Моё!

Часть 1. Вторжение День начался отвратительно. Колет стояла за прилавком, перебирая холодными пальцами дешёвые брелоки с голубями, когда дверной колокольчик звякнул. Она подняла глаза — и её зрачки сузились в точки. Он. Опять. Фенг. Парень из кинотеатра через дорогу. Высокий, с дурацкой стрижкой, вечно улыбающийся, как гиена. Его форма ещё пахла попкорном и прогорклым маслом. Но хуже всего — его глаза. Они сразу находили Эдгара. Всегда. Безошибочно. Как будто Эдгар был единственным маяком в этом тухлом мире. Смотрит. Смотрит на моего Эдгара. МОЕГО. Мысли Колет закрутились смерчем. Её ледяные пальцы сжали брелок так, что пластик жалобно хрустнул. На людях она была застенчивой девочкой — милой, тихой, слегка странной. Но внутри неё уже закипал котёл. Чёрный, густой, пахнущий серой и старой кровью. — Привет, Эд! — голос Фенга резанул по ушам. Слишком громкий. Слишком радостный. Слишком живой. Эдгар, разбиравший коробку с магнитами, поднял голову. Его вечные синяки под глазами, казалось, стали чуть меньше. Уголок губ — о, нет — дёрнулся вверх. На полмиллиметра. Но Колет заметила. Она всегда замечала. Он улыбнулся. ЕМУ. Не мне. Никогда не мне. Только этой гиене с запахом попкорна. — Здравствуй, Фенг, — тихо ответил Эдгар, поправляя шарф. Его голос — обычно плоский, как линия смерти — стал на долю тона теплее. ТЕПЛЕЕ. ОН СТАЛ ТЕПЛЕЕ ДЛЯ НЕГО. Внутри Колет что-то оборвалось. Не сердце — его у неё не было. Оборвался последний страховочный трос, удерживавший её над пропастью. Она медленно, очень медленно отложила сломанный брелок. Застенчивая улыбка приклеилась к лицу, как маска на похоронах. — Ой, Эдгар, — её голос сочился фальшивой сладостью. — Твой друг? Ты не представлял нас. Эдгар пожал плечами — жест равнодушный, но Колет видела: его горячие пальцы чуть дрогнули, когда Фенг подошёл ближе и хлопнул его по плечу. Прикоснулся. Посмел прикоснуться. — Я Фенг, — парень широко улыбнулся, обнажая зубы. Белые, ровные. Которые я выбью. — Работаю в «Синема-Палас». Эд иногда заходит на последние сеансы. Эд. Он называет его Эд. Он знает, что Эдгар любит тишину последних сеансов. Он знает его привычки. Он узнал их. Изучил. Втёрся. ЗАНЯЛ МОЁ МЕСТО. — Колет, — представилась она, протягивая руку. Ледяную, как труп. Фенг пожал её — и вздрогнул. — Ух ты, холодная какая! — он засмеялся. — Замёрзла? Эд, ты бы шарф свой дал девушке, джентльмен! Девушке. Он назвал меня девушкой. Он думает, что я просто девушка. Он не знает, что я — последнее, что он увидит. Эдгар ничего не ответил. Просто посмотрел на Колет — своим пустым, ничего не выражающим взглядом. Но она знала этот взгляд. В нём было предупреждение. Не тронь его, — говорили его глаза. Только не его. Поздно, — ответила она мысленно. — Слишком поздно, мой маленький горячий мальчик. Из подсобки выполз Гриф — жирный, без шеи, старый, жадный мешок с деньгами. Зыркнул на Фенга, буркнул что-то про «покупателей, а не зевак» и снова уполз считать свои бумажки. Колет даже не взглянула на него. Вся её вселенная сузилась до одной точки: парень в форме кинотеатра, который осмелился встать между ней и её единственным источником тепла. Фенг наклонился к Эдгару — слишком близко, НЕПОЗВОЛИТЕЛЬНО близко — и прошептал: — После смены заходи, я новый хоррор поставил. Только для своих. Только для своих. У них есть «своё». У них есть МЫ, в которое я не вхожу. Колет больше ничего не слышала. Кровь стучала в ушах — ритмично, как барабан шабаша. Сатана, дай мне сил. Дай мне хладнокровия. Я проведу ритуал. Не безвредный. НАСТОЯЩИЙ. Фенг ушёл, помахав рукой. Эдгар проводил его взглядом. Колет проводила Фенга другим взглядом — тем, от которого трескаются зеркала и вянут цветы. Сегодня ночью. Сегодня ночью ты перестанешь существовать. --- Часть 2. Ночь. Хрясь. Квартира Фенга была маленькой, холостяцкой. Пахло пылью и попкорном — он, видимо, таскал его с работы. Колет проникла внутрь легко: замок был смехотворным, а её пальцы — ловкими, несмотря на холод. Ледяные пальцы, которые никогда не трясутся. Вот оно. Его логово. Здесь он смеялся с Эдгаром. Здесь они смотрели фильмы. Здесь он, возможно, касался его. Она прошла в гостиную. На стене — постеры ужастиков. На столике — недопитая кола. На диване — плед, скомканный, тёплый на ощупь. Тёплый. Как Эдгар. Как его руки, которые я не могу держать. Фенг. Фенг-Фенг-Фенг. Даже имя дурацкое. Звучит как звук лопающейся струны. Фьенг. Хрясь. Она повторяла это слово в голове, как мантру. Хрясь. Хрясь. Хрясь. Её губы растянулись в улыбке — не застенчивой, не маске для публики. Настоящей. Безумной. Улыбке греха похоти, улыбке садистки и мазохистки в одном флаконе. Улыбке ЯНДЕРЕ. Молоток она взяла из подсобки Грифа — старый, ржавый, но тяжёлый. Идеальный инструмент. Никаких ритуалов сегодня. Только чистое, первобытное действие. Я не буду молиться Сатане. Я сама сегодня — дьявол. Фенг спал. Разметался на кровати, одеяло сползло на пол. Грудь вздымалась мерно. Живой. Тёплый. Сопит, как ребёнок. Он видит сны. Может быть, об Эдгаре. МОЖЕТ БЫТЬ, О МОЁМ ЭДГАРЕ. Эта мысль стала спусковым крючком. ХРЯСЬ. Звук был мокрым, хрустким, отвратительным и прекрасным одновременно. Молоток опустился на висок — раз, второй, третий. Кровь брызнула на подушку, на стену, на её белые волосы, сделав их алыми. Череп прогнулся. Глаза Фенга распахнулись — на секунду, в последнем, животном ужасе. Он увидел её. Увидел НАСТОЯЩУЮ Колет — без маски, без застенчивости, с окровавленным молотком и безумной улыбкой. — Эд... — выдохнул он. Не позвал. Выдохнул. Как будто звал на помощь. Как будто думал, что Эдгар придёт и спасёт. Он зовёт ЕГО. Даже сейчас. Даже умирая. ЭДГАР МОЙ. — Нет, — прошептала Колет, наклоняясь к самому его уху. Её дыхание было ледяным. — Эд не придёт. Эд мой. Ты — ошибка. Ты — грязь на моей картине. Фенг захрипел. Он был ещё жив — каким-то чудом. Голова превратилась в кровавую кашу, один глаз вытек, но грудь ещё вздымалась. Живучий. Как таракан. Как крыса. Но я упорнее. Она отбросила молоток. Он ей больше не был нужен. Теперь — личное. Теперь — интимное. Колет медленно, почти ласково, провела ледяными пальцами по его подбородку, оставляя алые полосы. Затем по кадыку. Затем ниже — туда, где билась сонная артерия. Билась слабо, но всё ещё билась. Тук-тук-тук. Как барабан. Как сердце Эдгара, которое однажды будет биться только для меня. — Ты думал, что заберёшь его у меня? — её голос был нежным, как у матери, поющей колыбельную. — Думал, что твои дурацкие фильмы, твой смех, твои прикосновения заменят меня? Я была с ним, когда ты ещё пускал слюни в своей кроватке. Я видела его взгляд. Я ГРЕЛАСЬ о его тепло, когда ты был НИКЕМ. Её ногти — длинные, ухоженные, острые как скальпели — впились в его шею. Не просто проткнули кожу. НЕТ. Она медленно, с наслаждением, проталкивала их сквозь плоть, мышцы, сосудистые пучки. Кровь хлынула фонтаном, заливая её руки до локтей. Горячая. Чужая. Не такая, как у Эдгара. У него кровь горячее. Я знаю. Я чувствовала. Вот так. Насквозь. Чтобы он никогда больше не дышал. Не говорил. Не смотрел. Ногти вышли с другой стороны шеи — она буквально пробила его горло насквозь. Разорвала трахею, пищевод, артерии. Фенг дёрнулся в последний раз и затих. Его остекленевший глаз уставился в потолок, но Колет показалось, что он всё ещё смотрит на неё. Обвиняет. Смотри. Смотри, что бывает с теми, кто трогает моё. Она вытащила пальцы. Медленно. Со сладким, чавкающим звуком. Поднесла их к лицу, разглядывая в лунном свете. Красные. Блестящие. Тёплые. Я провела ритуал. Жертвоприношение. Сатана доволен. Я довольна. Она наклонилась к мёртвому лицу, почти касаясь губами его разбитого лба: — Ты никто. Ты просто помарка. Эдгар — мой. Всегда был. Всегда будет. Даже если он пока этого не знает. Колет выпрямилась, поправила окровавленные волосы, одёрнула кофту. Завтра она снова наденет маску застенчивой девочки. Снова будет расставлять пыльные сувениры под свистящее дыхание Грифа. Снова будет украдкой смотреть на Эдгара и греть свои ледяные руки о его невидимое тепло. Но сегодня. Сегодня она была собой. Настоящей. Единственной. Эдгар. Твой шарф. Твои горячие пальцы. Твои пустые глаза. Твои синяки. Твоя жизнь. ВСЁ МОЁ. И никто — НИКТО — больше не встанет между нами. Она ушла через чёрный ход, растворяясь в ночи, оставляя за спиной кровавый натюрморт. На губах играла улыбка. В голове — тишина. Приятная, звенящая тишина удовлетворения. Хрясь.