Та, что стала мостом между двумя факультетами

«Письмо — это голос, который говорит через расстояние.

Иногда он говорит то, чего не решался сказать вблизи». — Джейн Остин.

Это был вечер вторника — обычный, ничем не примечательный вечер. За окнами гостиной Гриффиндора сгущались апрельские сумерки, и небо из бледно-серого становилось сизым, а потом и чернильным. Где-то далеко, над Запретным лесом, ещё догорала последняя полоса заката — узкая, медно-красная, похожая на рану, — но и она постепенно гасла, уступая место темноте. В камине потрескивали дрова, отбрасывая на стены дрожащие оранжевые блики, и воздух в гостиной был тёплым, пропитанным запахом хвои и старого дерева — тот самый запах, который Гарри с детства ассоциировал с Хогвартсом и который всегда успокаивал его, даже в самые трудные времена. Сегодня, впрочем, спокойствие не приходило. Он сидел в кресле, вытянув ноги к огню, и чувствовал смутное, неоформленное беспокойство — то самое, которое появлялось у него всякий раз, когда он не мог определить его причину. Шрам не болел — по крайней мере, не сильнее обычного, — но что-то в воздухе было не так. Может быть, дело было в тишине. Может быть — в том, что он слишком привык к постоянному напряжению и теперь, в редкий момент затишья, не знал, что с ним делать. А может быть, в том, что апрель за окном казался слишком мирным для мира, в котором шла война, — и это несоответствие тревожило больше, чем открытая угроза. Рон проигрывал Гермионе в шахматы уже третью партию подряд. Это был один из тех вечеров, когда Гермиона, казалось, могла читать книгу и одновременно разносить Рона в пух и прах с лёгкостью, граничившей с высокомерием. Его ферзь только что был разгромлен её слоном с особой, почти издевательской жестокостью — фигурка лежала на боку и тихо, но очень выразительно ругалась, и Гарри разобрал слова «безобразие», «некомпетентность» и что-то совсем уже неразборчивое, кажется, про «никчёмного короля». Рон смотрел на неё с выражением человека, которому только что сообщили о конце света. — Это нечестно, — пробормотал он, потирая шею. — Ты точно используешь какие-то заклинания. Я не знаю какие, но точно используешь. — Это называется использовать тактики великих шахматистов, — ответила Гермиона, не отрываясь от книги — на этот раз это был увесистый том «Истории магических родов Британии», который она взяла в библиотеке по просьбе Астории. — Попробуй как-нибудь. Говорят, помогает. — Я пробовал. Не помогает. — Это логика. — Это противоестественно. Рон начал расставлять фигуры заново, и его веснушчатые руки двигались с той особенной, чуть неуклюжей бережностью, которая бывает у людей, привыкших обращаться с хрупкими вещами — или с взрывоопасными ингредиентами для зелий. Гарри смотрел на них и чувствовал, как на душе становится чуть теплее. Эти двое были его якорем. Что бы ни происходило за стенами Хогвартса — Волдеморт, Пожиратели, пророчество, крестражи, — здесь, у камина, всё оставалось на своих местах. Рон проигрывал в шахматы, и он не привык к этому. Гермиона читала. Огонь горел. И всё же Гарри чувствовал, что этот мир — хрупкий, как осенний лёд на Чёрном озере. Достаточно одного неверного шага, и всё рухнет. Он слишком хорошо знал, как быстро может измениться жизнь: одно заклинание, одна арка, одно кладбище. Он потерял достаточно, чтобы не обманываться насчёт прочности того, что имел. Иногда ему казалось, что он живёт в зале ожидания — между тем, что уже случилось, и тем, что ещё случится, — и единственное, что можно делать в этом промежутке, это держаться за тех, кто рядом. Он достал из кармана Карту Мародёров и развернул её на коленях. Пергамент был тёплым и чуть потрёпанным по краям — за этот год он использовал её чаще, чем когда-либо, и она стала для него чем-то вроде привычки: проверять перед сном, всё ли спокойно, не бродит ли кто по коридорам с недобрыми намерениями. Но иногда — вот как сейчас, в тихий вечер, когда спешить было некуда, — он смотрел на карту и думал не о настоящем, а о прошлом. О тех, кто создал её. О четырёх подростках, которые двадцать лет назад бегали по этим же коридорам, прятались от Филча, придумывали прозвища и наполняли этот пергамент своей магией. Лунатик. Бродяга. Сохатый. Олень, собака и волк — три фигуры, которые, как рассказывали ему, были неразлучны. Его отец и его друзья. Гарри провёл пальцем по краю карты. Он знал, что среди четырёх создателей был предатель — тот, чьё имя он не хотел вспоминать, чьё прозвище вызывало тошноту, — но сейчас он думал не о нём. Он думал о Джеймсе — своём отце, которого никогда не знал, но который, как говорили все, был лучшим другом Сириуса. Думал о Сириусе — о том, как тот смеялся, запрокинув голову, и как в его глазах загорался огонь, когда он говорил о школьных проделках. Думал о Люпине — спокойном, усталом, но таком надёжном, который всегда находил правильные слова. Они были Мародёрами. Они были семьёй — не по крови, а по выбору. И эта карта, которую Гарри держал сейчас в руках, была их творением, их наследием. Она пережила их всех — и теперь служила ему. Иногда Гарри думал о том, что его отец, наверное, вот так же сидел у камина в гриффиндорской гостиной и смотрел на этот самый пергамент, проверяя, где находится Филч или где прячется Пивз. Может быть, он смеялся, показывая что-то Сириусу. Может быть, Люпин качал головой, делая вид, что не одобряет их проделки, хотя на самом деле улыбался. Гарри никогда не видел этой картины — только воображал её, — но от этих мыслей карта в его руках становилась чем-то большим, чем просто магический предмет. Она становилась мостом. Тем, что связывало его с людьми, которых он потерял. Чернила на карте жили своей жизнью: точки двигались, пересекались, останавливались у стен и снова пускались в путь. Профессор МакГонагалл в своём кабинете. Филч патрулирует коридор третьего этажа. Пивз кружит у астрономической башни. Несколько точек слизеринцев в подземельях. Дамблдор у себя в кабинете. Всё как обычно. Гарри уже собирался свернуть карту, когда его взгляд зацепился за две точки у библиотеки. Та была уже закрыта — мадам Пинс запирала двери ровно в восемь, с той непреклонной пунктуальностью, которая была свойственна ей во всём, — но коридор перед ней оставался открытым, и в этот час там редко кто задерживался. Одна из точек была подписана «Астория Гринграсс» — он узнал бы её из тысячи, потому что за этот год привык находить её на карте, иногда сознательно, иногда случайно. Вторая точка была подписана «Теодор Нотт». Они стояли рядом, в том самом коридоре, где когда-то Гарри впервые заговорил с ней после отработки у Снейпа, — тогда она сидела на подоконнике с книгой, и у него была ссадина на скуле. Точки не двигались — они были обращены друг к другу, и между ними сохранялось то самое расстояние, которое бывает между людьми, ведущими тихий, но важный разговор. Гарри нахмурился. За все месяцы она ни разу не упоминала Нотта в числе тех, с кем говорит, — а круг её общения был до смешного узок: Гарри, Гермиона, иногда Дафна и совсем редко — Забини. Нотт вообще был человеком-тенью: высокий, худой, с тёмными глазами, которые ничего не выражали, он редко говорил на уроках, ещё реже — в гостиной, и большую часть времени проводил за книгами, которые носил с собой повсюду, словно щит. Гарри знал о нём немного: сын Пожирателя Смерти, одного из старых, который был с Волдемортом ещё в первую войну; тихий, замкнутый, держащийся в стороне от шумной компании Малфоя. И теперь этот самый Нотт стоял в коридоре с Асторией и о чём-то говорил — в такое время, когда большинство студентов уже разошлись по гостиным. — Что там? — спросил Рон, отрываясь от шахмат. — Опять Малфой что-то замышляет? Если он снова шастает по коридорам, я готов поспорить, что это связано с тем шкафом, про который ты говорил... — Нет, — сказал Гарри, сворачивая карту. — Ничего. Просто проверял. Рон пожал плечами и вернулся к шахматам, но Гермиона на мгновение подняла голову от книги и посмотрела на Гарри долгим, изучающим взглядом. Она ничего не сказала — просто посмотрела, — но Гарри знал, что она заметила его замешательство. Гермиона всегда всё замечала. На следующий день, встретив Асторию в библиотеке, Гарри спросил напрямую. Библиотека в среду днём была почти пуста — большинство студентов предпочитали проводить свободное время на улице, потому что апрель наконец-то принёс настоящее тепло. Снег, лежавший на земле ещё неделю назад, почти полностью растаял, и из-под него показалась первая робкая трава — ярко-зелёная, сочная, пахнущая весной. На деревьях набухли почки, и воздух был наполнен тем особенным, сладковатым запахом, который бывает только в апреле, когда земля просыпается после долгой зимы. Даже здесь, в библиотеке, чувствовалось это обновление — свет стал мягче, тени короче, а тишина, обычно такая строгая, сегодня казалась уютной. Солнце, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые окна, заливало дубовые столы золотым светом, и пылинки кружились в этих лучах, словно крошечные светлячки. Где-то вдалеке, за стеллажами, слышался приглушённый голос мадам Пинс, отчитывавшей какого-то первокурсника за помятый корешок — её тон был сух, но в нём слышалась привычная, почти ритуальная забота о книгах. Астория сидела за своим обычным столом в дальнем углу, обложившись книгами, и что-то записывала на пергаменте. Её перо двигалось быстро, но почерк оставался таким же аккуратным, как всегда, — мелким, убористым, с ровными строчками. Перед ней лежала раскрытая книга по невербальным чарам — Гарри узнал её, потому что видел у Гермионы, — и ещё несколько томов в потёртых переплётах: «История дуэльной магии: от средневековья до наших дней», «Защитные заклинания: от щитов до контрчар», «Невербальная магия: теория и практика». Она явно готовилась к своим занятиям со Снейпом, и Гарри в очередной раз поразился её методичности. Она выглядела лучше, чем неделю назад: тени под глазами стали менее заметны, а на щеках появился лёгкий румянец — то ли от солнца, то ли от того, что новое зелье, которое Снейп передал через мадам Помфри, действительно помогало ей спать. Гарри заметил, что она даже заплела волосы иначе — не в небрежную косу, как обычно, а в аккуратный пучок, из которого выбивались всего две тёмные пряди. Они обрамляли лицо, смягчая его черты, и в этом новом облике было что-то от той Астории, которую он видел на Рождество, — собранной, почти торжественной. Он сел напротив, на старый стул с высокой резной спинкой — тот самый, где сидел всегда, — и, не тратя времени на предисловия, сказал: — Я видел тебя вчера на Карте. Ты разговаривала с Ноттом. Астория подняла голову от книги. Она не выглядела удивлённой — скорее, слегка позабавленной. Её светлые глаза блеснули в солнечном свете, и уголки губ дрогнули в той самой усмешке, которую он так хорошо знал. — Ты следишь за мной? В её голосе не было укоризны — скорее, спокойный интерес, словно она задавала вопрос, ответ на который мог бы кое-что прояснить для неё самой. Она отложила книгу и положила ладонь на закрытую обложку — движение плавное, неторопливое, — и Гарри вдруг почувствовал, что она смотрит на него не так, как обычно. Пристальнее. Внимательнее. Так, будто пыталась разглядеть что-то, чего он сам о себе не знал. — Нет, — сказал он, хотя и чувствовал, что это не совсем правда. — Просто заметил. Вы стояли у библиотеки. Вдвоём. После отбоя. — Случайно, — повторила она с лёгкой иронией. — Как скажешь. — Она помолчала, и Гарри заметил, как она обдумывает, что сказать дальше. — Да, я разговаривала с Ноттом. Он подошёл ко мне после урока Нумерологии. Спрашивал о Грейнджер. — О Гермионе? — Гарри нахмурился. — Зачем? Он сам услышал, как резко прозвучал его голос, и невольно пожалел об этом. Но новость застала его врасплох. Гермиона — его лучшая подруга, человек, который прошёл с ним через всё: через тролля в подземелье, через василиска, через оборотное зелье, через Министерство и пророчество. Она была одной из самых важных людей в его жизни. И мысль о том, что кто-то — пусть даже такой безобидный на вид, как Нотт, — проявляет к ней интерес, вызывала в нём странную смесь защитного инстинкта и смутного беспокойства. Он представил, как Нотт смотрит на Гермиону своими тёмными, ничего не выражающими глазами, и почувствовал, как внутри что-то напряглось. Не ревность — нет, это было другое. Скорее, инстинктивное желание удостовериться, что ей ничто не угрожает. Астория, заметив его реакцию, чуть склонила голову. В этом движении не было ни осуждения, ни насмешки — только понимание. — Он не хочет ей зла, — сказала она. — Я же говорила. Он просто... хочет поговорить. О книгах. О Нумерологии. О том, что она единственная, кто посмотрела на него без предубеждения. По-моему, он сам до конца не верит, что это возможно. — Она выдержала паузу. — Учитывая, кто его отец. Учитывая, что он слизеринец и что большинство гриффиндорцев смотрят на него либо с подозрением, либо с презрением. Учитывая, что он сам, кажется, не уверен, имеет ли право даже смотреть в её сторону. Гарри молчал, переваривая услышанное. Он представил себе эту сцену: Нотт, высокий и худой, с тёмными глазами, которые обычно ничего не выражали, подходит к Астории после урока — наверное, в пустом коридоре, где никто не мог их услышать. Он, должно быть, долго колебался, прежде чем заговорить, — Гарри знал этот тип людей: они предпочитают молчать, пока не будут уверены, что их слова услышат и не используют против них. И он заговорил — о Гермионе. О магглорождённой гриффиндорке. О девушке, которую его отец, вероятно, презирал всей душой. Это было почти невероятно. — Нотт интересуется Гермионой? — спросил он наконец, и в его голосе прозвучало больше удивления, чем он хотел бы показать. — Похоже на то, — ответила Астория. — Он сказал, что она произвела на него впечатление на дуэлях. Не как маг — хотя и как маг тоже, — а как человек. Что она сражалась честно и смотрела на него без предубеждения. Что она не видела в нём сына Пожирателя — только противника, равного себе. И что он хотел бы узнать её лучше. — Она чуть усмехнулась, и в этой усмешке было что-то тёплое, почти нежное. — Он очень осторожно формулировал. Минут пять подбирал слова. По-моему, он боялся, что я неправильно его пойму. Или что я расскажу кому-то, кто использует это против него. Он вообще, кажется, привык, что любое его слово может обернуться против него. — И что ты ему ответила? — Правду. Что Грейнджер — одна из самых справедливых людей, которых я знаю. Что она не судит о человеке по факультету или фамилии его отца. Что она привыкла к тому, что к ней относятся с предубеждением, и поэтому особенно ценит тех, кто относится к ней иначе. И что если он подойдёт к ней с уважением — она, скорее всего, ответит тем же. — Астория помолчала, теребя край пергамента. — Я не стала говорить ему, что ты можешь быть против. Это только усложнило бы дело. Он и так нервничал. — Я не против, — сказал Гарри, но его голос прозвучал не очень уверенно. — Просто... если он обидит Гермиону... если это какая-то ловушка... если он попытается её использовать... — Не обидит, — перебила Астория. — Я знаю его четыре года — не близко, но достаточно, чтобы понимать: он не жесток. Он не Малфой, не Крэбб, не Гойл. Он никогда не участвовал в травле — ты можешь спросить у любого, и тебе подтвердят. Он просто молчал — потому что не мог говорить. Его отец — Пожиратель Смерти, Гарри. Ты понимаешь, что это значит? Если бы Нотт выступил против Волдеморта открыто, это стоило бы жизни и ему, и его семье. Он в ловушке — так же, как была я до января. Но теперь у него появился шанс, и он хочет им воспользоваться. Он хочет хотя бы поговорить с человеком, который не смотрит на него как на врага. — Ты веришь ему? Астория не ответила сразу. Она отвела взгляд к окну, за которым ветер раскачивал ветви старого дуба, и несколько секунд молчала — не потому что сомневалась, а потому что хотела, чтобы он услышал её правильно. Когда она снова посмотрела на него, в её глазах была та самая спокойная уверенность, которая всегда появлялась у неё, когда она говорила о чём-то, в чём не сомневалась. — Я знаю его четыре года, — сказала она. — Мы не друзья, но мы сидим за одним столом в гостиной, иногда ходим на одни уроки. Я видела, как он держится, когда Малфой начинает свои речи о чистоте крови — он не поддакивает, но и не спорит, просто отворачивается к книге. Я видела, как он помогает младшекурсникам, когда думает, что никто не смотрит — подсказывает ингредиенты, поправляет котёл, — а потом делает вид, что ничего не было. Я видела, как он смотрит на Грейнджер — как на человека, который понимает то, что понимает он. — Она помолчала. — Я не знаю, что у него внутри. Но я знаю, что он не желает зла. Ни ей, ни кому-либо ещё. Так что да. Он просто хочет поговорить с ней. Это не так уж много. Гарри замолчал. Он вспомнил дуэль: как Нотт блокировал заклинания Гермионы с ленивой точностью, как его палочка двигалась так, будто он заранее знал, куда полетит следующая атака. Как он мог бы закончить бой раньше — у него было три явные возможности, — но не воспользовался ими. Как он сделал воздух зыбким, чтобы она потеряла равновесие, и как легко, почти ритуально, коснулся кончиком палочки её запястья. Как Гермиона покраснела, пожимая ему руку. В этом было что-то, что Гарри не мог до конца осознать: уважение? Или что-то большее, чему ещё только предстояло вырасти? — Ты думаешь, он... — Гарри осёкся. — Я думаю, ему одиноко, — сказала Астория. — Он вырос среди людей, с которыми не согласен, но не может уйти — слишком многое связывает его с ними. А Грейнджер — человек, который смотрит на него без предубеждения. Это много значит. Я знаю, потому что со мной было так же. Ему нужны друзья, Гарри. Каждому из нас. Гарри кивнул. Он доверял Астории. Если она говорила, что Нотт не опасен, — значит, так и было. Она никогда не ошибалась в людях — по крайней мере, с тех пор, как он её знал. За эти месяцы он успел понять: её суждения строились не на догадках, а на внимательном, почти незаметном наблюдении, которое она вела годами, сидя в стороне и слушая. Она замечала то, чего не замечали другие, — потому что сама привыкла быть невидимой и знала, как много можно увидеть, когда на тебя не смотрят. И если она говорила, что Нотт заслуживает шанса, значит, она видела в нём что-то, что Гарри ещё только предстояло разглядеть. Он подумал о том, как странно всё складывалось: ещё год назад он не поверил бы, что будет сидеть в библиотеке и обсуждать со слизеринкой, можно ли доверять сыну Пожирателя Смерти. А теперь это казалось почти обычным. Война ломала старые стены — медленно, неохотно, но ломала. И, может быть, именно из таких трещин когда-нибудь пробьётся что-то новое. — Я скажу Гермионе, — сказал он. — Чтобы она была готова. — Хорошо, — сказала Астория. — Только не пугай её. Не строй из себя старшего брата. Она чуть усмехнулась. Гарри заметил, что она снова взялась за книгу, но не открыла её, а просто держала ладонь на обложке, словно раздумывая, стоит ли продолжать чтение или разговор ещё не закончен. — Я серьёзно, — добавила она. — Грейнджер не нуждается в том, чтобы ты проверял каждого, кто к ней подходит. Она взрослая, умная и вполне способна сама понять, кто перед ней. Если ты начнёшь допрашивать Нотта, это только всё испортит. Ему и так страшно. Он не признается в этом, но это так. Гарри хотел возразить, что он вовсе не собирался никого допрашивать, но осёкся, потому что в глубине души понимал: она права. Он действительно чувствовал ответственность за Гермиону — не потому что считал её слабой, а потому что слишком хорошо знал, как жестоко мир обходится с теми, кто ему дорог. — Я знаю. Он сказал это без колебаний, потому что действительно знал. Гермиона не боялась ничего — по крайней мере, ничего из того, что можно было бы ожидать от человека, выросшего среди магглов и столкнувшегося с магическим миром, полным опасностей. Она не боялась троллей, василисков, Пожирателей Смерти, экзаменов, профессорских окриков, даже Волдеморта — во всяком случае, никогда не показывала этого. И уж точно она не испугалась бы тихого, замкнутого слизеринца, который просто хочет поговорить о книгах. Но Гарри всё равно чувствовал лёгкое беспокойство — не потому что сомневался в Гермионе, а потому что привык волноваться за тех, кто был ему дорог. Это вошло в привычку, от которой он не мог избавиться, сколько бы ни пытался. Астория, кажется, поняла это без слов. Она чуть кивнула и снова взялась за книгу, давая понять, что разговор окончен и что ему пора. Раздался стук в окно — резкий, настойчивый, — и стекло задрожало в свинцовом переплёте. Гарри, вздрогнув, обернулся. За окном, с той стороны, где ветви старого дуба почти касались каменной кладки, сидела сова. Это была не школьная сипуха — слишком крупная, с гордой осанкой и тёмным, почти чёрным оперением, переливающимся в солнечном свете синими и фиолетовыми отблесками, словно вороново крыло. Она держала в клюве письмо и смотрела на Асторию с тем особым, требовательным выражением, которое бывает только у сов, привыкших к уважению. Гарри заметил, что на лапке у неё поблёскивало крошечное серебряное кольцо с гербом — скрещённые ветви, обвитые змеёй. — Это наша сова, — сказала Астория, и её голос прозвучал странно — смесь удивления и настороженности. — Исида. Отец использует её только для самых важных писем. Обычно он присылает школьных сипух, как все нормальные люди. А эта появляется только тогда, когда происходит что-то... серьёзное. Она поднялась и открыла окно. В библиотеку ворвался порыв тёплого апрельского ветра, пахнущего влажной землёй и первой травой, — он принёс с собой запах пробуждающегося леса и далёкого озера, — и страницы книг на столах зашелестели, словно приветствуя вторжение внешнего мира. Сова влетела внутрь, сделала круг над столом — Гарри заметил, какой у неё широкий размах крыльев, почти два фута, — и опустилась на спинку стула, вытянув лапку с привязанным к ней пергаментом. Пергамент был плотным, кремового цвета, с сургучной печатью, на которой Гарри разглядел всё тот же герб. Астория отвязала письмо. Её пальцы чуть дрогнули, когда она разворачивала пергамент. Она пробежала глазами по строчкам — раз, другой, — и её лицо стало ещё бледнее. Но это была не тревога. Это было удивление — глубокое, почти неверящее, словно она прочитала что-то, чего никак не ожидала увидеть. — Что там? — спросил Гарри. — Плохие новости? — Нет, — сказала она. — Не плохие. — Она замолчала, перечитывая письмо, и Гарри видел, как её глаза движутся по строчкам, как она иногда возвращается назад, словно проверяя, не ошиблась ли. — Это от отца. Гарри ждал. Он знал, что у Астории были непростые отношения с отцом: тот любил её, но выражал это через бесконечные разговоры о врачах, о наследстве, о необходимости беречь себя — и почти полное отсутствие разговоров о чём-то ещё. Письмо от него могло означать что угодно — от очередного напоминания о приёме зелий до какой-нибудь новости о вербовщиках. — Он спрашивает о дуэлях, — сказала Астория, и её голос прозвучал так, будто она сама не верила в то, что читает. — О том, как прошла дуэль с Забини. Он спрашивает, чему я научилась. Он спрашивает о занятиях со Снейпом — пишет, что рад, что профессор обратил на меня внимание. Он даже упоминает, что слышал об этом от кого-то из попечительского совета. Он... — она запнулась, и её голос дрогнул. — Он ни слова не написал о моём самочувствии. Ни слова о зельях, о врачах, о лечении. Ни единого упоминания. Только о том, что я сделала. Как будто он наконец увидел. Гарри смотрел на неё. В солнечном свете, падавшем из окна, её лицо казалось почти прозрачным, но в глазах горело что-то новое — что-то, чего он раньше не видел. Что-то, похожее на долгожданное признание. И ещё — что-то похожее на освобождение. — Твой отец... — начал он. — Мой отец никогда не спрашивал меня ни о чём подобном, — перебила она. — Никогда. Он всегда спрашивал только об одном. А теперь... — она замолчала, и её голос дрогнул. — Теперь он спрашивает, как прошла дуэль. Как будто я вдруг стала ему интересна не только как наследница, которую нужно беречь, а как человек, который чего-то добился. Как будто он прочитал обо мне в газетах и удивился: «Это моя дочь?» — Ты всегда этого добивалась, — сказал Гарри. — Просто он только сейчас заметил. Она посмотрела на него, и в её глазах блеснули слёзы — но она не заплакала. Вместо этого она улыбнулась — слабо, но искренне. В этой улыбке было что-то, что напомнило Гарри Рождество у озера, когда она впервые назвала его по имени, — что-то тёплое и хрупкое, как первый весенний цветок. — Да, — сказала она. — Кажется, заметил. Она сложила письмо — аккуратно, как складывала всё, что попадало ей в руки, — и убрала его в карман мантии. Сова — Исида — всё ещё сидела на спинке стула, чистила перья и, кажется, ждала награды за труды. Астория, словно вспомнив о её присутствии, вытащила из кармана кусочек печенья — Гарри заметил, что она всегда носила с собой что-то для сов, словно ожидала писем в любой момент, — и протянула ей. Исида благодарно ухнула, взяла угощение и вылетела в окно. Ветер снова ворвался в библиотеку, шевельнув страницы книг, и стих. — Я отвечу ему, — сказала Астория. — Напишу подробности. Про Забини. Про Снейпа. Про всё. Я расскажу ему, как победила — не силой, а стратегией. Расскажу, что Снейп учит меня невербальным щитам. Расскажу, что я больше не та, кем была год назад. — Она помолчала. — Впервые мне есть о чём ему написать. Впервые за много лет. Гарри ничего не сказал. Он просто сидел рядом, глядя, как солнце медленно ползёт по столу, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое — радость за неё, смешанная с гордостью. Она заслужила это. Заслужила, чтобы отец наконец увидел в ней то, что видели все остальные. Заслужила это признание — пусть и запоздалое, пусть и пришедшее через столько лет молчания. — Знаешь, — сказала она наконец, — когда я была маленькой, я мечтала, что отец будет мной гордиться. Не тем, что я справляюсь, а тем, что я делаю. И сегодня... сегодня это случилось. Это странно. Я думала, что уже перестала ждать. — Это не странно, — сказал Гарри. — Это заслуженно. Она улыбнулась и снова взялась за книгу, но её пальцы всё ещё слегка дрожали. Гарри поднялся. — Я пойду. Найду Гермиону. — Иди, — сказала она. — И... спасибо... — она не закончила, но он понял. — Всегда, — сказал он. Он вышел из библиотеки и направился в гостиную Гриффиндора. В голове у него смешивались мысли: о письме, о Нотте, об отце Астории, который наконец-то её заметил. Ему казалось, что сегодняшний день был полон маленьких, но важных событий — таких, которые не попадают в газеты и не становятся частью пророчеств, но которые меняют жизни не меньше, чем великие битвы. Гостиная Гриффиндора встретила его привычным теплом. Гермиона сидела в том же кресле у камина и читала «Историю магических родов Британии». Рона не было — он ушёл на дополнительную тренировку по квиддичу, потому что после проигрыша Буту решил, что ему нужно «нагонять форму». Гарри был рад этому отсутствию — он не хотел, чтобы Рон комментировал этот разговор. Он сел в соседнее кресло и рассказал ей о разговоре с Асторией. О том, как Нотт подошёл к ней после урока. О том, как он спрашивал о Гермионе — осторожно, подбирая слова, словно шёл по минному полю. О том, как он боялся, что одно его присутствие может оскорбить её. Гермиона выслушала его, не перебивая. Её взгляд оставался прикованным к странице ещё несколько мгновений после того, как он замолчал, — она словно давала словам осесть, прежде чем отреагировать. Затем она захлопнула книгу, но не отложила её, а оставила лежать на коленях, придерживая ладонью, как будто ей нужна была опора. Гарри заметил, что она не смотрит на него — её глаза были устремлены куда-то в угол, где сходились тени от кресел, и в этом взгляде было что-то непривычно задумчивое, почти рассеянное. Он знал эту её особенность: когда Гермиона сталкивалась с чем-то, что не укладывалось в привычные схемы, она не спешила с выводами, а сначала давала мыслям дозреть. — Он спрашивал обо мне, — сказала она наконец, и это был не вопрос. — Да. Хотел знать, как ты отнесёшься к тому, чтобы поговорить. Не на уроке. Просто так. О книгах. О Нумерологии. О чём угодно. Гермиона помолчала. В камине потрескивали дрова, и тени плясали на её лице. — Знаешь, — сказала она наконец, — на дуэли он был... другим. Не как другие слизеринцы. Он не пытался меня унизить. Он не смеялся надо мной. Он даже не атаковал меня напрямую в конце — просто сделал так, чтобы воздух стал зыбким, и я потеряла равновесие. Это было уважительно. Как будто ему было важно, чтобы я не проиграла унизительно. Как будто он... не хотел причинять мне боль. — Астория говорит, что он мог победить быстрее. У него было три возможности. — Я заметила. Я не поняла тогда, почему он ими не воспользовался. А теперь, кажется, понимаю. — Ты хочешь с ним поговорить? Гермиона посмотрела на огонь. В камине потрескивали дрова, и тени плясали на её лице, делая его старше, чем обычно. — Может быть, — сказала она. — Если он подойдёт первым. Мне интересно, какой он на самом деле. Потому что я никогда не видела его настоящего — только тень, которая прячется за книгами. Он всегда казался мне... невидимым. Как будто он специально делал так, чтобы его не замечали. И теперь я понимаю почему. — Он подойдёт, — сказал Гарри. — Астория в этом уверена. Гермиона чуть улыбнулась — задумчиво, как она улыбалась, когда предвкушала что-то новое. — Тогда посмотрим, — сказала она и вернулась к книге. Гарри остался сидеть у камина, глядя на огонь. Языки пламени взлетали и опадали, и в их танце было что-то гипнотическое. Он думал о том, как странно всё переплелось в этом году: Нотт, сын Пожирателя, интересующийся Гермионой — магглорождённой, лучшей ученицей, человеком, которого его отец, вероятно, презирал. Астория, которая помогла этому интересу оформиться, дала Нотту совет, стала для него тем, кем Гарри когда-то стал для неё самой, — человеком, который не прошёл мимо. Письмо её отца, который наконец увидел в ней не только наследницу. И Гермиона, которая, возможно, стояла на пороге чего-то нового. Война была где-то там, за стенами замка, — тёмная, неумолимая, приближающаяся с каждым днём. Но здесь, в Хогвартсе, линии фронта начинали размываться. Слизеринцы не были единой массой врагов — они были разными. И это давало надежду.