Часть 1. Гайд-парк, мороженное и белки.

Весна в Лондоне случалась между делом. Не объявляла о себе, просто однажды воздух менял запах, и ты понимал, что зима как-то незаметно сдалась. Гермиона ушла из Министерства сразу после обеда. Не потому что было нечего делать — дел всегда хватало. Просто в какой-то момент она посмотрела в окно, увидела, что небо наконец перестало быть серым, и решила, что отчёт подождёт до завтра. Уходя, она столкнулась в коридоре с Джоном Пембертоном из Отдела Магической Торговли, приятным полным мужчиной с мелкими тёмными кудряшками и красными щеками. Он пошутил что-то про «с каких пор это она не ночует на работе» и посмотрел ей вслед с видом человека, который был бы не против составить ей компанию, а затем вернулся к бумагам. Она вежливо улыбнулась на его слова, но не стала объясняться. В парк она зашла без плана, просто решила прогуляться, а не сразу нырять в подземку и ехать домой. Аппарировать Гермиона не любила почти так же сильно, как и летать, поэтому часто пользовалась маггловским транспортом. К тому же, жила она тоже в маггловском квартале, чтобы было проще звать в гости родителей и друзей из университета, в который она поступила, после того, как с учёбой в Хогвартсе было покончено. Да и последние её отношения тоже были с магглом, которому она, правда, даже не успела рассказать о том, что она ведьма, так быстро они разбежались. Он был неплохим парнем, но в какое-то светлое утро она просто поняла, что он не тот, и что она никогда не сможет его полюбить, так, как надо, так, как об этом пишут поэты, так, как она сама мечтала. Но сегодня ей и одной было замечательно. Солнце грело плечи, а торопиться было некуда. Она нашла скамейку у старых лип, вытянула ноги и достала из сумки книгу. Не рабочую. Совсем не рабочую. Слева, на газоне ближе к деревьям, чем к дорожке, кто-то стоял. Она заметила краем зрения, когда садилась — мужчина, молодой, спиной к ней. Единственный, кто не шёл через парк, а просто с интересом что-то рассматривал не то в траве, не то на стволе каштана. Рыжий. Что-то в том, как он стоял, руки в карманах, плечи расслаблены, показалось знакомым, но она не стала додумывать. Мало ли рыжих в Лондоне. Не все из них Уизли. Она открыла книгу. Ветер перевернул страницу. Солнце легло на щёку, она не возражала, заметила только, что оно было неожиданно тёплое для апреля, почти неприличное. Она прочитала пару страниц, а потом кто-то сел рядом. Не на край скамейки, а ближе — так, как будто ему тут есть место. Она не подняла голову. Просто интереснее было так: сидеть и не знать. Слышать, как он устраивается поудобнее, чувствовать чужое присутствие в пределах досягаемости, и не торопиться это прерывать. Она перевернула страницу. Мужчина молчал. Это было неожиданно приятно — когда кто-то садится рядом и не считает нужным немедленно заполнить пространство словами. А потом она всё-таки подняла взгляд. Он смотрел на неё — прямо, почти нагло, с улыбкой, которая была слишком довольной и слишком искренней, чтобы назвать его нахалом. Фред Уизли. — А я всё думал, поздороваешься или нет, — сказал он. — С тех пор, как мы взрослые, это стало сложнее — подойти и сказать «привет», да? — Мерлин, Фред. Как давно ты меня заметил? Я думала, узнала тебя там, с белками, но решила — мало ли рыжих в Лондоне. — Гермиона искренне улыбнулась и закрыла книгу. — Ах и да, привет! — Я тебя с самого начала узнал. У тебя есть этот вид… — Он неопределённо покрутил рукой в воздухе. — …в общем, привычка читать так, будто книга скажет что-то не то и ты подашь на неё в суд. Его глаза засмеялись, заставив появиться мелкие морщинки в уголках. — А я, между прочим, за белками следил по делу. Там одна пыталась украсть у ребёнка мороженое. Я был на стороне белки. — Надеюсь, белка не победила? — нахмурилась Гермиона. — Это же вредно для них. Сахар, красители… Фред посмотрел на неё, ожидая, когда до неё дойдёт. Она сама услышала себя со стороны и тряхнула волосами. — Чёрт, уже говорю как Перси. Похоже, я слишком много времени провожу с серьёзной частью вашей семьи. Но это же не моя вина, что все законопроекты проходят через его редактуру. — Слишком много времени с Перси… — Он чуть наклонился к ней, чтобы заговорщически проговорить вторую часть своей фразы, будто это секрет. — …и белки с мороженым становятся угрозой общественной безопасности. — Слишком много времени с тобой — и люди становятся угрозой общественного порядка. Зато белкам я бы точно выбила право на апелляцию. Прецеденты есть. — Охотно верю. — Он откинулся на спинку скамейки, посмотрел на неё с лёгким прищуром. — Ты изменилась. В хорошем смысле. Или просто стала… собой. — Спасибо. Ведь это был комплимент? — Был. — А ты вот не изменился, — сказала она. — И это тоже комплимент. — Я пытался. — Зачем? — Гермиона посмотрела на него с искренним удивлением. — Ты же сам говорил, что вы с Джорджем — вершина эволюции Уизли, а всё что было после — эксперимент природы. — Это правда. Я так говорил. Когда-то… Ведь мы с Джорджем — доказательство, что хаос можно патентовать. Он подмигнул ей, а затем замолчал, сцепил пальцы, и что-то в этом жесте было непохоже на него обычного. Взгляд ушёл вперёд, туда, где белка снова подбиралась к соседней скамейке. — Но потом мы открыли филиал в Хогсмиде, Джордж женился и стал пить кофе без сахара. — Он тоскливо вздохнул. — Без сахара, Гермиона. Добровольно. А я слежу за белками и думаю, это с ними всеми что-то не так, или со мной? Гермиона задумалась. Фред никогда не был с ней так откровенен. Это льстило, но и немного беспокоило, хотя… может, всему виной был апрель? — Может, если работает — не стоит ничего менять? — Может, — он внимательно посмотрел на Гермиону, оценивая её ответ. — Жаль только, что заниматься всем этим одному бывает скучно. — А скучно тебе каждой весной, или только когда начинаешь понимать, что тридцать уже близко? — прищурилась Гермиона, надеясь, что шутка не прозвучит грубо. — Слушай, в мою защиту — для кризиса среднего возраста я хотя бы неплохо выгляжу. — Усмехнулся Фред, бросив на неё ленивый взгляд из-под неприлично длинных для мужчины ресниц. — Но, возможно, мне всё-таки не стоило подсаживаться к человеку, который умеет так элегантно намекнуть, что у меня жизнь пошла под откос. Он смотрел на неё ещё секунду, а потом перевёл взгляд на книгу у неё на коленях. — Досье по домовым эльфам взяла домой дочитать? Или это про кентавров? Над чем ты сейчас работаешь? — Это не по работе, — зарделась Гермиона и рефлекторно накрыла обложку рукой. — Ты действительно заслужил небольшой апдейт, если думаешь, что я всё ещё сплю с носом в учебниках. Она оставила книгу на коленях, но слегка сдвинула в его сторону — не уверенная до конца, стоит ли показывать. Фред приблизился, чтобы рассмотреть обложку. На ней была изображена молодая брюнетка с длинными волосами и пухлыми губами. Она стояла у канала, а напротив — мужчина в соломенной шляпе, в свете фонаря, с розой в руке. Рукава рубашки закатаны, мышцы рук обозначены так, что вопросов не оставалось. На заднем плане угадывалась вода, черепичные крыши и всё остальное, что бывает в Италии. — Ого. — Он выпрямился и улыбнулся: у глаз собрались мелкие складки, которые появляются только от настоящего смеха. — Если тут и есть сирены, то явно не те. Фред взял протянутую книгу в руки и пробежал глазами синопсис. — Ты знаешь, если бы я увидел это у тебя на шестом курсе, я бы решил, что ты под Империусом. — И добавил чуть тише: — Хотя ты краснеешь точно так же, как тогда, когда я спрашивал про твои внеучебные интересы. — Это потому что тогда их не было, — честно и слегка недовольно сказала Гермиона, качнув головой. — Было только спасение мира и учёба. Не все из нас рождены, чтобы веселиться. Она следила за тем, как Фред заинтересованно листает страницы, и решилась ответить откровенностью на откровенность. — Я иногда думаю, что было бы неплохо быть чуть-чуть более похожей на вас с Джорджем. — Аккуратно, будто пробуя холодную воду носочком ноги, сказала она. — Чтобы обсудить влечение Стеллы к её доставщику пиццы, и её начальнику, и её соседу, и её любимому шеф-повару в ресторане, где ей предстоит подняться от поварёнка до су-шефа, было бы так же легко, как поговорить о мороженом. Фред слушал её так, будто она только что зачитала заклинание со словами «обнажённый» и «прямо сейчас». Он приподнял бровь, не веря в происходящее, резко выпрямившись, как будто гермионина тирада только что активировала где-то внутри него какую-то кнопку. — Про тогда мне ясно, а сейчас? С кем бы хотела быть — поварёнком или доставщиком? — А сейчас, — она забрала книгу обратно, — Стелла встречает гондольера в Венеции. Они даже не говорят на одном языке. Но почему-то именно это и держит. Она посмотрела на слегка недоумённое, но ехидное лицо Фреда. — Это серия. Она всегда с разными. Не со всеми сразу. — Уточнение принято. Я рад, что ты не поддерживаешь полигамную Стеллу слепо, а с оговорками. Хотя, если тебе не так легко обсуждать влечение, как мороженое — это не значит, что мороженое перестаёт быть вкусным или что его стоит перестать есть. — Он опёрся локтем о спинку скамейки. — Иногда его просто приятно держать в руках. Фред явно пытался сдержать самодовольную улыбку, но получалось плохо: не каждый день получается ввернуть столько иннуэндо в одну фразу, пусть и в разговоре с Гермионой Грейнджер. Особенно в разговоре с Гермионой Грейнджер. Она перевела взгляд с деревьев парка на соседнюю улицу. — Мы так часто сказали «мороженое», — сказала она, — что я уже захотела. Он встал, легко расправил плечи и протянул ей руку. — Пошли. — Куда? — оторопело протянула Гермиона и тут же встала. — Как куда? Угощу тебя. Или это запретная территория? — Я люблю фисташковое, — просто ответила она, одёрнув юбку. — И раз ты угощаешь — я хочу гору сливок. И я знаю, что ты думаешь, что когда я говорю гору, я имею в виду много. Нет. Я имею в виду именно гору. Со склонами. — У тебя была тяжёлая неделя? — У меня была неделя, после которой я закончила досье о расселении болотных кикимор Великобритании, — сказала она. — В количестве, достаточном для поддержки маггловской мифологии о магических существах. У ближайшего киоска Фред заказал с таким видом, будто выполнял ответственную миссию. Гермиона приняла рожок, огромный, увенчанный сливками, и посмотрела на него с лёгким сомнением. — Кажется, я об этом пожалею. — Разумеется, — согласился он, забирая своё, малиновое сорбе, не уступавшее в размерах её конструкции. — Всё, что по-настоящему вкусное, всегда с лёгким привкусом раскаяния. Они вернулись в парк — не на ту же скамейку, а дальше, туда, где дорожка уходила под старые лондонские платаны. Гермиона попробовала сливки и зажмурилась. Мороженое таяло быстрее, чем она успевала их слизывать. Она упрямо не сдавалась. — Удивительно, как ты можешь вызывать страх у чиновников Министерства и одновременно умудряться выглядеть… совершенно побеждённой каким-то мороженым. Тебе бы в отдел иллюзий. Никто бы не поверил, что у тебя на столе лежит досье по расчленению… простите, расселению кикимор. — Я подумаю. — Прищурилась Гермиона, расправившись со сливками. — Но только если ты согласишься работать в отделе магических провокаций. — Если ты ещё не поняла, я и есть этот отдел. Фред покачал головой, а затем добавил спокойнее, но всё ещё с лёгкой улыбкой. — Серьёзно, Гермиона. Я скучал по этим разговорам. Гермиона наконец оторвалась от своей холодной добычи. — Хочешь лизнуть? Фред прищурился — с той театральной серьёзностью, с которой взвешивают важные решения. — Вот уж никогда не думал, что ты предложишь первой. — Фред, — поморщилась Гермиона, но улыбка уже тенью отразилась на лице, — это было так банально, что даже как-то слишком легко для тебя. Иногда мороженое — это просто мороженое. Он взял её рожок, покрутил в пальцах. Затем высунул язык и демонстративно лизнул сверху донизу, не отводя взгляда. Через секунду он уже протягивал его назад Гермионе с самым невинным выражением лица. — Твоё мне понравилось больше. Можешь попробовать и сказать, как тебе мой рожок. И добавил тише, почти себе: — Хотя если честно, я и сам не уверен, что именно ты сейчас попробуешь. Она проигнорировала его слова, хотя явно не могла их не услышать, взяла мороженое из его рук, аккуратно откусила и медленно дала растаять во рту. — Ты официально на скамье запасных. За две плоские шутки с подтекстом. — Она покачала головой. — Но я рада, что тебе понравилось. Это лишь подтверждает совершенность моего выработанного годами вкуса. Фред безропотно принял рожок назад, с видом человека, который признаёт справедливость наказания, но глаза смеялись. Они пошли дальше, дорожка уходила куда-то в сторону пруда. Гермиона доедала своё мороженое, Фред своё. — Так вот почему ты ходишь одна в парки, — сказал он. — У тебя просто слишком высокие стандарты. Даже к десертам. — Может, это у всех остальных они слишком низкие. Я, например, не согласна мириться с тем, что не подходит — не важно по вкусу, качеству или… Она окинула его взглядом сверху вниз. — Другим критериям. Она отвернулась первой — просто двинулась дальше по дорожке. Настроение у неё было хорошее, и это чувствовалось даже в походке, лёгкой и чуть пружинистой. Он пошёл рядом. — Как Анджелина? Как малыш Фред? — Андж держит всех в кулаке — с любовью, но твёрдо. Малыш Фред уже не совсем малыш, но характер прежний. Сегодня устроил спектакль про то, почему в доме всего три вида печенья. Джордж горд. Я в ужасе, что скоро он заменит меня в магазине. Гермиона улыбнулась. — Мне жаль, что мы так редко видимся. Надо чаще. — Надо, — согласился он. — Просто… ну ты знаешь, как это бывает. Он прищурился, глядя на солнце, и добавил, не пытаясь шутить или оправдаться: — Мы все после войны стали мастерами откладывать важное. Гермиона почувствовала странную синхронизацию с чувствами Фреда и замолчала. Просто хотелось разделить эмоцию и побыть рядом. Послушать, как птицы радуются весне, вместе с ними, вспомнить, что всё это была заслуга тех, кто вместе с ними бился в войне, да там и остался навсегда. Несколько шагов они прошли без слов — просто рядом, в одном ритме, в одной весне. Пахло цветущей акацией и влажным асфальтом после недавнего дождя. Где-то рядом смеялись дети, кто-то заиграл на губной гармошке — неровно, но старательно. — Ты тоже это чувствуешь? — тихо спросил он. — Как будто не надо ничего делать или говорить. Можно просто быть. Он чуть пожал плечами: — Редкое чувство. У меня почти никогда не получается его поймать. — Я не всегда такая многословная, как сегодня. Если поговоришь со мной чаще, заметишь, как много пауз появится. Я не из тех, кто легко находит тему для разговора. Обычно, — стушевалась она. — Сегодня какой-то волшебный день, исключение. Даже солнце… Она зажмурилась, раскинула руки и крутанулась на месте. — В начале апреля в Лондоне, вместо дождей — кажется магическим. Фред остановился, чуть отстав, чтобы посмотреть, как она кружится. Ладонь чуть дрогнула, будто хотел дотронуться до неё, но не стал. — Мне нравится эта реальность, — заметил он с ленивой полуулыбкой. Он приблизился на шаг и, чуть склонив голову, добавил: — Особенно если она включает в себя тебя, кружащуюся на газоне, будто ты главная героиня весеннего выпуска Ежемесячника для ведьм. Только без ретуширующего заклинания. Гермиона остановилась, и уголки её губ дрогнули. — Ну хорошо, что не пошутил про Здоровье Мага или Игривого Колдуна. На их обложку меня бы точно не взяли. Фред расправил плечи, приподнял брови, будто собирался возразить — с пафосом и театральной интонацией, — но остановился, разглядывая её лицо, улавливая, как солнце скользит по скулам и тени играют в завитках волос. — Ну вот опять, — сказал он мягко, без иронии. — Гермиона Грейнджер против Гермионы Грейнджер. Ты всегда так уверенно знаешь, что тебя не возьмут, даже если очередь стоит. Он чуть улыбнулся, уже спокойнее, ближе: — На обложку бы и не пошла, а вот статьёй для неё быть вполне могла бы. Такой, которую хочется перечитать. — Не взяли бы, — мрачно объяснила Гермиона, — потому что если бы предложили, то брать бы меня уже было некому. Это всё какая-то эксплуатация ведьм как объектов желания. Если бы я не была занята правами эльфов, я бы посмотрела, что можно сделать, чтобы права работников структуры были защищены так же хорошо, как и тех, кто их нанимает. Фред фыркнул, не от насмешки, а от восхищения этой идеально гермионовской тирадой. Он даже слегка качнул головой, будто поднимал бокал за её речь. — А если серьёзно… Знаешь, мне кажется, тебя не взяли бы только в одном случае: если бы боялись, что читатели влюбятся не в картинку, а в саму тебя. Он покосился на неё — и тут же добавил: — Но вообще, теперь мне обидно за Игривого Колдуна. Чем они перед тобой так провинились? Гермиона махнула рукой. — Я даже не хочу вдаваться в подробности. Выбор, конечно, за тобой — хранить засаленные выпуски под кроватью, где чья-то уже бабушка в двадцать лет улыбается с движущейся картинки, или… О, нет, теперь у меня в голове образ, что ты именно так проводишь все свои вечера. — Ну всё, спасибо, — Фред покачал головой с обречённой усмешкой. — Весь мой блестящий общественный имидж — в клочья, зато бабушки довольны. Он подался чуть ближе, с прищуром глядя на неё сбоку: — Хотя… если ты думаешь, что я провожу все вечера под кроватью с журналами, — он нарочно выдержал паузу, — это значит, ты допускаешь, что я вообще провожу вечера дома. И посмотрел на неё внимательнее. — Гермиона, ты точно меня помнишь? Он улыбнулся шире, но в голосе звучала тёплая правда, как будто ему правда хотелось понять, кто он в её голове спустя все эти годы. — Ты тот тип, который смотрит на белок и жалуется, что у близнеца уже семья, а он где-то упустил свой поворотный момент. Но рассказывает об этом с юмором, поэтому слушатели делают вид, что всё в порядке. Чужая трагедия — всегда со стороны смешно. Фред не сразу ответил. Хмыкнул, будто хотел выдать очередную шутку, но та не пошла. Прикусил щеку изнутри, чуть повёл плечом. Гермиона посмотрела на него, и что-то в его лице её остановило. — Слушай, я не имела в виду… — Она махнула рукой. — Просто я сама такая же. Все думают, что я знаю что делаю, потому что много читаю и говорю уверенно. Но в какой-то момент понимаешь, что уверенный голос и правильные ответы — это разные вещи. В школе я думала, что к двадцати восьми не только закончу учёбу и буду преуспевать на работе, но и уже пару-тройку лет как буду путешествовать с любимым человеком по миру. Но как видишь… я просто там же, где и ты. С вопросами и верой в светлое будущее. Фред остановился на мгновение. Кивнул, не ей, скорее себе. Потом выдохнул через нос — не то смешок, не то просто чтобы не раскиснуть. — А если я скажу, что у меня был тот же план только с караваном, заклинаниями от комаров и страстными ночами в домиках на деревьях? Она мечтательно посмотрела в небо — и игриво пихнула его плечом. — В четырнадцать я точно не мечтала о ночах в домиках на деревьях. Но с тех пор приоритеты поменялись. Фред усмехнулся, когда она толкнула его плечом — не отшатнулся, наоборот, будто специально остался на месте, чтобы ощутить этот толчок чуть ближе, чем нужно. — О, так ты из тех, кто теперь верит в силу дерева и подушки из махрового полотна? — лениво протянул он. — Скажи честно, у тебя уже есть список: «10 самых уютных домиков с видом на водопад»? Он чуть замедлил шаг. — Я был бы не прочь оказаться в таком домике — если там тебя не пугают пауки. Или если ты умеешь заклинание от скрипучих половиц. А то знаешь, романтика — это всё хорошо, но когда в три часа ночи половина крыши начинает завывать, как банши, настроение как-то… меняется. Её забавный толчок в плечо оказался интимнее, чем она ожидала. Она опустила взгляд на его руку. Интересно, какие у него ладони — мягкие, шероховатые? Тёплые или холодные? Её всегда были холодными. Откуда-то появилась мысль, что хочется переплести пальцы с его. Может, так и стоит? Нет. Это будет странно. — Да нет никакого списка, — отмахнулась она. — Вид на водопад я буду искать, когда выйду на пенсию. Никто никогда в таких домиках не смотрит по сторонам — лучшие виды внутри. Правда, банши — да, это может убить настроение. Особенно учитывая, что они нападают только на изменщиков. Фред слегка склонил голову, точно прицениваясь к её последней фразе. — Значит, мы в безопасности, — сказал он медленно, и тон был тёплым, но без насмешки. Гермиона посмотрела на него и вдруг подумала: а что если у него кто-то есть? — Ты сейчас с кем-то встречаешься? Фред усмехнулся — не издеваясь, скорее с лёгким удивлением. — Нет, Гермиона. Я никому ничего не обещал. Никому ничего не должен. А ты? Гермиона не сразу ответила. Она отвела взгляд, глядя куда-то в просвет между деревьями, где ветер трепал свежие зелёные листья. — Нет. — Она чуть сжала плечи, как будто отбрасывая тень воспоминания. — Никто не держит меня за руку. Даже если иногда хотелось бы. Но, в общем-то, комфортно одной. Фред посмотрел на неё — и что-то в его лице стало серьёзнее. — Я долго убеждал себя, что мне это удобно, — сказал он. — Но в какой-то момент понимаешь, что всё удобное — обычно пустое. А всё настоящее требует хоть какого-то риска. И вот я тут. С мороженым и банши. Он повернулся к ней и добавил уже мягче, почти извиняюще: — Не хотел делать из этого признание. Просто не хочется, чтобы ты думала, что я вот так — из одного парка в другой. С мороженым и «хочешь лизнуть?» Он усмехнулся. — Я не со всеми так разговариваю. Если что. Гермиона услышала между строк то, что он там спрятал, а может то, что хотела. Солнце начинало опасно крениться к закату, и его сменившие цвет рыжие лучи стали плясать на кронах деревьев, на её руках, одежде, и она посмотрела на Фреда и поняла, что этот новый Фред, закатный Фред: всё так же щекочущий нервы, и проверяющий её, ускользающий от ответственности, был невозможно безумно красив в своей оптимистической меланхолии и уязвимости. И что-то затрепетало у неё в груди. — Может, это глупо, но мне хочется, — тихо сказала она, и прежде, чем Фред успел что-то спросить или сказать, провела пальцами сверху вниз по его свободной ладони и скользнула внутрь, сжав его руку. Фред посмотрел на их переплетённые пальцы, как будто не сразу поверил, что это произошло. Его ладонь сжалась в ответ, медленно, будто он примерялся к этому касанию, запоминал ощущение. Он не сказал сразу ни слова. Потом поднял на неё взгляд — и в этот раз в нём не было ни подначки, ни бравады. Только мягкое, очень живое «здесь и сейчас». — Ну, если быть честным, — прошептал он почти неслышно, — я, наверное, ждал этого ещё с того момента, как увидел тебя на скамейке. Он чуть наклонился вперёд, но не приблизился окончательно — дал ей свободу решить. Его голос был чуть хриплым, с этой новой серьёзностью, которая прорывалась в нём всё чаще: — Но я мог бы ждать и дальше. Если бы не ты. И в тишине, между светом заката и шелестом листвы, это «ты» прозвучало не как большое, грандиозное «навсегда», а как настоящее «сейчас» — лёгкое и неожиданно точное. Гермиона почувствовала тепло его руки. Шершавая. Отметила и улыбнулась. Сколько ещё таких открытий она могла сделать? Было ли оно первым и последним? Она не знала, но точно не хотела, чтобы ответ был да. — Что происходит? — спросила она — почти по-детски, не ожидая ответа, скорее сообщая о своём внутреннем перевороте. Она высвободила руку, сократила дистанцию, привстала на цыпочки и, взяв лицо Фреда в обе руки, поцеловала его глаза. Затем её рука снова легла в его ладонь. Фред на секунду замер, будто весь его внутренний мир хрустнул, как лёд под весом шага, но не сломался,а просто стал прозрачным. Он даже не успел выдохнуть, когда её губы коснулись его век — это был не поцелуй, к которому он привык, не игра, не азарт, не сцена — это было что-то абсолютно безоружное. Он слегка склонил голову, прикасаясь лбом к её лбу, и только тогда выдохнул — негромко, как вздох после долгой задержки дыхания. — Я не знаю, — ответил он почти шёпотом. — Но если это сон, давай пока не просыпаться. И в этом был весь он: всё ещё не берущий на себя больших слов, но впервые не убегающий от ощущения. Он снова сжал её ладонь — уже увереннее, теплее, как якорь в моменте. И этого пока было достаточно. Они ещё долго ходили по парку, пока солнце окончательно не зашло. Фред галантно поцеловал её ручку на прощание, прежде чем они оба аппарировали в разные дома, где провели два очень разных вечера, но с похожими мыслями друг о друге. Они знали, что скоро встретятся снова. И это знание — не обещание, не договор, а просто тёплая, уютная уверенность — как чай на плите, который никто не забыл. Фред исчез с тихим хлопком, но Гермиона ещё секунду стояла на месте, будто не торопилась вернуться в обычную жизнь. Ладонь, которую он поцеловал, всё ещё хранила его прикосновение — и тепло, и игру, и неожиданную нежность. Дома она сняла обувь, поставила чайник и, не раздеваясь, села у окна, глядя на сумерки. Не анализируя. Не строя планов. Просто зная: что-то началось. Фред, у себя, сидел в полутёмной кухне, постукивая пальцами по кружке. Он улыбался. Не ухмылялся, а именно улыбался. Улыбался, как человек, который больше не уверен, что всё видел. Они и правда скоро встретятся снова. Потому что теперь — не могли не.