Та, что не празднует Хэллоуин

«Есть встречи, которые длятся мгновение, а меняют всё». — Томас Харди.

Хэллоуин в Хогвартсе всегда был шумным. Гарри знал это с одиннадцати лет — с того самого первого праздника, когда в Большой зал вплыли живые тыквы, вырезанные Хагридом, а на столах появились горы сладостей, которых он никогда в жизни не видел. С тех пор Хэллоуин неизменно означал одно и то же: запах корицы и запечённых яблок, плывущий по коридорам и пропитывающий собой даже старые гобелены; летучих мышей, порхающих под зачарованным потолком и то и дело задевающих крыльями чьи-то макушки; чересчур громкий смех и беготню младшекурсников, дорвавшихся до праздничного застолья и не знающих меры ни в сладостях, ни в визге. И непременное ощущение — липкое, тянущее, — что все вокруг, решительно все, веселятся, и только он сидит за столом, улыбается через силу и считает минуты до того момента, когда можно будет уйти. Потому что Хэллоуин был плохой датой. Он не говорил этого вслух — кому и зачем? Друзьям, которые и так всё понимали без слов? Джинни, которая весь октябрь поглядывала на него с той особенной осторожностью, с какой смотрят на человека, у которого вот-вот откроется старая рана? Остальным гриффиндорцам, для которых Хэллоуин был прежде всего поводом наесться сладкого до рези в животе и пугать друг друга завываниями из «Волшебных хлопушек»? Нет. Он держал это при себе, как держал многое другое: утрату, вину, гнев — тот самый, глубинный, который то затихал на месяцы, то вспыхивал с новой силой от одного неосторожного слова. Это было его личное, его внутреннее — то, что он не собирался выкладывать на всеобщее обозрение, сколько бы тыкв ни вырезал Хагрид и сколько бы сладостей ни выставляли эльфы на столах. И всё же каждый год, едва наступало тридцать первое октября, в нём что-то переключалось — невидимый рычаг, о существовании которого знал только он сам. Он становился тише, уходил в себя, отвечал невпопад. Ему не хотелось ни веселиться, ни участвовать в общем гаме, ни даже сидеть за столом и делать вид, что всё в порядке. Ему хотелось одного — чтобы этот день закончился, и чем скорее, тем лучше. В этом году всё было точно так же. И одновременно — иначе. Праздничный ужин был в самом разгаре. Большой зал сиял оранжевым и чёрным: тыквы, вырезанные с самым разным выражением лица — от зловещего оскала до глуповатой ухмылки, — парили под потолком, источая мягкий, тёплый свет, который отражался в начищенных до блеска кубках и золотых тарелках. Летучие мыши, сотворённые чьим-то заклинанием, носились между столами, и младшекурсники то и дело взвизгивали, когда крылатые создания проносились слишком близко к их тарелкам. Где-то в дальнем углу Пивз распевал непристойную версию гимна Хогвартса, и профессор МакГонагалл уже поднималась со своего места с выражением лица, не предвещавшим полтергейсту ничего хорошего. Воздух был пропитан запахом тыквенного пирога, жареного мяса и горячей карамели, и всё это — запахи, звуки, свет, — сливаясь воедино, создавало ту особенную, густую атмосферу, которую Гарри в любой другой день назвал бы праздничной. Но сегодня был не любой другой день. Он сидел между Роном, который с энтузиазмом уплетал уже третью порцию запечённых рёбрышек, и Гермионой, которая почти не притрагивалась к еде и время от времени бросала на Гарри короткие, внимательные взгляды поверх своей книги. Джинни устроилась напротив и, к счастью, не смотрела на него — она была поглощена разговором с Полумной о каких-то редких животных, которые, по утверждению Полумны, выходят из Запретного леса именно в Хэллоуин, чтобы красть тыквы, и делают это с такой хитростью, что даже Хагрид их ни разу не видел. Гарри рассеянно водил вилкой по тарелке, не чувствуя вкуса еды, и пытался понять, сколько ещё времени ему придётся здесь просидеть, прежде чем он сможет подняться и выйти, не привлекая внимания. — Гарри, — голос Гермионы прозвучал негромко, почти шёпотом, так, чтобы не услышали остальные. — Ты в порядке? — В порядке, — ответил он, не поднимая глаз. — Ты не ел. — Я не голоден. — Ты никогда не голоден тридцать первого октября, — сказала она, и в голосе её не было ни упрёка, ни назойливого сочувствия — только спокойная констатация факта. — Я просто хочу, чтобы ты знал: если захочешь выйти — иди. Мы с Роном скажем, что тебе нездоровится, если кто-то спросит. Это сработает, потому что ты действительно бледный. Гарри поднял на неё глаза. Гермиона смотрела на него — без жалости, без тревоги, а с тем самым ровным выражением, которое он помнил с первого курса и которое всегда означало одно: она рядом, и она не будет задавать лишних вопросов, но если понадобится — будет стоять до конца. — Спасибо, — сказал он тихо. — Я, наверное, правда выйду. Подышу. Он поднялся из-за стола, стараясь не привлекать внимания. Рон, жуя рёбрышко, проводил его взглядом и что-то промычал — очевидно, одобрительное, насколько это возможно с набитым ртом. Гарри проскользнул между столами, обогнул стайку первокурсников, которые с визгом ловили летучих мышей, и вышел в коридор. Здесь было тихо. После оглушительного шума Большого зала тишина показалась ему почти осязаемой — плотной, прохладной, как вода в озере. Факелы на стенах горели ровно, без обычного дрожания на сквозняке, и их свет ложился на каменные плиты длинными полосами. Где-то вдалеке, за поворотом, слышались шаги — наверное, кто-то из старшекурсников патрулировал коридоры, — но здесь, у бокового выхода во внутренний двор, не было ни души. Гарри остановился, прислонился спиной к холодной каменной стене и прикрыл глаза. Воздух был сыроватым, пахнущим осенней листвой и дымом из каминов, и этот простой, земной запах немного привёл его в чувство. Он думал о родителях. Не то чтобы он когда-нибудь переставал о них думать — нет, они всегда были где-то на задворках сознания, невидимые, но присутствующие, — но в этот день мысли о них становились особенно острыми, как заноза, которую нельзя вытащить. Он думал о том, что случилось в Годриковой Впадине шестнадцать лет назад, — не столько в образах, сколько в ощущениях: зелёная вспышка, холод, тишина, обрывающаяся криком. Он думал о том, что его мать была немногим старше, чем он сейчас, когда умерла. Он думал о том, что у него нет ни одного воспоминания о них — только фотографии, подаренные Хагридом, и те чужие, застывшие, не дающие ответа на самый главный вопрос: какими они были на самом деле? Он открыл глаза, оттолкнулся от стены и пошёл по коридору — просто вперёд, сам не зная куда. Ноги несли его прочь от Большого зала, прочь от шума, прочь от необходимости притворяться. Он миновал несколько поворотов, поднялся по короткой лестнице и оказался в той части замка, где находился старый балкон — маленькая каменная площадка, скрытая за аркой и нависающая над Чёрным озером. Он не был здесь целую вечность, но сейчас это место показалось ему единственно правильным. Он почти дошёл до арки, когда заметил, что на балконе кто-то есть. В первый момент Гарри замер, решив, что это кто-то из патрульных, и уже приготовился развернуться, но фигура у перил шевельнулась, и в свете факела, горевшего у входа, он узнал её. Астория Гринграсс стояла спиной к нему, опершись обеими руками на каменные перила. Она была без форменной мантии — только в тёмно-зелёном платье, простом, без украшений, но сидевшем с той неуловимой элегантностью, которая выдаёт дорогую вещь. Её светлые волосы были распущены и падали на плечи мягкими прядями, а тёмные вставки в них казались в этом полумраке почти чёрными, и весь её облик, выхваченный из темноты дрожащим светом, был каким-то неестественно неподвижным — как будто она простояла здесь уже очень давно. Она смотрела на озеро, и в её позе — в том, как её пальцы сжимали холодный камень, — было что-то такое, от чего Гарри замер на месте, не решаясь окликнуть. — Поттер, — сказала она, не оборачиваясь. — У вас очень громкое дыхание, вы в курсе? Он выдохнул — и сам не заметил, что задерживал воздух. — Вы меня напугали, — сказал он, выходя из-за арки. — Я заметила, — она наконец обернулась, и в её светлых глазах блеснул знакомый отблеск иронии. — Вы всегда хватаетесь за палочку, когда к вам подходят со спины, или это только у меня такой эффект? — Всегда, — признался он. — Дурная привычка. Вы что здесь делаете? Праздник там. — А вы? Он помолчал. — Вышел подышать. — Я тоже, — сказала она и, помолчав, добавила чуть тише: — Не люблю Хэллоуин. Слишком много шума. Слишком много сладкого. И слишком много... — она запнулась, но не стала подбирать слово помягче. — Это плохая дата. Что-то в том, как она это произнесла — не в словах даже, а в интонации, в том, как голос упал на слове «плохая», — заставило Гарри посмотреть на неё внимательнее. Она стояла, прислонившись плечом к каменному столбу арки, и глядела не на него, а куда-то в темноту за перилами, где сгущались сумерки и первые звёзды уже начинали проступать сквозь редкие облака. В её лице сейчас было что-то, что она, видимо, не собиралась показывать, — что-то незащищённое, проступившее помимо её воли. — Почему плохая? — спросил он, хотя уже начинал догадываться. Она перевела взгляд на него — долгий, изучающий. — В этот день умерла моя родственница, — сказала она наконец. Голос её звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась долгая привычка. — Та, на которую наложили кровное проклятие рода Гринграсс. Она была магглорождённой — представьте себе, — полюбила чистокровного наследника, вышла за него, родила детей и умерла в Хэллоуин, когда моему деду было четыре года. Проклятие забирало её медленно, год за годом, но точку поставило именно тридцать первого октября. И с тех пор — каждое поколение. Не всегда в Хэллоуин, но часто. Слишком часто, чтобы считать это случайностью. Гарри молчал. Его собственные мысли о родителях, только что казавшиеся такими всепоглощающими, отступили на второй план, уступая место другому осознанию — тому, что он не один. Что есть человек, для которого Хэллоуин — тоже дата потери. Что эта девушка, стоящая сейчас перед ним в тёмно-зелёном платье, носит в себе ту же боль, что и он, — только его боль была одномоментной, ударом, а её — растянутой на поколения, вплетённой в саму кровь. — Мои родители, — сказал он, и голос показался ему чужим. — Они тоже умерли в Хэллоуин. Она не сказала «я знаю». Не сказала «мне жаль». Она просто стояла и смотрела на него — и в её глазах, которые он привык видеть ироничными или отстранёнными, сейчас было что-то иное. Понимание — глубокое, спокойное, как вода в колодце. Так смотрят люди, которые сами прошли через потерю и знают, что слова здесь бессильны. — Плохая дата, — сказала она наконец, и это прозвучало почти как мрачный тост, который двое поднимают в пустом коридоре, пока весь остальной мир празднует. — Да, — согласился он. Они замолчали. Где-то далеко, в Большом зале, грянул взрыв смеха — Пивз, кажется, всё-таки нарвался на заклинание МакГонагалл. Факелы потрескивали, тени дрожали на стенах. Воздух между ними был наполнен той особенной, хрупкой тишиной, которая возникает между людьми, только что поделившимися чем-то важным. — Я не знал, — сказал Гарри. — Про вашу прабабку. Про то, что проклятие... — Вы многого обо мне не знаете, Поттер, — перебила она, но без обычной колкости. — И я о вас — наверное, тоже. Но сегодня, кажется, мы оба узнали чуть больше, чем планировали. — Это плохо? Она задумалась — не притворно, а всерьёз, склонив голову к плечу. — Не знаю, — сказала она наконец. — Я ещё не решила. Обычно я не рассказываю о таких вещах. Это делает тебя уязвимой. А я не люблю быть уязвимой. — Я тоже, — признался Гарри. — Знаю, — она посмотрела на него долгим взглядом. — Именно поэтому я и рассказала. Вы — один из немногих, кто не станет использовать это против меня. По крайней мере, пока не использовали. Я это ценю. Он не знал, что на это ответить, и просто стоял, чувствуя спиной холод камня и странное тепло где-то внутри — тепло, которое не имело отношения ни к факелам, ни к тыквенному соку. — Знаете, что я делаю каждый Хэллоуин? — спросил он вдруг. — Понятия не имею. — Ухожу из зала. Всегда. С первого курса. Просто не могу там сидеть — слишком шумно, слишком весело, слишком... всё. И хожу по коридорам, пока не закончится праздник. Обычно один. — А в этом году, — сказала она, и уголок её губ дрогнул, — вы не один. — В этом году — нет. Она посмотрела на него, и в её глазах — впервые за всё время — мелькнуло что-то похожее на улыбку. Не ироничную, не колючую, а тихую и почти застенчивую, как будто она сама удивилась тому, что ещё способна на такое. — Тогда, может быть, — сказала она медленно, — вы составите мне компанию? Раз уж мы оба здесь, и оба не любим этот праздник. — Составить компанию в чём? — В том, чтобы не быть одному. Я не приглашаю вас танцевать, не обольщайтесь. Я предлагаю прогуляться. Здесь есть балкон — тот самый, на котором вы меня нашли, — и он выходит на озеро. В это время года там никого не бывает, потому что нормальные люди сидят в тепле. Но звёзды сегодня есть. И вид хороший. Гарри подумал о том, что ждало его в гостиной Гриффиндора: Рон, который будет пытаться его развеселить, Гермиона, которая будет смотреть с молчаливым сочувствием, шум, смех, разговоры. А потом подумал о балконе, о звёздах над озером и об этой странной девушке, которая единственная за весь вечер не сказала ему ни слова жалости — и именно поэтому, как ни удивительно, понимала его лучше всех. — Идёмте, — сказал он. Они пошли по коридору — не быстро, не медленно, шагая в ногу, хотя никто из них специально не подстраивался. Их тени скользили по стенам, сливаясь и расходясь, и звук их шагов — двойной, но удивительно согласованный — разносился под сводами. По пути им не встретилось ни души: все были в Большом зале, где праздник ещё продолжался. Гарри подумал, что это странно — идти по пустому замку со слизеринкой в Хэллоуин, — но странность эта была правильной, как будто вечер не мог сложиться иначе. Балкон оказался именно таким, каким она его описала: небольшая каменная площадка, полускрытая аркой, с низкими перилами, за которыми открывался вид на озеро и горы. Небо над замком было ясным — впервые за много дней, — и звёзды, крупные и яркие, рассыпались по нему ледяной крошкой. Озеро внизу лежало чёрное, гладкое, и звёзды отражались в нём, так что казалось, будто стоишь между двумя безднами. Ветер с гор был холодным, но чистым, и приносил с собой запах хвои. Астория подошла к перилам и оперлась на них обеими руками. Гарри встал рядом — не слишком близко, но и не на расстоянии. — Здесь хорошо, — сказал он. — Я знаю, — ответила она. — Я прихожу сюда каждый Хэллоуин. С тех пор как нашла это место на втором курсе. Здесь можно молчать, и никто не спросит, в чём дело. — А сегодня вы здесь не одна, — заметил он. — Да, — она повернулась к нему, и ветер шевельнул её волосы. — Сегодня — не одна. И это... непривычно. Но, кажется, неплохо. Они стояли и смотрели на звёзды, и молчание между ними было лёгким — не было нужды заполнять его словами. Где-то внизу всё ещё гремел праздник, но здесь время текло иначе, медленнее и тише. — Спасибо, — сказала она наконец, не оборачиваясь. Голос её прозвучал почти шёпотом. — За что? — За то, что вышли из зала. За то, что не прошли мимо. За то, что вы... — она запнулась. — За то, что понимаете. Этого не объяснишь, Поттер, но вы понимаете. Он ничего не ответил — просто стоял рядом. Но внутри у него что-то разжалось — то, что было стянуто тугим узлом весь этот день. Она понимала его не потому, что ей рассказали или она прочитала в газетах, а потому что сама жила с такой же болью. И это понимание — простое, тихое — было лучшим, что случилось с ним в этот Хэллоуин. — Мне пора, — сказала она наконец. — Кэрроу проверяют спальни в полночь. Новое правило. Если меня не будет, начнутся вопросы, а я не в настроении на них отвечать. — Я провожу вас. — Не стоит. До подземелий далеко, да и вас могут хватиться. — Тогда — до следующей встречи, Гринграсс. Она уже повернулась, но на мгновение задержалась. — Знаете, Поттер, — сказала она, глядя на него через плечо, и в её глазах отражались звёзды, — возможно, Хэллоуин — плохая дата. Но даже плохие даты иногда заканчиваются... неплохо. Она ушла, не дожидаясь ответа. Её шаги затихли в темноте, и Гарри остался на балконе один — но одиночество это было совсем не таким, как час назад. Тогда оно было тяжёлым, полным воспоминаний. Теперь же — светлым, почти прозрачным. Он постоял ещё немного, глядя на звёздную дорожку на воде, а потом пошёл обратно — в башню Гриффиндора. В гостиной было всё ещё людно. Младшекурсники устроили что-то вроде пикника прямо на ковре перед камином, разложив горы сладостей. Рон, развалившись в кресле, сосредоточенно перебирал драже «Берти Боттс», отделяя безопасные вкусы от подозрительных. Гермиона сидела с книгой на коленях, но, увидев Гарри, тут же её захлопнула. — Ты как? — спросила она, вглядываясь в его лицо. — Нормально, — сказал он. И это была правда. — Правда, нормально. Она помолчала, всё ещё всматриваясь в него, а потом негромко произнесла: — Я видела, с кем ты ушёл. Гарри замер. Гермиона смотрела на него — не осуждающе, не тревожно, а с тем спокойным, изучающим выражением, которое появлялось у неё, когда она складывала в уме разрозненные факты и получала неожиданный, но логичный результат. — Я не следила, — добавила она, заметив его взгляд. — Просто выходила в коридор — подышать, как и ты. И видела вас вдвоём у арки. Гарри молчал, не зная, что сказать. — Знаешь, — продолжила Гермиона, и голос её прозвучал задумчиво, — когда ты впервые упомянул её — после той тренировки, — я подумала, что это просто... ну, ты и квиддич. Тактика, схемы, всё такое. Но сегодня, — она чуть усмехнулась, — сегодня ты вышел из зала в Хэллоуин и пошёл с ней балкон. И это не про тактику, да? Он покачал головой. — Нет. Не про тактику. Гермиона кивнула — медленно, словно подтверждая собственные выводы. — Она... необычная, — сказала она осторожно. — Я слышала о ней. Проклятие крови, да? — Да. — И она слизеринка. — И это тоже. Гермиона помолчала, покрутила в пальцах край книжной закладки. — Ты же понимаешь, что Рон будет в ужасе, когда узнает о вашем общении? — спросила она, и в голосе её мелькнула тёплая ирония. — Рон уже в ужасе, — ответил Гарри, кивнув в сторону друга. — Я сказал ему после первой тренировки. Он до сих пор не отошёл. Гермиона тихо рассмеялась — негромко, но искренне. — Бедный Рон. Мир меняется, а он за ним не успевает. — Она поднялась, поправила книгу и, проходя мимо Гарри к лестнице в спальни, на мгновение коснулась его плеча. — Я рада, что тебе было не одиноко сегодня. Это важно. Он посмотрел на неё. — Ты не будешь читать мне лекцию о том, что слизеринцам нельзя доверять? — Гарри, — сказала она, остановившись на нижней ступеньке, — если ты за последние шесть лет чему-то и научился, так это разбираться в людях. Ты доверился Сириусу, когда все считали его убийцей, и оказался прав. Ты не поверил Снейпу — и тоже оказался прав. Если ты считаешь, что Астория Гринграсс заслуживает доверия, — значит, так оно и есть. А факультет тут ни при чём. Она улыбнулась — коротко, но тепло — и стала подниматься по лестнице. — Спокойной ночи, Гарри. — Спокойной ночи. Он остался в гостиной ещё ненадолго — сидел у камина, смотрел на огонь и думал о том, что странно устроен мир: плохие даты иногда заканчиваются звёздами, а неожиданные встречи — пониманием, которого не находишь у тех, кого знаешь годами.