он стоял слишком близко. Её ледяные пальцы инстинктивно дёрнулись к его руке, но она отдёрнула их, обжигаясь о жар, исходивший от его кожи даже через расстояние. — Чего тебе, Эдгар? — её голос был ровным, как линия на кардиограмме мертвеца. Застенчивая маска идеально сидела на лице. — Ты мышей боишься? — спросил он бесцветно, глядя сквозь неё. — Нет, — коротко ответила Колет. Я сама как крыса. Крысы не боятся мышей. — Там в подсобке дохлая. И Гриф орёт, чтобы убрали. Колет улыбнулась. Не той застенчивой улыбкой, а настоящей — острой, как лезвие. Старый жирный ублюдок боится мышей? Даже мёртвых? Это было забавно. Это можно было использовать. Её мысли потекли в привычное русло: манипуляции, запугивание, саботаж. Всё, чтобы защитить эту клетку, в которой они с Эдгаром сидели вдвоём. — Я уберу, — сказала она, доставая бумажное полотенце. Её пальцы чуть дрожали. Не от отвращения — от предвкушения. Прикоснуться к смерти, пусть такой маленькой и жалкой. Бросить её в мусорное ведро на глазах у этого бесшея. Увидеть, как задрожит его второй подбородок. Только попробуй его тронуть, Гриф, — пронеслось в её голове, когда она проходила мимо Эдгара, задев его плечом. Жар обжёг даже через одежду. Только попробуй накричать на него, заставить его работать сверхурочно, дыхнуть на него своим гнилым ртом. Я тебя уничтожу. Я тебя сожру. Эдгар посторонился, давая ей пройти, но его горячая ладонь внезапно сжалась на её запястье. Всего на секунду. Просто чтобы остановить, чтобы она не толкнула дверь подсобки ногой. — Осторожнее, — сказал он всё тем же бесцветным тоном. — Она воняет. Её сердце пропустило удар. Не от слов — от прикосновения. Горячее клеймо на ледяной коже. Он прикоснулся ко мне. Специально. Чтобы предупредить? Зачем ему я? Зачем он проявляет эту чёртову заботу? Единственный, кто вообще проявлял к ней заботу с тех пор, как не стало родителей. Она ненавидела это. Ненавидела его за это. — Я знаю, — прошептала она, высвобождая руку. Её голос дрогнул, маска застенчивой девочки треснула, обнажив бездну безумия в глазах. — Я очень хорошо знаю, чем пахнет смерть, Эдгар. И, в отличие от нашего босса, я её не боюсь. Она скрылась в подсобке, оставив его стоять в окружении пыльных сувениров. Её мысли бились в истерике, пока она смотрела на разлагающееся тельце грызуна. Я уберу эту мышь. Я уберу всё, что тебе мешает. Я уберу всех, кто встанет между нами. Ты мой проект, моя последняя нетронутая игрушка в этом грязном мире. Ты моя маленькая печка, у которой я грею свои мёртвые руки. И однажды, когда ты перестанешь смотреть на меня с этой тупой жалостью, когда ты посмотришь на меня с желанием или страхом, я пойму, что победила. Она завернула мышь в бумагу, брезгливо, но решительно. Улыбка не сходила с её губ. Сегодня был хороший день. Сегодня он коснулся её.