Та, кому он доверил тайны

«Мало что может помочь человеку больше, чем возложить на него ответственность и дать ему понять, что вы в него верите». 

— Букер Т. Вашингтон.

Занятия с Дамблдором становились всё тяжелее. Гарри возвращался из кабинета директора поздно вечером, выжатый, как лимон, с гудящей головой и шрамом, который пульсировал где-то над правым глазом — тупой, ноющей болью, которая не проходила до самого утра, а иногда и весь следующий день. Каждый вторник, ровно в восемь, он поднимался по винтовой лестнице, называл пароль горгулье — меняющийся каждую неделю, всегда что-то сладкое: «Шоколадная лягушка», «Лакричная палочка», «Засахаренный ананас», — и входил в круглый кабинет, полный серебристых приборов, чьё назначение он не понимал, и портретов бывших директоров, которые делали вид, что спят. И каждый вторник Дамблдор погружал его в Омут памяти — и Гарри смотрел, как Том Реддл, красивый и обаятельный мальчик, превращался в чудовище. Эти погружения были странным опытом. Каждый раз, когда Гарри опускал лицо в серебристую субстанцию, его накрывало ощущение падения — но не вниз, а куда-то в сторону, в прошлое, в чужие воспоминания. Он становился невидимым наблюдателем, призраком, который не мог ни вмешаться, ни отвернуться. Он видел всё, что происходило, — каждую деталь, каждое слово, — но не мог изменить ни строчки. И каждый раз, выныривая обратно в кабинет Дамблдора, он чувствовал себя так, будто прожил ещё одну жизнь — тёмную, холодную, полную чужой жестокости. Он видел Тома Реддла в детском приюте — холодного, отстранённого, уже тогда умеющего манипулировать. Помещение было серым и унылым, с облупившейся краской на стенах и запахом карболки. Дети боялись Тома — не потому что он их бил, а потому что он знал их слабости и умел их использовать. Гарри видел, как маленький Том заставлял других детей делать то, что ему нужно, — не силой, а страхом. Как он говорил с ними тихим, вкрадчивым голосом, и они подчинялись, сами не понимая почему. Видел его в Хогвартсе — обаятельного старосту, который задавал правильные вопросы профессорам и получал правильные ответы, который умел нравиться, когда это было выгодно. Видел, как Слизнорт, тогда ещё молодой и амбициозный, смотрел на него с гордостью — он видел в Томе талантливого ученика, не подозревая, что этот ученик уже тогда перешагнул черту. Видел его в лавке Борджина и Беркса — взрослого, опасного, уже ступившего на путь, который вёл к бессмертию ценой души. Лавка была тёмной и пыльной, полной тёмных артефактов, и Том двигался среди них с той же уверенностью, с какой когда-то ходил по коридорам Хогвартса. Видел, как он украл чашу Пенелопы Пуффендуй — прекрасную, золотую, с гербом барсука, — и медальон Слизерина, тяжёлый и тёмный. Видел, как он возвращался в Хогвартс годы спустя, чтобы спрятать что-то — что-то, что Дамблдор не называл, но что явно было важно. С каждым воспоминанием Гарри всё отчётливее понимал: Волдеморт сделал что-то с собой. Что-то, что делало его неуязвимым. Что-то, что Дамблдор называл загадочным словом «крестражи», но объяснял уклончиво, с той особенной, раздражающей манерой старого волшебника — говорить много, но не говорить главного. Он рассказывал о том, как создаётся крестраж, — через убийство, через раскол души, — но не говорил, сколько их всего. Он показывал места, где Волдеморт мог их спрятать, но не давал точных координат. Он намекал, что Гарри придётся их уничтожить, но не объяснял — как. Гарри чувствовал, что директор что-то недоговаривает, и это чувство грызло его изнутри, как голодный зверь. Он пытался задавать вопросы — «Сколько их?», «Где они?», «Как их уничтожить?» — но Дамблдор всякий раз уходил от ответа, ссылаясь на то, что Гарри должен сам прийти к пониманию. «Ты должен увидеть картину целиком, мой мальчик, — говорил он, и его голубые глаза смотрели на Гарри с той самой доброжелательной мудростью, которая в последнее время стала казаться почти издевательской. — А пока мы видим только фрагменты. Но когда ты соберёшь их вместе — ты поймёшь». Гарри устал от фрагментов. Устал от загадок. Устал от того, что его жизнь зависит от ответов, которых ему не дают. И было ещё кое-что. То, что он заметил случайно — или думал, что случайно, — но что теперь не давало ему покоя. На последнем занятии, когда Дамблдор протянул руку, чтобы поправить флакон с воспоминанием — маленький, хрустальный, с серебряной нитью внутри, — его мантия соскользнула с запястья. Всего на мгновение — но Гарри увидел. Рука директора была... мёртвой. Почерневшей, иссохшей, словно обугленной изнутри. Как будто кто-то взял живую плоть и превратил её в золу, оставив только очертания — пальцы, костяшки, вены, всё ещё узнаваемые, но уже не живые. Это была не рана, не ожог, не шрам — это было что-то другое, что-то более глубокое и страшное. Как будто сама жизнь была высосана из этой руки. Кожа была чёрной, как уголь, и казалась хрупкой — тронь, и рассыплется. Та самая рука, которая доставала фальшивый медальон. Дамблдор тут же одёрнул рукав — быстро, но без суеты, словно это было привычное движение, отработанное за много недель, — и улыбнулся. Той самой безмятежной улыбкой, которая так бесила Гарри в последнее время. «Небольшое неудобство, — сказал он, заметив взгляд Гарри. — Не бери в голову, мой мальчик. У стариков бывают свои недуги». И всё. Никаких объяснений. Никаких подробностей. Только улыбка и вежливое приглашение зайти в следующий вторник, как будто ничего не случилось. Теперь, шагая по пустому коридору после занятия, Гарри не мог выбросить эту картину из головы. Чёрная рука. Мёртвая плоть. Что случилось с Дамблдором? Почему он не говорит? Почему он вообще ничего не говорит — ни о руке, ни о крестражах, ни о том, что Гарри должен делать дальше? Гарри чувствовал, как внутри закипает злость — знакомая, старая злость на Дамблдора, который всегда держал его в неведении, который всегда говорил загадками, который всегда ждал, что Гарри сам до всего додумается. Но сейчас к этой злости примешивался страх — липкий, холодный, растекающийся по венам. Потому что если Дамблдор — единственный, кто знает, как победить Волдеморта, — умирает... то кто тогда? Кто поведёт их? Кто скажет, что делать? Кто ответит на вопросы, на которые не ответил никто? Гарри думал об этом и чувствовал, как внутри всё сжимается. Он вспоминал Сириуса — как тот упал в арку, как его лицо исчезло в чёрной завесе. Он вспоминал Седрика — как тот упал на кладбище, сражённый заклятием, которое даже не было направлено на него. Он вспоминал родителей — их лица на фотографиях, их голоса, которых он никогда не слышал. Все, кто должен был защищать его, умирали. Все, кто знал правду, уходили. И теперь Дамблдор — последний, кто мог ответить на вопросы, — тоже, возможно, умирал. Эта мысль была невыносимой. Гарри смотрел на свои руки и думал, что никогда ещё не чувствовал себя таким одиноким. У него были друзья — Рон, который всегда был рядом, даже когда было страшно; Гермиона, которая никогда не оставляла его одного; Джинни, которая поцеловала его в щёку и сказала, что подождёт. У него было Сопротивление — десятки студентов, готовых сражаться. У него была Астория — тихая, незаметная, но невероятно сильная. Но в конечном счёте пророчество касалось только его. В конечном счёте это он должен был убить Волдеморта — или умереть, пытаясь. И эта мысль лежала на его плечах, как мешок с камнями. Он не пошёл в гостиную Гриффиндора. Ему не хотелось ни с кем разговаривать — ни с Роном, который будет пытаться отвлечь его шутками про квиддич и слизеринцев, ни с Гермионой, которая будет задавать слишком много вопросов и пытаться найти решение там, где его, возможно, нет. Он знал, что они хотят помочь, — но иногда помощь была не в словах. Иногда помощь была в тишине. Он свернул на пятый этаж, сам не понимая зачем, — и оказался у двери заброшенного класса. Того самого, где когда-то нашёл плачущую Асторию. Она была там. Сидела на широком каменном подоконнике, закутанная в плед, и читала при свете Люмоса. Маленький светящийся шар парил над её плечом, отбрасывая мягкие серебристые блики на стены и на страницы книги. Её волосы были распущены, и тёмные пряди — у левого виска, над ухом и на затылке, он знал их наизусть, — поблёскивали в этом призрачном свете. Она выглядела лучше, чем в январе: тени под глазами почти исчезли, дыхание было ровным и спокойным, а щёки чуть порозовели — не от холода, а от тепла, которое давал плед и её собственная, медленно возвращающаяся сила. Рядом с ней на подоконнике стояла чашка с остывшим чаем — она, кажется, забыла о ней, увлёкшись чтением, — и лежала стопка книг: три толстых тома по истории магических родов и один — по тёмной магии, с потрёпанным корешком. Гарри узнал этот том — она показывала его в больничном крыле, говорила, что он из семейной библиотеки Гринграссов. «Мой прадед коллекционировал такие, — сказала она тогда. — У нас целый шкаф книг по тёмной магии. Я прочитала почти все — не потому что собиралась использовать, а потому что хотела понять. Врага нужно знать в лицо». Она всё ещё выздоравливала, но уже могла ходить без посторонней помощи и даже подниматься по лестницам — медленно, с остановками, но сама. И то, что она выбралась сюда, в их класс, а не осталась в подземельях, говорило о многом. Она ждала. Не его — просто ждала. Проводила время в месте, которое стало для неё убежищем. Когда дверь открылась, она подняла голову, и её лицо осветилось слабой улыбкой — той самой, которую Гарри научился распознавать среди всех остальных её улыбок. Улыбкой, которая говорила: «Я ждала тебя». Улыбкой, которая была дороже любых слов. — Поттер, — сказала она. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал гиппогриф. Причём дважды. А потом он вернулся и переехал ещё раз, на всякий случай. — Я в порядке, — ответил он автоматически, даже не задумываясь. — Нет, — сказала она, закрывая книгу и откладывая её в сторону. Её движение было спокойным, но решительным — она не спрашивала, она утверждала. — Ты не в порядке. Ты бледный, у тебя круги под глазами — такие, будто ты не спал неделю, — и ты сжимаешь кулаки так, словно хочешь кого-то ударить. Может быть, Дамблдора. Может быть, Волдеморта. Может быть, самого себя. Садись. Он сел на подоконник напротив неё. Камень был холодным даже через мантию — холод проникал сквозь плотную шерсть и касался кожи, — но ему было всё равно. Он привык к холоду за этот год, привык к боли в шраме, привык к усталости, которая не проходила ни после сна, ни после еды. Он смотрел в темноту за окном и молчал. За стеклом падал снег — мартовский, мокрый, тяжёлый, — и его хлопья прилипали к стеклу, прежде чем растаять, оставляя мокрые дорожки. Где-то далеко, на квиддичном поле, ветер раскачивал кольца ворот, и они тихо поскрипывали в темноте. Она не торопила. Она просто сидела рядом, подобрав ноги и укутавшись в плед, и ждала. Гарри знал, что она умеет ждать — она научилась этому за годы болезни, когда каждый день был ожиданием: ожиданием боли, ожиданием облегчения, ожиданием конца. И он был благодарен ей за это умение. Благодарен, что она не задавала вопросов, не требовала ответов, не пыталась заполнить паузу ненужными словами. Она просто была рядом — и этого было достаточно. Он смотрел на неё — на то, как она сидит, подобрав ноги, как её пальцы рассеянно гладят край пледа, как свет Люмоса отражается в её глазах, — и думал о том, что она стала для него якорем. Тихим, незаметным, но надёжным. В море хаоса, в котором он жил последние месяцы, она была единственным, что не менялось. Она была здесь — всегда, когда он приходил. И он приходил. — Это занятия с Дамблдором, — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо, как будто слова шли откуда-то изнутри, из той тёмной, замкнутой комнаты, куда он сам редко заглядывал. — Каждый вторник. Мы смотрим воспоминания. О Волдеморте. О том, кем он был. О том, что он сделал. Каждый раз — новое воспоминание, новый кусок головоломки. Но я не понимаю, как эти куски сложить вместе. Я смотрю на них — и вижу только фрагменты. А Дамблдор говорит, что я должен увидеть картину целиком. Но как я могу увидеть целое, если он не даёт мне всех частей? Он замолчал. Астория слушала, не перебивая. Её лицо было спокойным, но он видел, как в её глазах загорается тот самый аналитический огонь, который он так хорошо знал. — Что он сделал? — спросила она, и её голос прозвучал ровно, без страха. — Волдеморт. Что именно ты видел? Гарри помолчал, собираясь с мыслями. Он не знал, имеет ли право рассказывать ей это. Дамблдор не запрещал ему говорить — но и не разрешал. Однако Гарри устал молчать. Устал носить это в себе — эту тяжесть, этот страх, эту тайну, которая жгла его изнутри. И она — она была единственным человеком, которому он мог рассказать. Единственным, кто не будет паниковать. Единственным, кто не посмотрит на него с ужасом или жалостью. Единственным, кто просто выслушает и подумает. И, возможно, поймёт больше, чем он сам. — Он создал крестражи, — сказал он. — Это тёмная магия. Самая тёмная, какая только бывает. Он... он раскалывал свою душу. Убивал людей — и от этого душа раскалывалась, — а потом помещал осколки в предметы. Спрятал их. Пока эти предметы существуют, его нельзя убить. Даже если его тело уничтожить — он останется жив. Будет существовать где-то, в виде тени, в виде призрака, и ждать, когда сможет вернуться. Именно поэтому он не умер в ту ночь, когда пытался убить меня. Именно поэтому он смог вернуться — потому что часть его души осталась в мире. Астория слушала, не перебивая. Её лицо было спокойным, но Гарри видел, как в её глазах загорается тот самый аналитический огонь, который он так хорошо знал. Огонь, который появлялся у неё, когда она разбирала квиддичные схемы или читала старые книги по тактике. Огонь, который означал: она думает. Она уже не просто слушает — она работает. — Дамблдор считает, что их несколько, — продолжил Гарри. — Крестражей. Он не говорит сколько. Но он показывает мне воспоминания — чтобы я понял, что за человек Волдеморт. Что он ценит. Где он мог их спрятать. Мы видели, как он украл чашу Пуффендуй и медальон Слизерина. Мы видели, как он возвращался в Хогвартс — уже после того, как закончил школу, — чтобы спрятать что-то. Что — я не знаю. Может быть, ещё один крестраж. Может быть, что-то другое. Дамблдор не говорит. Он никогда не говорит прямо. Он замолчал, глядя в окно. Снег всё падал — мокрый, мартовский, не похожий ни на декабрьский, ни на январский. Этот снег был тяжёлым, как будто сама природа устала от зимы и уже не могла производить лёгкие, пушистые хлопья. — И ещё кое-что, — сказал он, и голос его стал тише. — Я видел его руку. Дамблдора. На последнем занятии. Он потянулся за флаконом с воспоминанием — маленьким, хрустальным, — и мантия соскользнула с запястья. Всего на секунду. Но я увидел... она была чёрной. Мёртвой. Как будто сгорела изнутри. Как будто сама жизнь была высосана из неё. Кожа была чёрной, как уголь, и казалась хрупкой — тронь, и рассыплется. Он одёрнул рукав и улыбнулся — ты знаешь эту его улыбку, — и сказал, что это «небольшое неудобство». Но я видел. Это не неудобство. Это... что-то серьёзное. Что-то, что может его убить. И он не говорит мне, что это. Он не говорит мне ничего. Астория молчала. Гарри повернулся к ней и увидел, что она смотрит на него с тем самым выражением, которое он так ценил, — внимательным, сосредоточенным, но не испуганным. — Значит, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, без тени паники, — есть несколько вещей, которые мы знаем наверняка. Первое: Волдеморт создал крестражи, и их несколько. Второе: их нужно найти и уничтожить, иначе его не победить. Третье: Дамблдор знает больше, чем говорит, но он показывает тебе воспоминания, чтобы ты сам пришёл к ответам, — либо потому что не уверен в своих догадках, либо потому что хочет, чтобы ты научился думать самостоятельно. Четвёртое: его рука повреждена, и он не хочет об этом говорить, что может означать либо что он знает причину и скрывает её, либо что он сам до конца не понимает, что с ним происходит, либо и то и другое. Гарри смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то отпускает — медленно, как разжимается туго затянутый узел. Она не паниковала. Не говорила, что это невозможно. Не смотрела на него с тем выражением, с каким смотрели другие, — с благоговейным ужасом перед Избранным, которому предстоит невозможное. Она просто... анализировала. Как всегда. Превращала его панику в систему. Его страх — в пункты на невидимом пергаменте. Его отчаяние — в задачу, которую можно решить. — Но самое главное, — продолжила она, и её голос стал твёрже, — это способ мышления. Ты ищешь ответы, но ищешь их как ты — как Гарри Поттер, который действует интуитивно, полагается на удачу, на друзей, на свою способность оказываться в нужном месте в нужное время. А Волдеморт — не ты. Он не полагается на удачу. Он не импровизирует. Он планирует. Он просчитывает. Он действует не из чувств, а из расчёта. Поэтому, чтобы найти то, что он спрятал, нужно думать как он. — И как же он думает? — спросил Гарри. Он чувствовал себя учеником на её уроке — и это было странно, потому что она была младше, но в то же время совершенно естественно, потому что она всегда видела то, чего не видел он. — Он эгоцентричен, — сказала Астория. — Для него весь мир вращается вокруг него. Он не спрятал бы часть своей души в случайном месте. Только там, где он чувствовал себя в безопасности. Только в том, что имело для него значение. Подумай: что он ценит? Основатели Хогвартса — он был одержим ими, да? Слизерин, Пуффендуй, Когтевран, Гриффиндор. Их артефакты — чаша, медальон, что-то ещё, что мы не знаем. Места, связанные с его прошлым: приют, где он вырос и где впервые осознал свою силу над другими. Пещера, где он мучил детей и чувствовал себя всемогущим. Дом его предков — Мраксов, — потому что он всегда хотел иметь семью, но не ту, что дала ему маггла-мать, а ту, что связывала его с Салазаром Слизерином. Хогвартс — потому что здесь он впервые почувствовал себя дома, здесь он был счастлив, насколько вообще может быть счастлив такой человек. — Дамблдор говорил почти то же самое, — сказал Гарри. — Почти слово в слово. Про Хогвартс, про пещеру, про дом Мраксов. — Значит, я мыслю в правильном направлении. — Она чуть усмехнулась — той самой короткой, сдержанной усмешкой, которая появлялась у неё, когда она решала особенно сложную задачу. — Теперь о количестве. Душа — не бесконечный ресурс. Чем больше он её раскалывал, тем слабее становился — и магически, и, вероятно, физически. В какой-то момент дальнейшее раскалывание стало бы опасным даже для него. Значит, крестражей не может быть много. Три, четыре, может быть, пять. Не больше. Семь — магическое число, но семь крестражей — это безумие. Даже для него. Это значило бы, что он раскалывал душу шесть раз. Шесть убийств, шесть ритуалов. Это немыслимо. — И как их уничтожить? — Этого я не знаю точно, — призналась она, и в её голосе впервые мелькнула тень сожаления. — Но я знаю, что существуют способы. Яд василиска — он разрушает магические предметы на фундаментальном уровне. Адское пламя — оно уничтожает почти всё, но оно опасно и непредсказуемо. Что-то ещё, о чём я не читала. Нужно искать. — Она помолчала, и её пальцы рассеянно коснулись корешка книги, лежавшей рядом. — Я могу посмотреть в семейных архивах. Гринграссы собирали книги по тёмной магии — не для использования, для изучения. Мой прадед был исследователем, он коллекционировал редкие тексты. У нас целый шкаф таких книг — по кровным проклятиям, по артефактам, по запрещённым ритуалам. Я прочитала почти все. Не потому что собиралась использовать, — добавила она, заметив его взгляд, — а потому что хотела понять. Врага нужно знать в лицо. Тёмная магия — это как яд: если ты знаешь, как он действует, ты можешь найти противоядие. Гарри смотрел на неё с новым выражением — смесью удивления и уважения. Он знал, что она умна, знал, что она начитанна, — но он не подозревал, насколько глубоко она разбирается в тёмной магии. — Ты никогда не говорила, что так хорошо это знаешь, — сказал он. — А ты никогда не спрашивал, — ответила она. — И потом, это не та тема, которую обсуждают за ужином. «Добрый вечер, Поттер, как прошёл твой день? Кстати, я прочитала три тома по некромантии и теперь знаю семнадцать способов расколоть душу». — Она усмехнулась. — Нет, это не для светских бесед. — Но ты знаешь, — сказал он. — Ты действительно знаешь. — Знаю, — подтвердила она. — Тебя пугает этот факт? Я не использую ее — ты же знаешь, я вообще почти не колдую, мне нельзя, — но я знаю теорию. И если это может помочь тебе — я использую эти знания. Просмотрю книги, напишу отцу, попрошу прислать что-то из архива. Может быть, там есть информация о том, как уничтожать крестражи. Или о том, как их находить. Что-то, что мы упускаем. Гарри молчал. Он смотрел на неё и чувствовал, как тяжесть внутри понемногу отступает. Она только что сделала то, чего он не мог сделать несколько месяцев. Она превратила его панику в систему. Его страх — в план. Его отчаяние — в надежду. И она сделала это спокойно, без лишних слов, просто потому, что умела думать — и потому, что хотела помочь. — Откуда ты всё это знаешь? — спросил он. — Про душу, про крестражи, про то, как думает Волдеморт? — Я читаю, — ответила она просто. — Когда ты прикован к постели и не можешь ходить, у тебя остаётся только одно — книги. Я прочитала половину библиотеки Гринграссов, а это одна из крупнейших частных коллекций в Британии. Тёмная магия — не моя специализация, но основы я знаю. А остальное — логика. Ты тоже мог бы до этого додуматься, если бы не был так измотан. Ты просто устал, Гарри. Это нормально. Ты носишь на себе слишком много — и ты не спишь, я вижу. Он покачал головой. — Я не просто устал. Я... — он замолчал, подбирая слова, и его пальцы снова сжались в кулак. — Я боюсь. По-настоящему боюсь. Не за себя — за всех. За тебя. За Рона. За Гермиону. За Джинни. За Невилла. За Луну. За всех, кто верит в меня. Я боюсь, что не справлюсь. Что у меня не хватит времени. Что Дамблдор умрёт раньше, чем всё расскажет — а он умирает, я видел его руку, я знаю, — и тогда я останусь один. Один против Волдеморта, с пророчеством, которого я не понимаю, и с задачей, которую не знаю, как решить. Я боюсь, что Волдеморт победит — и тогда всё, что мы делаем, будет зря. Все жертвы. Все смерти. Сириус. Седрик. Мои родители. Всё будет зря. Он замолчал, чувствуя, как в горле стоит ком, как слова застревают, не находя выхода. Астория смотрела на него, и в её глазах — светлых, прозрачных — читалось что-то, чего он не видел раньше. Не жалость, не тревога — что-то более глубокое. Что-то, похожее на тихую, спокойную решимость. А потом она сделала то, чего он не ожидал. Она спустила ноги с подоконника — медленно, но уверенно, без той осторожности, с какой двигалась ещё неделю назад, — и встала. Сделала шаг к нему. Её пальцы, всё ещё холодные — они всегда были холодными, он знал это, — легли на его сжатый кулак. Она не пыталась разжать его — просто положила ладонь поверх, и её прикосновение было лёгким, почти невесомым. — Ты справишься, — сказала она. — Не потому что ты Избранный. Не потому что так сказало какое-то пророчество, которое ты даже не помнишь. А потому что ты — это ты. Ты не сдаёшься. Ты идёшь до конца, даже когда конец не виден. Ты сражался с василиском в двенадцать лет. Ты победил дракона в четырнадцать. Ты пережил Волдеморта трижды — на кладбище, в Министерстве, в младенчестве. Ты не просто выжил — ты продолжаешь бороться. И у тебя есть люди, которые идут с тобой. Гермиона. Рон. Джинни. Невилл. Все, кто в Сопротивлении. Все, кто верит в тебя. Она помолчала, и её пальцы чуть сжались — впервые за всё время она сжала его руку сама, без просьбы, без приглашения. — И я, — сказала она. — Я не могу сражаться. Ты знаешь — я не могу колдовать в полную силу, не могу бегать, не могу летать. Но я могу думать. И я буду думать. Для тебя. С тобой. Всегда. Пока у меня есть время — я буду рядом. И когда у меня не будет времени — я всё равно буду рядом, потому что... — она запнулась. — Потому что ты — первый, кто увидел во мне не болезнь, а человека. И я не оставлю тебя одного. Гарри посмотрел на неё — на её бледное лицо, на тёмные пряди в светлых волосах, на решительный подбородок, на глаза, которые смотрели на него с такой силой, какой он не ожидал от человека, едва оправившегося после смертельного приступа, — и почувствовал, как в горле встаёт ком. Она стояла перед ним — хрупкая, ещё не до конца здоровая, — и говорила, что будет с ним. Всегда. И в этом «всегда» было что-то, от чего у него перехватило дыхание. Потому что он знал: её «всегда» — это не бесконечность. Её «всегда» — это четыре года, может быть, пять. Может быть, три. И она всё равно обещала ему это «всегда» — всё, что у неё было. Всё, что у неё осталось. Он повернул руку и переплёл свои пальцы с её. Её ладонь была холодной, но он уже привык к этому холоду — и знал, что через минуту она согреется. Знал, что его тепло перетекает в неё, как перетекает вода из полного сосуда в пустой. Знал, что они — два человека, которые нашли друг друга в самый разгар войны, — держатся сейчас за руки в заброшенном классе, и это держание за руки значит больше, чем любые слова. — Спасибо, — сказал он. — За то, что ты здесь. — Я всегда здесь, — ответила она. — Ты просто не всегда приходишь. А теперь иди спать. Завтра ты будешь думать лучше. А я пока подумаю над списком мест — где он мог спрятать крестражи. И напишу отцу насчёт книг из архива. Может быть, там есть что-то, что нам поможет. Он кивнул и поднялся. У двери он обернулся. Она уже снова сидела на подоконнике, но уже не читала — просто смотрела на него. И в её глазах было что-то, от чего у него внутри всё перевернулось. Что-то, что он не мог назвать словами, но что ощущал как свет. Как обещание. Как будущее, которое он хотел бы иметь — с ней. Он вышел в коридор и направился в башню Гриффиндора. Шаги его звучали ровно и уверенно — совсем не так, как час назад. Тогда он шёл, сгорбившись, сжав кулаки, с тяжестью на плечах. Теперь он шёл прямо, и тяжесть никуда не делась — но она стала легче. Потому что он больше не нёс её один. И он думал, что никогда ещё не нуждался в ней так сильно. И никогда ещё она не была так близко.