Та, что читала книги по субботам

«Я — никто. А вы кто? Тоже никто? Тогда нас двое». — Эмили Дикинсон.

Субботний день в Хогвартсе всегда пах особенно — не так, как будни. В учебные дни воздух в замке был пропитан торопливостью: гулом шагов по каменным лестницам, хлопаньем дверей, обрывками заклинаний, которые первокурсники повторяли на ходу, спотыкаясь о собственные мантии, и тем особенным, едва уловимым напряжением, которое возникает, когда сотни людей одновременно куда-то спешат, чего-то боятся или на что-то надеются. По субботам же замок выдыхал. Он становился просторнее, медленнее, тише, и в коридорах, ещё вчера звеневших от голосов, теперь можно было услышать, как потрескивают факелы на стенах или как где-то далеко, на кухне, эльфы переговариваются тонкими, приглушёнными голосами, готовя обед. Студенты разбредались кто куда: одни уходили в Хогсмид — и тогда ветер доносил с окраин замка запах сливочного пива и мокрых листьев, — другие отправлялись на квиддичное поле, третьи отсыпались в гостиных, накрывшись пледами и учебниками, которые они клялись прочитать ещё в сентябре, и только самые отчаянные или самые загнанные двигались в сторону библиотеки — туда, где пахло книжной пылью, старым деревом и временем. Гарри не относил себя ни к отчаянным, ни к загнанным — по крайней мере, ему хотелось так думать. Он шёл по центральному проходу между высокими стеллажами, которые уходили вверх на десятки футов, теряясь в полумраке, и шаги его звучали непривычно громко в окружающей тишине, а мадам Пинс, восседавшая за своим столом у входа, проводила его долгим, подозрительным взглядом, каким обычно провожают тех, кто появляется в её владениях нечасто и без видимой академической необходимости. Гарри сделал вид, что не заметил этого взгляда, хотя прекрасно его чувствовал затылком — как чувствуют холодок от приоткрытого окна или чьё-то пристальное внимание в толпе. Он вообще в последнее время стал замечать куда больше, чем раньше, — и дело было не в шраме и не в пророчестве, а в том странном, почти неуловимом сдвиге, который произошёл в нём после разговора на мокрой трибуне. Тогда, под проливным дождём, он встретил человека, который говорил с ним не так, как все, — без затаённой враждебности, без желания что-то получить, без того особого, почти благоговейного трепета, который он научился распознавать и ненавидеть ещё на первом курсе. Она просто говорила — прямо, резко, иногда колко, — и слушала, когда говорил он. И теперь, три дня спустя, он всё ещё думал об этом. Он миновал секцию «История магических состязаний» — длинный ряд стеллажей, на которых пылились фолианты в кожаных переплётах с названиями вроде «Великие дуэли четырнадцатого века» и «Турнир Трёх Волшебников: антология», — прошёл мимо застеклённых шкафов с подшивками «Ежедневного пророка» за последние полвека и углубился в ту часть библиотеки, которую про себя называл «дальним углом». Здесь всегда было тише, чем в остальном зале, — настолько тихо, что слышно было, как осенние мухи бьются о стекло, пытаясь выбраться на волю, и как дождь, не прекращавшийся, кажется, уже целую вечность, барабанит по высоким стрельчатым окнам. Стеллажи здесь были ниже, а столы — меньше, словно этот угол изначально предназначался для тех, кто приходил в библиотеку не ради подготовки к экзаменам, а ради чего-то иного: уединения, размышлений, побега от суеты. Свет магических ламп, развешанных вдоль стен, ложился на потёртые корешки книг желтоватыми кругами, и в этих кругах медленно, почти сонно кружились пылинки, потревоженные чьим-то неосторожным движением. Он искал книгу. Ту самую, о которой упоминала Астория, когда говорила про схему Плюма-младшего и смещение загонщика на два градуса, — он запомнил название, но не автора, и теперь рылся в памяти, пытаясь восстановить детали, которые тогда, на трибуне, казались ему второстепенными, а теперь вдруг приобрели неожиданную важность. «Роза ветров и углы атаки против праворуких загонщиков» — кажется, так. Или «Роза ветров в защитных порядках»? Он не был уверен, и эта неуверенность раздражала его, как заноза, которую невозможно вытащить. Гермиона в таких случаях просто шла к каталогу и находила нужную книгу за пару минут, но Гермионы здесь не было — она сидела в гостиной Гриффиндора и, кажется, писала эссе по Нумерологии, которое должно было занять у неё весь день. А он был здесь один — если не считать мадам Пинс, которая по-прежнему сверлила его взглядом, и той тишины, которая обступала его со всех сторон, как вода. Он свернул в последний ряд — и увидел её. Астория Гринграсс сидела за маленьким столом у самого окна, втиснутым в узкое пространство между двумя высокими стеллажами, словно этот угол был создан специально для тех, кто хочет, чтобы их не нашли. Перед ней лежала раскрытая книга — толстая, в тёмно-коричневом переплёте с выцветшим золотым тиснением на корешке, буквы которого уже почти невозможно было разобрать, — и она читала, подперев голову рукой, и длинные пальцы её рассеянно теребили край страницы, готовые перевернуть её в любой момент. Рядом с книгой стояла чернильница из тёмного стекла и лежал наполовину исписанный пергамент, но она, кажется, давно отвлеклась от письма: перо, зажатое в пальцах, замерло над бумагой, оставив на ней крошечную кляксу, которая медленно расползалась в стороны. Она читала, и в её лице, склонённом над страницей, было то сосредоточенное, чуть отстранённое выражение, какое бывает у людей, которые погрузились в текст настолько глубоко, что всё остальное перестало для них существовать. Гарри остановился, не доходя нескольких шагов. У него было несколько секунд, чтобы рассмотреть её, прежде чем она заметит его присутствие, — и он воспользовался этими секундами с каким-то почти исследовательским интересом, который удивил его самого. За те несколько дней, что прошли с их разговора на трибуне, он ловил себя на том, что думает о ней, — и это было странно, непривычно, почти тревожно. Он не привык думать о слизеринцах иначе, чем о соперниках на квиддичном поле или о потенциальных союзниках Волдеморта, о людях, которых стоит опасаться или, по крайней мере, держать в поле зрения. Но эта девушка не вписывалась в привычные рамки. Она была слизеринкой — да. Она была чистокровной — да. Она носила на пальце фамильное кольцо с гербом, которое, вероятно, стоило больше, чем всё, что было у Дурслей, вместе взятое, — и это тоже было фактом. Но при всём при этом она сидела на трибунах под дождём, который мог её убить, и разбирала тактику гриффиндорской команды с точностью профессионального аналитика, ни разу не попросила о жалости и ни разу не посмотрела на него как на героя или как на врага. Она смотрела на него как на человека — просто как на человека, — и это, пожалуй, было самым необычным из всего, что с ним случалось за последние месяцы. Сегодня она выглядела иначе, чем тогда. На трибуне она была закутана в мокрый плащ, и её волосы облепили лицо, а губы посинели от холода, и вся она казалась нахохлившейся, напряжённой, готовой в любой момент либо к разговору, либо к обороне. Здесь, в тепле, среди книг, она была другой — более расслабленной, более... домашней, что ли. На ней была простая белая блуза с высоким воротником и форменный слизеринский галстук, завязанный небрежно, но не неряшливо, а с тем особым, не поддающимся описанию изяществом, которое бывает только у людей, которым идёт даже небрежность. Светлые волосы, тогда распущенные и мокрые, сегодня были собраны в низкий пучок на затылке, и тёмные пряди — те самые, что так поразили его при первой встрече, — теперь не выделялись так резко, а скорее дополняли общий тон, как тени дополняют свет на хорошей картине. Она была всё так же бледна, и тени под глазами никуда не делись, но в её облике появилось что-то новое — какая-то мягкость, какой он не видел раньше. Может быть, дело было в освещении. А может быть, в том, что здесь она не ждала ничьего прихода и не держала спину так прямо, как на людях. — Поттер, — сказала она, не поднимая глаз. — Вы долго будете там стоять? Он моргнул. Она всё ещё не смотрела на него, но уголок её губ чуть дрогнул — то ли в намёке на улыбку, то ли в чём-то похожем на неё. — Как вы узнали? — спросил он, делая шаг вперёд и чувствуя себя немного глупо. — Вы тень отбрасываете, — ответила она и наконец подняла голову. — Длинную такую, через весь проход. Я заметила её минуту назад и всё ждала, когда вы либо уйдёте, либо подойдёте. Вы, Поттер, как оказалось, не уходите. — Я не хотел мешать. — А вы и не мешаете. Пока что. Она кивнула на стул напротив — старый, с высокой резной спинкой, на которой кто-то много лет назад вырезал инициалы, теперь уже почти стёршиеся, — и Гарри, поколебавшись ровно мгновение, сел. Стул оказался неудобным, с жёстким сиденьем, но ему было всё равно. Теперь, вблизи, он мог разглядеть то, что упустил в первый раз: тонкую серебряную цепочку на её шее, исчезавшую под воротником блузы; маленький шрамик над левой бровью, которого он раньше не замечал; чернильное пятнышко на указательном пальце — такое же, как у Гермионы после долгой работы. Она была реальной, осязаемой, живой — и в то же время в ней чувствовалась какая-то хрупкость, почти невесомость, как в старой фарфоровой чашке, которую берёшь в руки с особенной осторожностью. — Я искал книгу, — сказал он, чувствуя, что надо как-то объяснить своё присутствие. — Ту, о которой вы говорили. Про тактику и розу ветров. — Плюм-младший, — сказала она, откладывая перо и выпрямляясь. — «Роза ветров и углы атаки против праворуких загонщиков», тысяча семьсот восемьдесят третий год. Классическая работа, хотя и несколько устаревшая в части, касающейся современных мётел. Плюм-младший писал её в расчёте на «Комету», а у вас сейчас «Нимбусы» и «Метеоры», так что поправку на скорость придётся делать вручную. Но в целом — лучше книги по теме не существует. — Я не смог её найти, — признался Гарри. — Разумеется, не смогли. Она в Резервном фонде, а мадам Пинс выдаёт её только по письменному запросу с подписью профессора Флитвика или МакГонагалл. Вы бы потратили полдня на бюрократию, получили бы книгу, открыли её — и ничего бы не поняли, потому что Плюм-младший писал таким языком, что даже его современники жаловались. Она говорила всё это быстро, деловито, без тени насмешки, — как говорят люди, которые привыкли объяснять сложные вещи тем, кто не владеет темой. И в этом не было ни высокомерия, ни снисхождения, только спокойная, уверенная компетентность, которая одновременно и восхищала Гарри, и заставляла его чувствовать себя немного не в своей тарелке. — Тогда зачем вы мне о ней сказали? — спросил он. — Потому что я не ожидала, что вы пойдёте её искать, — ответила она, и в голосе её мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Я думала, вы забудете. Или решите, что это неважно. Но вы не забыли и не решили. Это... любопытно. Она пододвинула к нему через стол тонкую тетрадь в мягкой обложке. Тетрадь была старой, с потёртыми уголками, но страницы внутри были чистыми, исписанными тем же мелким, убористым почерком, который он видел на пергаменте перед ней. — Вот, — сказала она. — Мой конспект. Девятая глава — та самая, о которой я говорила. Там всё, что нужно: схема, расчёты, примечания автора. Я переписала его идеи нормальным языком — разбила на пункты, добавила диаграммы и комментарии. Можете взять. Только верните до среды, потому что в среду у меня свои расчёты, и мне они понадобятся. Гарри взял тетрадь в руки. Она была лёгкой, почти невесомой, и от неё едва уловимо пахло чернилами и — почему-то — лавандой. Он открыл наугад и обнаружил не просто конспект, а целую аналитическую работу: схемы с пояснениями на полях, таблицы углов атаки, выкладки по розе ветров с учётом разных типов мётел, даже маленькие диаграммы, нарисованные от руки, но с такой геометрической точностью, будто их чертили по линейке. Почерк был мелким, но удивительно разборчивым — каждая буква стояла на своём месте, и ни одна строчка не заваливалась в сторону, как это часто бывает, когда пишешь быстро. — Вы это сами написали? — спросил он, хотя ответ был очевиден. — Разумеется, сама. А что, вы думали, у меня есть штат секретарей? — она чуть пожала плечами, но Гарри заметил, как её пальцы чуть сильнее сжали перо, и понял, что за этим напускным равнодушием скрывается что-то ещё — может быть, гордость за свою работу, а может быть, страх, что её работу не оценят. — Я думал... — он осёкся, подбирая слова. — Нет. Я просто не ожидал, что это настолько... серьёзно. Вы разобрали его идеи так, как я не смог бы, даже если бы прочитал книгу дважды. Честно говоря, я вообще не уверен, что кто-то в моей команде смог бы так разобрать. Включая меня. Она ничего не ответила, но её щёки чуть порозовели — едва заметно, на какую-то долю секунды, — и она поспешно опустила глаза к своему пергаменту, пряча эту мимолётную краску за деловитым движением. — Я люблю систематизировать, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, хотя Гарри показалось, что в нём мелькнула тень смущения. — Когда твоё тело не позволяет тебе выйти на поле, ты находишь другие способы быть полезной. Или хотя бы не бесполезной. Я не могу летать — но я могу считать. Я могу анализировать. Я могу находить закономерности, которые игроки не видят, потому что они внутри игры. Это немногое, что мне доступно, и я стараюсь делать это хорошо. Гарри опустил взгляд на тетрадь, потом снова поднял его на неё. Вопрос, который вертелся у него на языке с первой встречи, наконец оформился в слова — не резкие, не требовательные, а спокойные и, как ему хотелось верить, уважительные. — Почему вы это делаете? — спросил он. — Помогаете мне. Вы слизеринка. Через две недели мы играем против вашего факультета — матч, который может решить исход всего сезона. А вы сидите тут, в субботу, и даёте мне конспект, который, судя по детализации, вы писали не один час. Зачем? Она отложила перо. Её руки легли на стол одна поверх другой — тонкие, бледные, с голубоватыми ногтями и тяжёлым серебряным кольцом, — и она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, в котором не было ни враждебности, ни настороженности, ни попытки уйти от ответа. Так смотрят люди, которые решают, достоин ли собеседник честности — или ему хватит вежливой полуправды. — В Слизерине меня не трогают, — сказала она наконец, и голос её прозвучал ровно, без жалобы, без горечи, просто как констатация факта. — Это важно понимать, Поттер. Не любят. Не привечают. Не зовут на посиделки у камина и не делятся сплетнями. Не спрашивают, как прошло лето, и не предлагают списать домашнее задание. Но и не трогают. Я для них — как мебель. Как элемент декора. Младшая сестра Дафны Гринграсс, больная, бесполезная, не представляющая ни угрозы, ни интереса. Они не пишут мне гадости на парте, не подставляют на Зельях, не шепчутся за спиной — по крайней мере, так, чтобы я слышала. Им просто всё равно. Я существую в подземельях на правах призрака — меня видят, но не замечают. Она замолчала, и в тишине, повисшей между ними, было что-то тяжёлое, но не давящее — как старое пальто, к тяжести которого привыкаешь со временем. Гарри слушал, не перебивая, и чувствовал, как внутри у него что-то медленно переворачивается. Он знал, что такое быть невидимым, — слишком хорошо знал. Чулан под лестницей. Одиннадцать лет, когда на тебя смотрят и видят не тебя, а обузу. Но он хотя бы выбрался из этого — письмо из Хогвартса, друзья, признание. А жила в этом каждый день, год за годом, в окружении людей, которые делили с ней факультет, но не делили жизни. — И это, — продолжила она, — даёт мне свободу. Свободу от обязательств. От лояльности. От необходимости выбирать сторону, потому что ни одна из сторон не выбрала меня. Я не обязана Слизерину ничем, кроме формальной принадлежности. И я не обязана Гриффиндору. Я не обязана никому — только себе. А я люблю квиддич. Не как болельщица, не как патриот факультета, а как... — она запнулась, подыскивая слово, и Гарри видел, как она мысленно перебирает варианты, отметая один за другим, — ...как аналитик. Как человек, который видит игру целиком и не может в неё войти, но всё равно хочет быть к ней причастным. И когда я вижу тактическую ошибку, я хочу её исправить, независимо от того, кто её совершил и на чьей он стороне. Это сильнее меня. Это, наверное, единственное, что сильнее меня. — И вы выбрали мои ошибки, — сказал Гарри. — Чтобы исправлять. — Вы первый, кто спросил моё имя, — ответила она просто, и в этой простоте было больше смысла, чем в иных длинных речах. — Вы первый, кто предложил мне плед, а не соболезнования. Вы первый, кто отнёсся ко мне как к человеку, а не как к диагнозу. Этого оказалось достаточно. Я не сложный человек, Поттер, что бы обо мне ни говорили. Я просто... давно отвыкла от того, что кто-то видит во мне личность. Он молчал. За окном, выходившим во внутренний двор, ветер трепал мокрые ветки старого дуба, и капли дождя время от времени ударяли по стеклу — размеренно, почти ритмично, как метроном. Этот звук больше не казался ему ни унылым, ни давящим — скорее, успокаивающим, как тиканье часов в тихой комнате. В библиотеке было тепло, и лампы горели ровным, мягким светом, и всё вокруг — стеллажи, книги, старая мебель, — казалось, дышало покоем, который редко удавалось найти где-либо ещё. — Сколько вам осталось? — спросил он, прежде чем успел подумать, стоит ли задавать такой вопрос. Слова вырвались сами — не из праздного любопытства, а из какого-то глубинного, почти инстинктивного желания понять до конца. Она не отшатнулась, не оскорбилась, не замкнулась в себе. Только её пальцы чуть крепче сжали край стола, и костяшки побелели на мгновение, прежде чем она снова расслабила их — сознательным, волевым усилием. — Врачи говорят — до двадцати, — сказала она. — Колдомедики из Мунго, светила, специалисты по кровным проклятиям. Они дают мне двадцать лет — максимум. Мой отец считает, что меньше. Он пессимист. Или реалист — это смотря с какой стороны посмотреть. В любом случае, у меня есть четыре года, может быть, пять. Может быть, три. Никто не знает точно, потому что кровные проклятия не поддаются прогнозированию. Это не болезнь, Поттер, не инфекция и не повреждение органа. Это магия. Древняя, тёмная, вплетённая в саму кровь. Она убивает не по расписанию. — И вы так спокойно об этом говорите, — произнёс он — не спросил, а скорее констатировал, потому что спокойствие в её голосе было очевидным и от этого ещё более ошеломляющим. — Я говорю об этом спокойно, — поправила она, и в её голосе мелькнула тень той самой знакомой улыбки, горьковатой и ироничной, — потому что если я начну говорить об этом иначе, я просто не смогу остановиться. А я не хочу провести оставшееся время в слезах. Это унизительно. И непродуктивно. Слезами не заполнишь годы, которые тебе не достанутся, — она сделала короткую паузу, и её взгляд на мгновение ушёл куда-то в сторону, в темноту за окном. — Лучше я буду писать конспекты по Плюму-младшему и считать углы атаки. Толку больше. По крайней мере, от этого что-то останется. Гарри посмотрел на неё — на бледное лицо, на прямую спину, на пальцы, всё ещё сжимающие край стола, — и почувствовал, как внутри у него поднимается что-то, чему он не мог подобрать точного названия. Это не было жалостью — нет, он слишком хорошо знал, как унизительна бывает жалость, когда её направляют на тебя, чтобы испытывать её к ней. Жалость была для тех, кто слаб, а она не была слабой — она была, возможно, самым сильным человеком из всех, кого он встречал. Нет, это было другое: смесь глухого, почти первобытного гнева на несправедливость мира и странного, щемящего восхищения перед человеком, который смотрит в лицо такой несправедливости и не ломается. Она не просто не ломалась — она продолжала работать, думать, анализировать, помогать другим. И это было... невероятно. И вместе с тем... — Это неправильно, — сказал он глухо. — То, что с вами происходит. Это неправильно. — Я знаю, — ответила она. — Но мир, Поттер, вообще редко бывает правильным. Вы это знаете лучше многих — или я ошибаюсь? Он не ответил, но она, кажется, и не ждала ответа. Астория снова взялась за перо, обмакнула его в чернильницу и склонилась над пергаментом — быстрым, отработанным движением, которое давало понять, что разговор окончен. Но что-то в воздухе между ними изменилось. Воздух стал легче, прозрачнее, как будто они вдвоём перешли невидимую границу — из пространства вежливых формальностей в пространство, где можно говорить о важном без страха быть непонятым. Гарри открыл тетрадь и погрузился в чтение. Схема Плюма-младшего, изложенная аккуратным почерком Астории, оказалась именно тем, что он искал: логичной, остроумной, с подробными расчётами углов и поправками на ветер. Она разбила текст на короткие пронумерованные пункты, снабдила каждый пояснением и примечанием, а на полях нарисовала диаграммы — маленькие, но удивительно подробные, — которые иллюстрировали ключевые манёвры. Гарри читал, делал заметки на полях (карандашом, не чернилами, чтобы не испортить чужую работу), и время от времени поднимал глаза, чтобы посмотреть на неё. Она работала, не отвлекаясь, и её перо скользило по пергаменту ровными, размеренными движениями, а губы время от времени шевелились, будто она проговаривала про себя особенно сложную фразу или проверяла логическую цепочку. Они просидели так больше часа — каждый над своим, — и это молчание было удивительно удобным. Не было нужды заполнять его пустыми фразами, не было неловкости, которая часто возникает между малознакомыми людьми, вынужденными делить одно пространство. Было только тихое, сосредоточенное присутствие — как будто они работали в паре, хотя и над совершенно разными вещами, как будто сам факт того, что кто-то сидит рядом и тоже работает, делал работу легче. Наконец Гарри закрыл тетрадь и потянулся, чувствуя, как затекли плечи. За окном уже начинало темнеть — осенний день короток, и сумерки подкрадывались незаметно, заливая небо серым, а потом и тёмно-синим. Лампы в библиотеке зажглись ярче, и их свет теперь казался не дополнением к дневному, а единственным источником освещения. — Я закончил, — сказал он. — Схема действительно гениальная. И ваши примечания — особенно то, что про ветер с гор и турбулентность. Я бы сам до этого не додумался. — На то и нужны аналитики, — ответила она, не поднимая головы, но в голосе её прозвучало что-то похожее на удовлетворение. — Игроки видят игру изнутри — каждое движение, каждый поворот, каждый удар. Но они не видят общей картины. Аналитики видят картину, но не чувствуют игры. По отдельности эти взгляды бесполезны. Вместе — почти непобедимы. — Вы говорите так, будто мы команда. Она подняла голову и посмотрела на него — долгим, спокойным взглядом, в котором не было ни насмешки, ни вызова, ни попытки флиртовать. Только всё та же, знакомая уже, оценивающая внимательность, которую он начал узнавать. — А разве нет? — спросила она. Гарри не нашёлся, что ответить, — и, кажется, ей это понравилось. Она едва заметно усмехнулась, вернулась к своему пергаменту, а он поднялся, всё ещё держа тетрадь в руках, и вдруг понял, что ему не хочется уходить. Это было странное чувство — смесь благодарности, любопытства и чего-то ещё, чему он пока не находил названия. Ему хотелось остаться здесь, в этом дальнем углу библиотеки, где пахло книгами и лавандой, и продолжать разговор — необязательно о квиддиче, необязательно о тактике, а просто... говорить. Узнавать её. Понимать, что скрывается за этой ироничной маской, за этой прямой спиной, за этими спокойными, усталыми глазами. Может быть, даже стать ее другом. Но день кончался, и он знал, что у девушки тоже есть дела, и что мадам Пинс скоро начнёт обход, выгоняя последних посетителей. — Я верну в среду, — сказал он. — Не сомневаюсь. И, Поттер... — Да? — На тренировке во вторник попробуйте сместить Джимми не на два градуса, а на три с половиной, — она говорила, не поднимая глаз, и голос её звучал деловито и чуть рассеянно, как у человека, который уже наполовину погружён в следующую задачу. — Плюм-младший рассчитывал углы для равнинного ветра, а у нас ветер с гор, там постоянная турбулентность у южной башни, особенно в это время года. Я перепроверила расчёты в четверг. Три с половиной — оптимально для «Метеора» с поправкой на влажность. — Проверяли расчёты, — повторил он. — Когда вы успели? — В четверг. Ночью. У меня бессонница — помните? — она наконец подняла голову, и в её глазах блеснуло что-то почти озорное, что-то, что на мгновение сделало её моложе, почти беззаботной. — Я не сплю, Поттер. И пока весь мир спит, я считаю углы атаки для вашей команды и проверяю поправки на турбулентность. Скажите кому-нибудь — и я буду всё отрицать с самым невинным выражением лица. Он улыбнулся — и почувствовал, как улыбка сама расползается по лицу, та самая, почти забытая, которая в последнее время появлялась у него всё чаще и всегда — после разговоров с ней. — Я никому не скажу, — пообещал он. — Это будет наша тайна. Тактический заговор. — Звучит зловеще, — одобрила она, и её глаза блеснули. — Мне нравится. Заговоры — это как раз по-слизерински. Вы делаете успехи, Поттер. Он пошёл к выходу, чувствуя, как тетрадь, лежащая во внутреннем кармане мантии, приятно оттягивает ткань. У самого выхода из дальнего угла он обернулся — сам не зная зачем. Она всё так же сидела за своим столом, склонившись над пергаментом, и свет лампы золотил её светлые волосы, делая тёмные пряди почти незаметными, а тонкую серебряную цепочку на шее — похожей на нитку ртути. На мгновение она показалась ему совсем юной — гораздо моложе своих пятнадцати лет, моложе того взрослого, усталого выражения, которое она носила как защитную броню. Просто девушка, которая любит цифры и схемы. Просто человек, который хочет быть полезным миру, который не был полезен ей. Он вышел в коридор, и тяжёлая дубовая дверь библиотеки мягко закрылась за его спиной, отрезая звуки — шорох страниц, треск ламп, её ровное дыхание. Дождь всё ещё шёл — он слышал его сквозь толстые стены замка, приглушённый, но настойчивый, — но теперь, когда в кармане у него лежала тетрадь с расчётами, а в голове звучал её голос, он почти не замечал дождя. Он думал о том, что сказала она о Слизерине — «меня не трогают». Не любят, но не трогают. И в этом «не трогают» было столько же облегчения, сколько и одиночества. Она существовала на своём факультете как тень — невидимая, неопасная, никому не нужная. И это одиночество, добровольное или вынужденное, было ей привычно. Но теперь, кажется, у неё появился заговорщик. И у него, кажется, тоже.