Та, что сделала выбор

«Выбор — это то, что остаётся, когда всё остальное отнято.

И в этом его страшная сила». — Джон Фаулз.

Снейп вызвал Асторию к себе через неделю после дуэлей. Гарри узнал об этом от Забини, когда ждал её после Трансфигурации. Они собирались вместе пойти в библиотеку — у него накопилось несколько вопросов по тактике квиддича, требовавших её аналитического ума, а она, как обычно, таскала с собой повсюду старый фолиант по истории дуэльной магии. После победы над Забини её интерес к этой теме явно усилился, и Гарри подозревал, что она уже прочитала всё, что можно было найти в школьной библиотеке, и теперь перешла к книгам из семейного собрания. Она вообще читала с той же методичностью, с какой анализировала квиддичные схемы, — поглощала текст, раскладывала его по полочкам и запоминала навсегда. Но в тот день она не вышла из класса вместе с остальными. Четверокурсники потянулись к выходу жидкой цепочкой, за ними — пятикурсники, а Гарри всё стоял у стены, провожая взглядом каждую фигуру в зелёной мантии. Её среди них не оказалось. Он прождал ещё несколько минут, и внутри начало зарождаться то самое беспокойство, которое всегда появлялось, когда она исчезала без предупреждения, — тягучее, как холодная патока, оно растекалось от груди к кончикам пальцев. Класс встретил его пустотой: только записи МакГонагалл белели на доске — схемы трансфигурации живых существ, строгие линии, выверенные буквы, — да парты стояли ровными рядами, будто здесь никого и не было. Три кусочка мела — белый, жёлтый, голубой — сиротливо лежали у края доски, и Гарри машинально отметил, что МакГонагалл, должно быть, очень старалась, выводя эти схемы: каждая линия была идеально прямой, каждая стрелка указывала точно на нужный орган. Он провёл пальцем по одной из стрелок — мел осыпался на пол тонкой пылью. У выхода из коридора показался Забини. Он двигался неспешно, засунув руки в карманы, и его лицо, по обыкновению, напоминало непроницаемую маску, но что-то в походке сегодня было иначе — чуть больше собранности, словно он нёс в себе новость. Забини вообще редко проявлял эмоции: он был из тех людей, которые предпочитают наблюдать, а не участвовать, и его невозмутимость вошла в легенду ещё на третьем курсе, когда он даже не моргнул, увидев, как Крэбб поджёг собственную мантию на Зельях. Поравнявшись с Гарри, он заговорил без предисловий, глядя куда-то в сторону, на старый гобелен с единорогом: — Снейп. Подошёл после урока, когда она собирала книги. Велел быть у него в кабинете после ужина, ровно в семь. Причин не назвал. Просто — «будьте у меня, мисс Гринграсс». И удалился. Гарри нахмурился, переваривая услышанное. После дуэлей. Это не могло быть простым совпадением — он слишком хорошо помнил, каким взглядом профессор окинул Асторию во время урока: оценивающим, пристальным, ничего не упускающим. Снейп смотрел на неё не так, как на других учеников, — не с презрением, не со скукой, а с каким-то холодным, расчётливым интересом. Как смотрят на уравнение, которое не ожидали увидеть на доске. — Проблемы с Зельями? — спросил он скорее для проформы. — Исключено, — отрезал Забини. — После той дуэли Снейп на неё иначе смотрит. Я заметил. — Он выдержал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то редкое, почти неуловимое — тень уважения. — Не тревожься, Поттер. Она не такая хрупкая, какой кажется. Я четыре года её недооценивал — и, судя по всему, зря. Как и все мы. С этими словами он ушёл, и его шаги растворились в тишине коридора. Гарри остался стоять, прислонившись плечом к холодной стене, и факелы на стенах потрескивали, разбрасывая дрожащие тени. Слова Забини застряли у него в голове. «Как и все мы». Да, все они — весь Хогвартс — четыре года не замечали Асторию Гринграсс. А теперь она победила Забини на глазах у всей школы, и Снейп пригласил её к себе. Совпадение? Вряд ли. Снейп ничего не делал без причины. Весь ужин Гарри не находил себе места. Он сидел за столом Гриффиндора, ковыряя вилкой остывшее картофельное пюре, и то и дело поглядывал на дверь. Зал гудел обычными вечерними разговорами — Лаванда Браун что-то оживлённо рассказывала подругам, Симус спорил с Дином о последнем матче «Пушек Педдл», Невилл тихо перебирал свои записи по Гербологии, — но Гарри не слышал ничего из этого. Мысли его вращались вокруг одного и того же: Снейп. Кабинет. После ужина. Какие намерения у этого человека? Что ему нужно от неё? Почему именно она, а не кто-то из старших, более опытных студентов? Рон, уплетая уже третью порцию ростбифа, увлечённо расписывал достоинства новой метлы «Сильвер Арроу» — якобы она разгонялась до ста пятидесяти миль в час и держалась в воздухе даже при штормовом ветре благодаря уникальной системе стабилизации. Его голос то взлетал, то падал, руки активно жестикулировали, и он то и дело задевал локтем Гермиону, которая каждый раз недовольно хмурилась. Гарри не слышал ни слова. Он смотрел на дверь и ждал. Сам не зная чего — может быть, того, что она войдёт и скажет: «Я передумала». Гермиона, сидевшая напротив, заметила его состояние далеко не сразу — она была погружена в книгу, как обычно. Но когда Гарри в очередной раз отложил вилку и уставился на дверь, она захлопнула том и наклонилась к нему: — Ты уже четверть часа смотришь на выход. И почти ничего не съел. В чём дело? Гарри не сразу понял, что она обращается к нему, — настолько глубоко он ушёл в свои мысли. Перед его глазами стояла картина: Астория входит в кабинет Снейпа, дверь закрывается за ней, и она остаётся один на один с человеком, которому он не доверял больше всех в этом замке. Что он ей скажет? Что предложит? Чем будет грозить? Воображение рисовало сценарии один мрачнее другого, и Гарри чувствовал, как внутри всё сжимается в холодный, тугой ком. Он почти физически ощущал её отсутствие — пустое место за слизеринским столом, которое обычно занимала она, теперь казалось зияющей дырой в привычной картине мира. — Снейп, — коротко ответил он, не оборачиваясь. — Вызвал Асторию. В семь. К себе. — Зачем? — её брови сошлись к переносице. — Понятия не имею. И это меня гложет. Гермиона задумалась. Её пальцы принялись теребить край салфетки — привычка, знакомая Гарри с первого курса; так она делала всегда, когда сталкивалась со сложной задачей. Он видел это движение сотни раз: перед экзаменами, перед трудными заклинаниями, перед любым интеллектуальным вызовом. — Снейп ничего не предпринимает без причины, — проговорила она наконец. — Если он её вызвал — значит, она его заинтересовала. Это может обернуться и хорошо, и плохо. Но Астория не глупа. Разберётся. — Я знаю, что она умна, — сказал Гарри, и в его голосе прозвучала нотка раздражения — не на Гермиону, а на собственную беспомощность. — Но Снейп остаётся Снейпом. — Ты опасаешься, что он попытается её завербовать? — спросила Гермиона, понизив голос почти до шёпота. Она оглянулась по сторонам, проверяя, не слушает ли кто. Гарри не ответил. Именно этого он и боялся. Малфой, по всем признакам, уже носил метку — Гарри видел, как тот постоянно трогает левое предплечье, как вздрагивает, когда кто-то оказывается слишком близко. И если Снейп обратил внимание на талантливую слизеринку, которая отказалась служить Волдеморту и выжила после собственного заклятия... что он мог ей предложить? И что потребовать взамен? Какие условия? Какие угрозы? — Может быть, это связано с ее лечением, — предположила Гермиона. — Ты говорил, что Снейп делает для неё зелья. — Тогда зачем вызывать одну? Почему не через мадам Помфри? Гермиона не ответила. Она снова теребила салфетку, и на её лице появилось то самое выражение, которое означало, что она пытается сложить фрагменты головоломки, но пока не видит всей картины. Гарри знал это выражение: Гермиона терпеть не могла, когда решение ускользало от неё, когда факты не желали складываться в стройную систему. Она смотрела на стол, но явно не видела ни тарелок, ни кубков, — её взгляд был обращён внутрь, туда, где она перебирала варианты. Снейп. Астория. Дуэли. Что-то связывало эти три точки, но что — она пока не понимала. — Я не знаю, — призналась она. — Но я знаю, что Астория не из тех, кто поддаётся давлению. Она уже доказала, что может сказать «нет». Даже ценой жизни. Гарри кивнул, но легче ему не стало. Конечно, он помнил, как она сказала «нет» вербовщикам. Он знал, что она лежала на полу в своём доме, задыхаясь, и говорила: «Трупы не служат Тёмному Лорду». Он знал, что она способна на отчаянную храбрость. Но именно это его и пугало: её готовность рисковать собой. Что, если Снейп предложит ей что-то, что покажется ей приемлемым риском, но на самом деле окажется ловушкой? Он отыскал её спустя час у входа в подземелья. Она поднималась по лестнице медленно, рука легко касалась перил — каждый шаг давался ей с заметным усилием, и через каждые несколько ступенек она останавливалась, переводя дыхание. Её пальцы, сжимавшие камень, были бледными, почти белыми, и в свете факелов кожа казалась полупрозрачной, как старый пергамент. Гарри, стоя внизу, видел, как она поднимается, — маленькая фигурка в зелёной мантии, преодолевающая лестницу так, будто это был горный перевал. Ему хотелось броситься наверх, помочь ей, но он знал, что она этого не хочет. Она всегда хотела справляться сама. Но встревоженной она не выглядела. Напротив: в её глазах стояло спокойствие, а на губах играла лёгкая, задумчивая улыбка — та самая, которая появлялась, когда она обдумывала что-то важное и уже приняла решение. Гарри знал эту улыбку: он видел её перед матчами, когда она протягивала ему тактические схемы; видел на Рождество, когда она назвала его по имени; видел в библиотеке, когда она пододвигала к нему книгу. — Ты ждал, — сказала она, и это был не вопрос. Она всегда знала. — Да. Что ему понадобилось? Она на мгновение задержалась на ступеньке, переводя дыхание. В свете факелов её лицо казалось осунувшимся, но глаза оставались ясными. Гарри заметил, что она прижимает к груди не только книги, но и какой-то свёрток — кажется, тот самый фолиант по дуэльной магии, обёрнутый в тёмную ткань. Она всегда носила с собой книги, как другие носят талисманы, — словно знание могло защитить её не хуже щитовых чар. — Пойдём, — сказала она, бросив быстрый взгляд через плечо, в темноту подземелий. — Здесь слишком много ушей. Подземелья слушают — ты же знаешь. Слизеринская гостиная буквально за той стеной, а у Нотта острый слух, у Забини — тоже, и я не уверена, что остальные не подслушивают из чистого любопытства. А есть ещё те, кто подслушивает не из любопытства. Они поднялись на пятый этаж, в заброшенный класс, который давно стал их убежищем. Этот маршрут уже вошёл в привычку — они проделывали его десятки раз, и Гарри знал здесь каждую ступеньку, каждый поворот, каждый факел на стене. Класс встретил их тишиной и пыльным светом апрельского вечера. За окном догорал закат, окрашивая каменные стены в тёплые оранжевые тона, и длинные тени от парт ползли по полу, похожие на чёрные пальцы. Пылинки кружились в последних лучах солнца, и в этом мягком, угасающем свете всё казалось чуть более призрачным, чем обычно. Где-то далеко, в башне Когтеврана, пробили часы — семь ударов, низких и протяжных. Астория села на подоконник, закутавшись в плед, который Гарри принёс сюда ещё в марте и который так и остался лежать на старом стуле — он уже стал частью этого места, как и они сами. Её пальцы машинально теребили край ткани, и Гарри заметил этот жест: она делала так, когда нервничала. Он сел напротив, опершись спиной о холодную стену, и приготовился слушать. Внутри всё было натянуто до предела, и он чувствовал, как пульс отдаётся в висках. — Снейп сказал, что наблюдал за мной на дуэлях, — начала она ровным, тщательно контролируемым голосом, каким говорят о вещах, которые ещё не до конца осмыслены. — Что я показала неожиданно высокий уровень для своего возраста и... физического состояния. Он был удивлён, что я владею невербальными заклинаниями на таком уровне. Расспрашивал, как давно я практикую, кто меня учил, какие книги я читала, какие заклинания знаю помимо тех, что показала на платформе. Это было похоже на допрос — но не враждебный. Скорее, на проверку. Как экзамен. — И ты ответила?.. — Правду. Самоучка. Читала семейные архивы — у нас обширная библиотека по тёмной магии, я тебе говорила. Практикуюсь по ночам, когда не спится. Никто меня не учил — только книги и метод проб и ошибок. — Она усмехнулась — коротко, с оттенком гордости и горечи одновременно. — Он был... впечатлён. Насколько Снейп вообще способен быть впечатлён. У него есть такая манера: он никогда не говорит прямо, но по тому, как он замолкает, как смотрит на тебя — становится ясно, что он оценивает. И в этот раз его оценка оказалась положительной. Я почти уверена. Он сказал, что у меня «редкий талант к дисциплинированной магии» и что было бы «расточительством» его не развивать. Знаешь, это, наверное, первый раз за четыре года, когда кто-то из профессоров сказал мне что-то подобное. Не «поправляйтесь, мисс Гринграсс», не «вам не обязательно сдавать это задание», а «у вас талант». Ты понимаешь, как это звучит для меня? Гарри понимал. Он сам был таким — одиннадцать лет в чулане под лестницей, где его никто не замечал. Одиннадцать лет тычков, насмешек, старой одежды Дадли и ощущения, что ты — ошибка, которую терпят только по недоразумению. Он знал, что значит, когда кто-то наконец говорит: «Ты чего-то стоишь». Знал, как это переворачивает всё внутри, как заставляет поверить, что ты, может быть, не совсем безнадёжен. Именно это чувство он испытал, когда Хагрид вручил ему письмо из Хогвартса, когда Олливандер сказал, что его палочка — особенная, когда МакГонагалл объявила, что он будет ловцом. И теперь он видел то же самое в глазах Астории — застарелую, привычную неуверенность, которая только что дала первую трещину. И именно поэтому следующие слова дались ему с таким трудом. — Что он предложил? — спросил он, и голос прозвучал резче, чем ему хотелось. Он сам услышал эту резкость — и не мог ничего с ней поделать. Потому что понимал: то, что Снейп дал ей это ощущение значимости, делало её согласие почти неизбежным. И от этого было только страшнее. — Дополнительные занятия. Раз в неделю, по вторникам, после ужина. Не тёмная магия — он подчеркнул это особо, сказал, что не станет учить запрещённому. Защитные заклинания. Невербальные. Продвинутые щиты. Контрзаклинания. То, что не проходят по программе. Он сказал, что в нынешние времена такие навыки могут оказаться полезными — что война не где-то там, а здесь, и каждый маг должен уметь себя защитить. Что слабость — это не добродетель, а уязвимость. — Она выдержала паузу, глядя прямо на него. — И я согласилась. В комнате повисла тишина — плотная, почти осязаемая, как вода в колодце. Гарри почувствовал, как внутри всё сжалось в холодный тугой узел. Он смотрел на её спокойное лицо, на уверенный взгляд, и не мог понять, как она способна говорить об этом так, будто речь идёт о дополнительном уроке Трансфигурации, а не о частных занятиях с Пожирателем Смерти. — Ты согласилась, — повторил он. Собственный голос показался ему чужим — глухим, идущим откуда-то из глубины. — Снейп. Который служит Волдеморту. Который носит Метку. Который дал Непреложный обет, о котором ты сама говорила. Который, может быть, прямо сейчас докладывает Волдеморту о каждом твоём шаге. И ты согласилась. — Я в курсе, кто он, — перебила она, и тон её стал твёрже. Она выпрямилась на подоконнике, пальцы перестали теребить край пледа и легли спокойно, но это спокойствие явно давалось ей нелегко — он видел, как напряжены её плечи, как побелели костяшки. — Я знаю про его метку. Знаю про Непреложный обет — Нотт рассказывал, он слышал от Малфоя. Знаю, что он служит двоим господам, и никто не ведает, кому из них он предан на самом деле. Я не слепая, Гарри. Я не идеализирую его. Я просто... — Что — просто? — перебил он, подавшись вперёд. — Просто решила, что рискнуть стоит? Что Снейп — безопасный выбор? Что он не использует тебя? Он и сам слышал, как резко звучит его голос в этот момент, но ничего не мог с этим поделать. Внутри у него кипела смесь страха и злости — не на неё, нет, а на Снейпа, который посмел приблизиться к ней со своими предложениями. Который, возможно, уже плёл вокруг неё какую-то невидимую сеть. — Я не боюсь риска, — сказала она. — Я живу с риском каждый день. Каждое утро, когда я просыпаюсь, — это уже риск. И я сделала свой выбор. В январе, когда отказалась от метки. Я доказала, что скорее умру, чем позволю себя завербовать. Снейп это знает. Он был там, когда я умирала. Он видел. И после этого он всё равно предложил мне занятия. Как, по-твоему, зачем? — Я не знаю! — Гарри вскочил и зашагал по комнате. — Но я знаю, что Снейп — это Снейп. Он годами унижал меня на уроках. Он предлагал мне дополнительные занятия по Окклюменции — и знаешь, чем это кончилось? Тем, что я увидел то, чего не должен был видеть. Тем, что он вышвырнул меня из кабинета. Тем, что это не помогло. Вообще не помогло. — Он резко развернулся к ней. — Я тоже думал, что он хочет помочь. Что он учит меня защищать свой разум. А на самом деле он просто... выполнял приказ. Или играл в свою игру. Я до сих пор не знаю. И ты не знаешь, что он сделает с тобой. — Да, не знаю! — она тоже повысила голос, и это было так непохоже на неё — всегда сдержанную, всегда контролирующую каждое слово, — что Гарри замер на полушаге. — Но я знаю, что он спас мне жизнь! Что он делает для меня зелья, не спрашивая ничего взамен! Что он — единственный преподаватель в этой школе, который посмотрел на меня и увидел не больную девочку, а мага! — Её голос дрогнул, но она справилась. — Ты не понимаешь? Четыре года я была пустым местом. Четыре года меня не замечали — ни профессора, ни однокурсники, ни даже собственная семья по-настоящему. А теперь у меня появился шанс стать сильнее — по-настоящему сильнее, — и я не откажусь от него только потому, что тебе не нравится Снейп. — Дело не в том, что он мне не нравится! — Гарри резко развернулся к ней, и пламя Люмоса на мгновение метнулось, словно от сквозняка. — Дело в том, что он опасен! Он может использовать тебя! Манипулировать тобой! Он может заставить тебя делать вещи, о которых ты даже не подозреваешь! Он мастер манипуляции, Астория, ты сама это знаешь! — Тогда что ты предлагаешь? — спросила она, и её голос стал тише, но не мягче. — Чтобы я отказалась? Чтобы я осталась такой же, как была? Слабой? Бесполезной? Неспособной защитить ни себя, ни тех, кто мне дорог? — Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде было что-то, от чего у него перехватило дыхание. — Ты предпочёл бы, чтобы я пряталась? Чтобы я во всём зависела от тебя? Чтобы каждый раз, когда мне угрожает опасность, ты бросался меня спасать? — Я не это имел в виду, — сказал Гарри, и его голос надломился. Он вдруг почувствовал, как устал. Не от спора — от страха. От постоянного, изматывающего страха за неё. От мыслей, которые не давали ему спать по ночам: что с ней будет, если он не справится, если его убьют, если Волдеморт победит. Кто защитит её тогда? Она была такой хрупкой — не по своей воле, не по своей вине, — и он не мог быть рядом с ней каждую минуту. Но мысль о том, что рядом с ней будет Снейп, казалась почти такой же страшной, как мысль о том, что рядом не будет никого. — Тогда что ты имел в виду? — спросила она. — Ты твердишь, что боишься за меня. Я это ценю. Правда ценю. Но я тоже боюсь — каждого дня, каждого приступа, каждого утра, когда не знаю, доживу ли до заката. И при этом я не могу бесконечно выбирать безопасность. Если я не стану учиться, не стану сильнее — я так и останусь обузой. А я не желаю быть обузой. Я желаю быть рядом с тобой — не слабым звеном, а союзником. Тем, кто прикроет спину. Тем, кто сможет встать рядом, а не прятаться за твоим плечом. Понимаешь? Гарри молчал, стоя посреди комнаты со сжатыми кулаками. Внутри у него боролись два чувства: страх — липкий, холодный, тянущий, — и восхищение. Потому что она была права. Во всём права. Она имела право выбирать. Имела право учиться. Имела право рисковать, если считала этот риск оправданным. Он не мог ей запретить — и, сказать по правде, не хотел. Он хотел, чтобы она была сильной. Чтобы могла защитить себя. Чтобы выжила. — Я не пытаюсь тебе указывать, — сказал он наконец, возвращаясь к подоконнику. Он сел рядом с ней, и их плечи почти соприкоснулись. — Просто... когда я думаю, что Снейп может причинить тебе вред, я... — он осёкся, не в силах закончить. Астория ничего не ответила. Вместо этого она чуть подвинулась — всего на несколько дюймов, — и её голова легла ему на плечо. Движение было таким лёгким, таким естественным, что Гарри на мгновение замер, боясь дышать. Её волосы пахли лавандой, и он чувствовал их запах — тонкий, успокаивающий. Она ничего не сказала — не стала заверять его, что всё будет хорошо, не стала давать пустых обещаний. Она просто положила голову ему на плечо и закрыла глаза. И в этом простом, молчаливом жесте было больше понимания, чем в любых словах. — Я понимаю, — произнесла она спустя минуту уже мягче. — Я всё понимаю. — Она повернулась к нему, и теперь их разделяло всего несколько дюймов. — Но я не могу всё время прятаться. Я не могу всё время выбирать безопасность. Если я не стану сильнее, я так и останусь никем. — Я понимаю, — сказал он. — Но если что-то пойдёт не так... — Ты узнаешь первым. Обещаю. Он кивнул. Некоторое время они молчали. За окном окончательно стемнело, и класс освещался только Люмосом — его мягкий серебристый свет падал на её лицо, делая его ещё более бледным и в то же время словно бы неземным. Гарри смотрел на неё и думал, что она — самая упрямая, самая смелая и самая безрассудная девушка из всех, кого он знал. Потом он вспомнил о том, что хотел показать ей уже несколько дней, но всё откладывал — сперва из-за дуэлей, потом из-за тренировок, потом из-за занятий с Дамблдором. Но сейчас, когда напряжение между ними немного спало, а воздух стал легче, — сейчас было самое время. — Раз уж речь о заклинаниях... — Он сунул руку во внутренний карман мантии и достал потрёпанную тетрадь в тёмном переплёте, с загнутыми уголками и чернильными пятнами на обложке. — Взгляни. Это ходит со мной почти весь год. Я должен был показать тебе раньше, но всё не решался — боялся, что ты скажешь, что это тёмная магия, и будешь права. Астория взяла тетрадь обеими руками — осторожно, как берут древний манускрипт. Её глаза заскользили по строчкам: сперва с интересом, потом с изумлением, потом с чем-то похожим на узнавание — глубокое, личное, как будто она увидела что-то знакомое, что не ожидала найти в чужих руках. — Не может быть... — пробормотала она, перелистывая страницы. Пальцы скользили по мелкому, слегка наклонному почерку — тому самому, который Гарри уже выучил наизусть. — Левикорпус. Заглушающее. А это... — она замерла на странице с Сектумсемпрой, и лицо её стало серьёзным. Она прочитала описание, пометки на полях, и её брови сошлись к переносице. — Это тёмное. Очень тёмное. Режущее заклинание, способное нанести смертельные раны. Его применяли в дуэлях девятнадцатого века, а потом Министерство запретило — слишком опасное, слишком неконтролируемое. Я читала о нём в «Истории запрещённых заклинаний» Грэма Причарда, это классический текст. Откуда это у тебя? — Нашёл, — сказал Гарри. — В начале года. В кабинете Зельеварения, в старом шкафу — просто валялась там, никому не нужная. Мне требовался учебник по Зельям, потому что мой старый развалился, и я взял эту. А потом начал читать и понял, что здесь не только рецепты. Здесь десятки заклинаний. Левикорпус я применил на Крэббе, когда тот пытался напасть на меня в коридоре. Заглушающее — на Пивзе, когда он мешал тренировке. А это, — он указал на Сектумсемпру, — пока не трогал. На полях написано: «Для врагов». И я всё гадаю — для каких врагов? И кто этот человек, у которого враги были настолько серьёзными, что он придумал такое? Астория пролистала тетрадь заново, изучая пометки на полях. Её лицо было сосредоточенным — так она читала всегда: внимательно, методично, не пропуская ни детали. Гарри видел, как её глаза движутся по строчкам, как она иногда возвращается назад, перечитывает, сравнивает. Вдруг она замерла. Палец застыл на странице с Левикорпусом. — Я знаю это заклинание, — произнесла она странным голосом — смесь удивления и узнавания. — Оно из нашего семейного архива. Гарри выпрямился. Сердце пропустило удар. — Что? — Мой прадед, Кассиан Гринграсс. Создал его в 1912 году. Он был дуэлянтом — одним из лучших в Британии, трижды выигрывал чемпионат Европы. Вёл дневник, куда записывал все свои заклинания. Этот дневник хранится у отца в кабинете, в закрытом шкафу, вместе с другими реликвиями. Мне показывали его в детстве, ещё до того, как болезнь стала совсем тяжёлой. — Она провела пальцем по строке, и в этом жесте было что-то почти благоговейное. — Здесь та же формула. Почти дословно. Движение палочки, интонация, даже пометка, что заклинание лучше работает невербально. Прадед писал: «Истинная сила — в тишине. Враг должен пасть раньше, чем осознает, что атакован». А еще он какое-то время работал в Хогвартсе. — Твой прадед придумал Левикорпус? — Да. И Заглушающее — тоже его разработка. Он экспериментировал с невербальной магией, пытался создать заклинания, которые нельзя блокировать обычными щитами. Считал, что будущее дуэлей — за тишиной, и побеждает не тот, кто громче кричит и эффектнее взмахивает палочкой, а тот, чьё заклинание противник не слышит. Он был гением, но его идеи опередили время, и после смерти о нём забыли — может быть, потому что его заклинания считались слишком... нестандартными. — Она подняла глаза, и в них горел тот самый огонь, который появлялся, когда она распутывала сложную загадку. — Но это значит, что Принц-полукровка знал моего прадеда. Или имел доступ к его записям. А это сужает круг до очень небольшого числа людей. — Слизеринский круг, — подхватил Гарри. — Двадцатые-тридцатые годы. Кто-то, кто учился в Хогвартсе, вращался в тех же кругах, что и твоя семья, и интересовался тёмной магией. — И был достаточно умён, чтобы модифицировать заклинания, — добавила Астория, вглядываясь в пометки. — Видишь — здесь, в движении палочки? Принц добавил дополнительный поворот, чтобы повысить точность. А вот тут убрал один слог из формулы — заклинание теперь произносится быстрее. И здесь — он изменил угол атаки, теперь оно бьёт не прямо, а по дуге, что делает его почти невозможным для блокировки. Это не простое копирование — это адаптация, улучшение. Работа очень талантливого мага. И очень молодого — смотри на даты на полях. Двадцать лет назад. Если автору было шестнадцать-семнадцать, сейчас ему около тридцати семи. И, вероятно, он создавал собственные заклинания. Я никогда ничего не слышала о Сектумсемпре. Он наверняка был слизеринцем — это видно по тому, как он подписывает заклинания, по терминологии. И он интересовался зельями — здесь полно пометок о сочетаемости ингредиентов. Гарри смотрел на тетрадь, и в голове складывались фрагменты мозаики. Слизеринец. Талантливый. Тёмная магия. Связь с Гринграссами. Двадцать лет назад. Тридцать семь лет сейчас. Снейпу было около тридцати семи. Снейп учился в Хогвартсе двадцать лет назад — на одном курсе с его родителями. Снейп — слизеринец. Снейп открыто интересовался тёмной магией, не скрывая этого. Снейп — блестящий зельевар, а пометки в тетради касались не только заклинаний, но и зелий: на полях попадались рецепты, формулы, заметки об ингредиентах, рассчитанные до грана. Всё указывало на одного человека. — Ты думаешь о том же, о чём и я? — спросила Астория, глядя на него. — Снейп, — сказал Гарри. — Все нити ведут к нему. Возраст. Факультет. Интересы. Талант. Тетрадь нашлась именно в его кабинете — может, он сам её туда положил, может, забыл, а может, хотел, чтобы кто-то нашёл. — Он замолчал, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Но если это Снейп... если он — Принц-полукровка... что это меняет? Почему он написал «Для врагов»? Кто были его враги? Мой отец? Сириус? Люпин? И почему он создал такое заклинание, как Сектумсемпра? Что он собирался с ним делать? — Ты не хочешь, чтобы это оказался он, — заключила она. — Потому что тогда получится, что ты пользуешься заклинаниями человека, которому не доверяешь. Который служит Волдеморту. Который, возможно, был врагом твоего отца — я слышала, в школе они не ладили, это известно многим. И ты не знаешь, как к этому относиться. Гарри промолчал. Он смотрел на тетрадь и думал о том, что она помогла ему весь этот год. Левикорпус остановил Крэбба в коридоре, Заглушающее спасло тренировку от Пивза, а сколько ещё заклинаний ждали своего часа? Если их создал Снейп — это переворачивало всё. Или не переворачивало. Потому что даже гениальность не отменяла того, что Снейп — Пожиратель Смерти, что ему нельзя верить, что он служит Волдеморту. И всё же... если Снейп написал эти заклинания в шестнадцать, если он был таким же, как Гарри сейчас, — молодым, талантливым, окружённым врагами и пытающимся выжить... может быть, они не такие уж разные? Эта мысль оказалась неприятной, и Гарри поспешно отодвинул её в сторону. Он ещё не был готов думать о Снейпе иначе. Слишком много лет ненависти лежало между ними — шесть лет издевательств, унижений, несправедливости. Одно заклинание не могло этого изменить. Или могло? — Я не знаю, кто это, — сказал он наконец. — Но я хочу знать наверняка. Потому что если это Снейп, я должен понять, что это значит. Для меня. Для тебя. Для всего, что будет дальше. — Вместе? — спросила она. В голосе не было ни давления, ни ожидания — только предложение. Спокойное и уверенное. Так она говорила всегда, когда была готова идти до конца. — Вместе, — ответил он. Она кивнула, но не стала сразу возвращать тетрадь. Вместо этого она соскользнула с подоконника и пересела на старый стул, стоявший у стены — тот самый, на котором обычно лежал плед. Её пальцы быстро перелистнули несколько страниц, и она погрузилась в чтение, хмуря брови и беззвучно шевеля губами — она всегда так делала, когда натыкалась на что-то особенно любопытное. Гарри подошёл ближе, встал у неё за спиной и наклонился, заглядывая в тетрадь через её плечо. В полумраке класса он оказался слишком близко — гораздо ближе, чем рассчитывал. Её волосы, светлые и мягкие, почти коснулись его лица, и несколько выбившихся прядей защекотали ему нос. Он почувствовал запах чего-то нового: тёплого, чуть пряного, похожего на сушёные травы или старые книги, долго хранившиеся в деревянном шкафу — так пахло в библиотеке её поместья, он не знал этого наверняка, но почему-то был уверен, — и на мгновение замер, боясь пошевелиться. Перед его глазами была её шея — тонкая, бледная, с голубоватой жилкой, пульсировавшей у самого основания. Он видел, как бьётся эта жилка — ровно, спокойно, — и вдруг поймал себя на мысли, что ему хочется прикоснуться к ней. Не к плечу, не к запястью, как раньше, — а именно сюда, к этой жилке, к этой тонкой коже, к изгибу шеи, который казался таким незащищённым. Мысль была неожиданной, острой и совершенно неуместной, и он тут же выпрямился, чувствуя, как щёки заливает жар. К счастью, она не могла этого заметить. Он отошёл к окну и стал смотреть на тёмный двор, ожидая, пока сердце перестанет колотиться так громко. За окном падал редкий снег — апрельский, запоздалый, — и его хлопья таяли, едва коснувшись земли. Гарри смотрел на них и пытался не думать о том, что только что почувствовал. Спустя некоторое время она закрыла тетрадь и протянула ему, так и не обернувшись. Он взял её, и их пальцы соприкоснулись — на этот раз коротко, почти мимолётно. За окном окончательно стемнело. В башне Гриффиндора уже, наверное, зажглись огни — Рон и Гермиона, должно быть, сидят у камина и гадают, куда он пропал. Гарри спрятал тетрадь обратно в карман и отошел в сторону. — Мне пора, — сказал он. — Завтра тренировка. И ещё — занятия с Дамблдором. Он, кажется, хочет показать что-то важное. Может, наконец перестанет говорить загадками. — Будь осторожен с Дамблдором, — сказала она. — Я знаю, ты ему доверяешь, но его рука... То, что ты видел, — это не «небольшое неудобство». Я читала о подобных вещах: проклятия, поражающие конечности, тёмная магия, оставляющая следы на теле. Если это то, о чём я думаю, — это смертельно. Такие проклятия не лечатся, их можно только отсрочить. И если он умирает, он обязан сказать тебе. Ты имеешь право знать. Ты не просто его ученик — ты тот, кому предстоит закончить начатое им. Нельзя делать это вслепую. Ты должен быть готов. Гарри посмотрел на неё. Она снова сидела на подоконнике, закутанная в плед, и в её глазах стояла такая серьёзность, какой он ещё не видел. Она говорила о его будущем, о его задаче, о его праве — и за этими словами стояла глубокая, редко выставляемая напоказ забота. Он вдруг подумал, что она — единственный человек, который говорит с ним об этом так прямо. Который не пытается смягчить удар, не успокаивает пустыми фразами, а смотрит правде в глаза и требует, чтобы он тоже смотрел. — Я спрошу его, — пообещал он, избегая ее взгляда. — Обо всём. О руке, о крестражах, о том, что я должен делать. Я устал от загадок и не могу больше ждать, пока он соизволит что-то рассказать. Хватит. — Хорошо, — сказала она, отвернувшись к окну. — Я буду здесь. Он вышел в коридор и направился к башне Гриффиндора. В голове теснились мысли — о тетради Принца-полукровки, о прадеде Астории, о Снейпе, о Дамблдоре, — и все они сплетались в один тугой узел. Но где-то в центре этого узла была она: Астория, которая сегодня сказала «да» Снейпу и «вместе» — ему. Которая выбрала свой путь — опасный и трудный, — но не оставила его. Которая сидела сейчас на подоконнике в их классе, закутанная в плед, и, наверное, думала о том же, о чём и он. Он не знал, что из всего этого выйдет. Но знал, что не хочет идти этим путём один.