Та, что сидела рядом в пабе

«Место за столом — это не просто стул.

Это знак того, что ты принят. Что тебя ждали». — Чарльз Диккенс.

Утро началось с дождя. Гарри проснулся от стука капель по стеклу — апрельский ливень барабанил по крыше башни Гриффиндора с такой силой, что казалось, будто небо решило обрушиться на замок разом. Водосточные трубы за стенами гудели, как орган, и где-то вдалеке, над Чёрным озером, рокотал гром — низкий, утробный, медленно затихающий в горах. Он лежал, глядя в тёмно-красный балдахин над головой, и слушал, как вода стекает по каменной кладке. В такие утра всегда хотелось остаться в постели, натянуть одеяло до подбородка и никуда не идти, но сегодня был особенный день. Сегодня был Хогсмид. Он повернулся на бок и посмотрел на окно. Сквозь мокрое стекло мир казался размытым, акварельным — серые башни, серое небо, серые деревья, чьи голые ещё ветви раскачивались на ветру, — но Гарри знал, что к полудню погода может измениться. Апрель в Хогвартсе был полон таких сюрпризов: утром мог лить дождь, в обед — светить солнце, а к вечеру снова затягивать небо тучами, и в воздухе стоял тот особенный, влажный запах, который бывает только весной, когда земля просыпается и начинает дышать. Он уже привык к этому за шесть лет. Хогсмид был единственным местом за пределами замка, куда им разрешалось ходить, и каждый поход туда становился маленьким праздником — возможностью вырваться из каменных стен, пройтись по мощёным улочкам, зайти в «Сладкое королевство» или в «Три метлы», сделать вид, что нет никакой войны, что мир всё ещё цел. Он сел на кровати и свесил ноги, нащупывая тапочки. Рон ещё спал за пологом, и оттуда доносился ровный, чуть свистящий храп, иногда прерывавшийся неразборчивым бормотанием — должно быть, ему снился обед. Дин, судя по аккуратно застеленной кровати и стопке книг на тумбочке, уже спустился в Большой зал. Гарри оделся, натянул тёплый джемпер — тот самый, синий, который миссис Уизли прислала на Рождество, — и спустился в гостиную. Там было пусто и тихо, только в камине потрескивали дрова, оставшиеся с вечера, и их слабый оранжевый свет отражался в тёмном стекле окон. К тому времени, как он вошёл в Большой зал, дождь уже стихал. Зачарованный потолок отражал небо, которое обещало проясниться к полудню: тучи расходились, и между ними проглядывали рваные полосы голубизны — сначала бледной, как разбавленное молоко, потом всё более яркой и насыщенной. За столом Гриффиндора было шумно: студенты обсуждали предстоящий поход, строили планы, спорили, куда пойти в первую очередь — в «Сладкое королевство» за сладостями или в «Три метлы» за сливочным пивом. Невилл что-то рассказывал о новых растениях, которые он надеялся найти в лавке «Дэрвиш и Бэнгз», Дин и Симус спорили о квиддиче, Лаванда и Парвати обсуждали, какие шарфы лучше купить. Рон, уже успевший съесть три тоста и теперь тянувшийся за четвёртым, при виде Гарри радостно замахал рукой. — Идём! — крикнул он, едва Гарри сел. — МакГонагалл только что объявила — поход не отменяется. В такую погоду, говорит, самое то гулять. По-моему, она просто не хочет нас видеть до вечера. — Ты слышал, что она сказала? — уточнила Гермиона, отрываясь от книги, которую читала за завтраком. — Она сказала: «Свежий воздух после дождя особенно полезен для концентрации ума». Это намёк на то, что мы слишком много сидим в замке. Я с ней согласна. — Мы и так слишком много сидим в замке, — заметил Гарри. — Хогсмид — единственное место, куда нас пускают. Я не жалуюсь, но... — Но хотелось бы больше, — закончил Рон. — Я понимаю. Я бы вообще хотел в Лондон съездить. На матч «Пушек Педдл». Они, говорят, в этом сезоне творят чудеса. Выиграли три матча подряд. — «Пушки Педдл» всегда творят чудеса, — сказала Гермиона. — Только чудеса эти обычно заканчиваются их поражением. Статистически они проигрывают семь матчей из десяти. Рон возмущённо замахал вилкой, и они заспорили о квиддиче — этот спор Гарри слышал уже десятки раз, и он был похож на старую, уютную мелодию, которая никогда не надоедает. Он слушал их вполуха, а сам думал о другом. Сегодня в Хогсмид шли все, кому разрешили. И Астория тоже. Впервые за долгое время мадам Помфри позволила ей покинуть замок — после того, как новое зелье Снейпа помогло ей спать и восстановить силы. Гарри знал об этом, потому что она упомянула это в библиотеке на прошлой неделе, когда они сидели за своим столом в дальнем углу. Она сказала, что хочет выйти, хочет подышать воздухом, который не пахнет книжной пылью и зельями, хочет пройтись по настоящей улице, а не по каменному коридору. Он не договаривался с ней о встрече — в Хогсмиде это было бы слишком заметно, слишком публично, и он не знал, как она к этому отнесётся. Но он надеялся увидеть её там. Эта надежда тихо грела его всё утро, как тлеющий уголёк. Он думал об этом, пока они шли по мокрой дорожке к воротам замка. О том, как всё изменилось с октября. Тогда, в начале года, Хогсмид был для него просто местом, куда он ходил с Роном и Гермионой, — они сидели в «Трёх мётлах» и пили сливочное пиво. Это была привычка, ритуал, часть школьной жизни — такая же незыблемая, как ежегодный пир в честь начала учебного года. Но теперь к этому ритуалу примешивалось что-то новое. Теперь он думал о том, что, возможно, увидит её там — среди толпы, в зелёной мантии, — и эта мысль заставляла сердце биться чаще, чем любое пророчество. Они вышли из замка около десяти. Воздух был влажным и тёплым, пахнущим мокрой землёй, прелыми листьями и первой зеленью — той самой, что только-только проклюнулась из-под прошлогодней травы и теперь тянулась к солнцу, как руки. Дорожка к Хогсмиду блестела после дождя, отражая небо, и студенты шагали по ней, стараясь обходить лужи. В лужах плавали лепестки ранних цветов — крокусов и подснежников, сорванные ветром с клумб у замка. Где-то над головой пели птицы — робко, неуверенно, словно пробуя голоса после долгой зимы. Капли дождя ещё дрожали на листьях живой изгороди, и когда кто-то задевал ветку, они осыпались сверкающим дождём — мелким, как алмазная пыль. Рон шагал слева, активно жестикулируя и рассказывая о новой метле «Сильвер Арроу», которую он видел в витрине «Дэрвиш и Бэнгз» в прошлый раз. Его голос то взлетал, то падал, и он то и дело оборачивался к Гермионе, требуя подтверждения своих слов — о скорости, о манёвренности, о новой системе стабилизации, которая, по слухам, была революционной. Гермиона шагала справа, поправляя ремень сумки, набитой книгами, и методично объясняла, что характеристики «Сильвер Арроу» сильно преувеличены рекламой и что на самом деле аэродинамические показатели у неё хуже, чем у «Нимбуса-2001», что бы ни говорили продавцы. Она даже процитировала какой-то отчёт из «Ежедневного пророка», где сравнивались мётлы. Рон возражал, что она ничего не понимает в мётлах, Гермиона парировала, что она понимает в цифрах, а цифры не лгут. Гарри слушал их и чувствовал, как на душе становится спокойнее. Этот спор был такой же частью Хогсмида, как и сама дорога к нему, — такой же привычный, как запах хвои в рождественском зале или вкус тыквенного пирога. Он смотрел по сторонам, выискивая в толпе знакомую фигуру. Слизеринцы шли отдельной группой — впереди Малфой, сгорбленный и мрачный, в своей чёрной мантии, похожей на крылья летучей мыши. Его лицо было бледнее обычного, и он не разговаривал ни с кем, даже с Паркинсон, которая шагала чуть позади. За ней — Булстроуд, шумная и грузная. Чуть дальше — Забини, лениво перебрасывавшийся фразами с Ноттом. И наконец, две сестры Гринграсс. Астория шагала рядом с Дафной, и её светлые волосы, заплетённые в косу, блестели в лучах пробивающегося солнца, как мокрый шёлк. Она не смотрела по сторонам — её взгляд был устремлён вперёд, на дорогу, — но Гарри заметил, что она тоже бросила короткий взгляд в его сторону. Быстрый, почти незаметный, как взмах ресниц. И этого было достаточно. Он не подошёл к ней на дороге. Не здесь, не сейчас — на глазах у всех, под взглядами Малфоя и его компании, и Дафны, которая всё ещё не до конца ему доверяла. Но он запомнил этот взгляд. Он хранил его в памяти, как хранят редкую монету. В Хогсмиде было людно. Студенты разбрелись по магазинам, и улочки наполнились смехом, голосами и хлопаньем дверей. Мощёные тротуары, ещё мокрые после дождя, отражали витрины, и казалось, что идёшь по двум улицам сразу — настоящей и перевёрнутой, дрожащей в лужах. Рон сразу же устремился к «Дэрвиш и Бэнгз» — у витрины с новой метлой уже толпились зеваки, — а Гермиона, закатив глаза, направилась за ним, чтобы удержать его от опрометчивых покупок. Гарри, пообещав догнать их через минуту, замедлил шаг у неприметной двери между почтовым отделением и лавкой старьёвщика. Над дверью висела выцветшая вывеска: «Аптека Дж. Падуба. Целебные и редкие зелья». Это была одна из тех лавок, мимо которых обычно проходишь не замечая, — слишком специфическая для праздного покупателя, слишком мрачная для солнечного дня. Но сегодня Гарри вспомнил, что у него почти закончился запас бадьяна, а мадам Помфри вечно ворчала, когда он приходил к ней за каждой царапиной. Внутри было полутемно и прохладно — воздух пах сушёными травами, спиртом и чем-то металлическим, отдалённо напоминающим кровь. Узкие проходы между стеллажами были заставлены стеклянными банками с мутным содержимым: заспиртованные коренья, плавающие в янтарной жидкости, пучки каких-то волос, перевязанные бечёвкой, и целая полка, уставленная пузырьками с надписями «Желчь дракона», «Экстракт мандрагоры», «Порошок из рога единорога». За прилавком, заваленным пыльными фолиантами, сидел старый волшебник в засаленном фартуке — он дремал, уронив голову на грудь, и его очки сползли на кончик носа. Гарри пришлось кашлянуть, чтобы привлечь его внимание. Старик встрепенулся, подслеповато моргнул и, узнав Гарри, засуетился. Он проворно снял с полки несколько пузырьков с бадьяном и даже, поколебавшись, предложил «отличное средство от шрамов» — Гарри вежливо отказался. Он расплатился, сунул свёрток в карман мантии и уже собрался уходить, когда его взгляд упал на полку с противоположной стороны. Там, среди прочих зелий, стоял маленький флакон из тёмного стекла с этикеткой, выведенной изящным, почти каллиграфическим почерком: «Успокоительное для лёгких. Экстракт лаванды и розмарина». Он не знал, поможет ли это Астории, — но почему-то не мог пройти мимо. Старик, заметив его интерес, охотно пояснил, что зелье привозное, из Франции, и что его прописывают при хронической одышке. Гарри купил и его, хотя оно стоило почти втрое дороже бадьяна. Когда он вышел на улицу, Рон и Гермиона уже ждали его у входа в «Дэрвиш и Бэнгз». Рон оживлённо размахивал руками, делясь впечатлениями от метлы, а Гермиона держала в руках новый набор перьев и, судя по выражению лица, мысленно подсчитывала, сколько денег они только что потратили. Гарри сунул флакон в карман, ничего не сказал, и они втроём двинулись к «Трём мётлам». Настроение у него было странное — смесь предвкушения и смутной тревоги, словно он сделал что-то важное, сам того не осознавая.. В пабе было тепло и шумно — мадам Розмерта, как всегда, ловко лавировала между столами с подносом, наполненным кружками. На ней был розовый фартук, повязанный поверх платья, и её волосы, собранные в высокую причёску, подпрыгивали при каждом шаге. Воздух был пропитан запахом эля, мокрой шерсти и дыма из камина, в котором весело потрескивали дрова, отбрасывая золотые искры на каменный пол. За столами сидели студенты всех факультетов — пуффендуйцы что-то оживлённо обсуждали в углу, когтевранцы устроились у окна, гриффиндорцы заняли длинный стол в центре. Слизеринцев было немного — они держались отдельно, у дальнего стола, и их присутствие ощущалось как холодное пятно в общем тепле. Гарри, Рон и Гермиона заняли стол у окна, откуда открывался вид на главную улицу. Стекло было ещё мокрым после дождя, и сквозь него мир казался чуть искажённым, как будто смотришь сквозь воду. Рон, довольно потянувшись, заказал три сливочных пива. Гермиона, как всегда, попросила стакан воды к своему пиву — «для баланса», как она выражалась, хотя Рон каждый раз утверждал, что это портит вкус. — Я уж думал, мы промокнем до нитки, — сказал Рон, вытягивая ноги под столом. — А теперь солнце, пиво... жизнь налаживается. — Ты говоришь так, будто мы полгода не видели солнца, — заметила Гермиона. — Мы и не видели. Оно пряталось за тучами. Как и всё хорошее в этом году. Кроме квиддича. Квиддич был ничего. — Ты проиграл Буту на дуэли, — напомнила Гермиона. — Я не проиграл. Я достойно уступил. Это другое. Гарри сделал глоток пива — холодного, сливочного, с той самой пенкой, которая оставалась на верхней губе и которую он машинально стирал рукавом, — и рассеянно оглядел зал. Его взгляд скользил по лицам, не задерживаясь ни на ком конкретно, просто по привычке, как скользит взгляд по Карте Мародёров. И вдруг остановился. В паб вошли две фигуры в зелёных мантиях. Дафна Гринграсс — прямая, холодная, с идеальной осанкой, словно сошедшая со старинного портрета. Её светлые волосы были уложены в безупречный узел, и ни одна прядь не выбивалась. Она двигалась с той особой, аристократической грацией, которая была свойственна ей во всём, — казалось, что каждый шаг она делает с оглядкой на невидимых зрителей. Астория шла чуть медленнее, опираясь на руку сестры. Она выглядела лучше, чем неделю назад: на щеках появился лёгкий румянец, а шаги стали увереннее, хотя она всё ещё берегла силы. Было в ней что-то от весеннего цветка — хрупкого, но упрямо тянущегося к солнцу. Они остановились у входа, оглядывая зал. Дафна нахмурилась, увидев, что все столы заняты. В пабе яблоку негде было упасть: кругом сидели студенты, и даже у стойки не осталось свободных мест. Она что-то сказала сестре, наклонившись к ней, и они повернулись к выходу. Гарри не знал, что на него нашло. Он действовал прежде, чем успел подумать, — порыв, который шёл откуда-то изнутри, не спрашивая разрешения у разума. Может быть, дело было в том, как она держалась за руку сестры. Может быть — в том, как она оглядела зал, словно искала что-то, чего здесь не было. А может быть — просто в том, что он не хотел, чтобы она уходила. — Гринграсс! — окликнул он, привстав со стула. Дафна обернулась. Её светлые глаза — такие же, как у сестры, но холоднее, словно лёд на Чёрном озере, — посмотрели на него с настороженным удивлением. Она явно не ожидала, что её кто-то окликнет в переполненном пабе, и ещё меньше ожидала, что этим кем-то окажется Гарри Поттер. — У нас есть свободные места, — сказал Гарри, указывая на два пустых стула за их столом. — Если хотите. Рон, сидевший рядом, издал сдавленный звук. Его глаза расширились до размера блюдец, а рука с кружкой пива застыла на полпути ко рту, и несколько капель упало на стол. Гермиона промолчала, но Гарри заметил, как она чуть отодвинула свой стул, освобождая пространство, — и в этом жесте не было ни колебания, ни неловкости. Она сделала это так естественно, словно ждала этого момента. Дафна колебалась. Она перевела взгляд на Асторию, и та что-то тихо сказала — Гарри не расслышал слов, но по тому, как смягчилось лицо Дафны, как её брови чуть разошлись, он понял, что Астория ответила согласием. Дафна поджала губы — ей явно было не по себе, — но кивнула. Они подошли к столу. — Благодарю, Поттер, — сказала Дафна, садясь рядом с Гермионой. Она опустилась на стул с той же грацией, с какой делала всё, — плавно, безупречно, словно каждое движение было отрепетировано перед зеркалом. Её спина оставалась идеально прямой, а руки легли на стол так, будто она сидела не в шумном пабе, а на званом ужине. Астория опустилась на стул рядом с Гарри. Их плечи почти соприкоснулись, и он почувствовал знакомый запах — сухих трав и старых книг, с едва уловимой ноткой чего-то цветочного. Тот самый, который он уже привык ассоциировать с ней. — Привет, — сказала она тихо, чтобы слышал только он. — Привет, — ответил он так же тихо. Рон смотрел на них так, будто за столом только что материализовался фестрал, и его рука с кружкой пива всё ещё висела в воздухе. Он переводил взгляд с Гарри на Асторию, с Астории на Дафну, с Дафны на Гермиону — и в его веснушчатом лице читалась такая сложная смесь эмоций, что Гарри с трудом подавил улыбку. Гермиона, напротив, была сама любезность — она сидела с таким видом, будто принимать слизеринцев за своим столом было для неё самым обычным делом, и Гарри в очередной раз поразился её способности адаптироваться к любой ситуации. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Гермиона у Астории, и в её голосе прозвучала искренняя забота. — Ты впервые за долгое время вышла в Хогсмид? — Впервые за полгода, — ответила та. — Мадам Помфри сказала, что свежий воздух пойдёт мне на пользу. Пока что это правда — я чувствую себя лучше, чем ожидала. Дорога была долгой, но оно того стоило. — Это хорошо, — сказала Гермиона. — Свежий воздух вообще полезен. Особенно после дождя — он очищает лёгкие. И в воздухе меньше пыли. — Ты говоришь как мадам Помфри, — заметил Рон, наконец опуская кружку. — Я говорю как человек, который читал исследования о влиянии влажности на дыхательные пути, — ответила Гермиона. — Это не одно и то же. Дафна, сидевшая рядом с ней, чуть расслабилась. Гарри заметил, как её плечи — до этого напряжённые, словно она ожидала нападения, — опустились на какую-то долю дюйма. Она оглядела стол, за которым сидела: простые деревянные кружки, пятно от пива на скатерти, Рон, который всё ещё смотрел на неё с недоверием, и Гермиона. Это явно не было похоже на те ужины, к которым она привыкла. Но она осталась. — Моя сестра говорила, что ты помогаешь ей с Историей магических родов, — сказала Дафна, обращаясь к Гермионе. — Это правда? — Да, — ответила Гермиона, и её глаза загорелись тем самым огнём, который всегда появлялся у неё, когда речь заходила о книгах. — Она попросила меня найти кое-какие книги в школьной библиотеке. Я как раз читаю один том — «Родословные древних семейств» авторства Гектора Фосетта, — там есть интересные сведения о роде Прюэттов. Они упоминаются в связи с... — Прюэттов? — перебила Дафна, и её бровь чуть приподнялась — жест, который Гарри уже видел у Астории. — Они в родстве с Уизли, насколько я знаю. — Дальние родственники, — подтвердила Гермиона. — По материнской линии. Молли Уизли, в девичестве Прюэтт, — старшая дочь. У неё было два брата, Фабиан и Гидеон, но они... — она запнулась. — Они погибли в первую войну. За столом повисла короткая тишина. Гарри знал эту историю — мадам Муди показывала ему фотографию первых членов Ордена Феникса, и среди них были два рыжеволосых волшебника с улыбками, похожими на улыбки Близнецов. — Я помню их, — неожиданно сказала Дафна, и её голос прозвучал тише, чем обычно, утратив свою обычную ледяную отстранённость. — Вернее, помню, как о них говорили. Мой отец упоминал их однажды. Сказал, что они были храбрыми. Даже для гриффиндорцев. Это было, пожалуй, самое неожиданное признание за весь разговор. Рон, который только что оправился от шока, снова замер. — Прюэтты? — переспросил он. — Так ты читаешь о моей родне? — О твоей родне читает Астория, — поправила Гермиона. — Я просто помогаю. Дафна посмотрела на Рона долгим, изучающим взглядом. В её глазах — светлых, холодных — промелькнуло что-то похожее на оценку. Она смотрела на него так, как смотрят на человека, о котором много слышали, но которого видели впервые, и теперь сравнивали с образом, сложившимся в голове. — Уизли, — сказала она наконец, и в её голосе не было ни насмешки, ни презрения — только холодное, почти научное любопытство. — Я помню твоих братьев. Близнецов. Они однажды запустили фейерверк в Большом зале во время ужина. Драконы из огня, кажется. Или это были птицы? Это было... впечатляюще. — Они и не такое могут, — сказал Рон, и в его голосе прозвучала неожиданная гордость, которая, кажется, удивила его самого. — Однажды они превратили целый коридор в болото. МакГонагалл была в ярости. Филч до сих пор вспоминает. А ещё они создали экскременты-невидимки — это такие штуки, которые исчезают, когда пытаешься их убрать, и... — Рон, — перебила Гермиона. — Мы за столом. — А, да. Ну, в общем, они много что могут. Дафна чуть склонила голову, и Гарри заметил, как уголки её губ дрогнули — то ли в улыбке, то ли в чём-то похожем на неё. Это было странное зрелище: Дафна Гринграсс, которая всегда казалась высеченной из мрамора, сидела за одним столом с Роном Уизли и почти улыбалась. Гарри подумал, что если бы кто-нибудь сказал ему год назад, что такое возможно, он бы не поверил. Он слушал этот разговор и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Они сидели за одним столом — гриффиндорцы и слизеринцы — и говорили. Не о войне, не о Волдеморте, не о крови, не о том, кто на чьей стороне. О книгах, о фейерверках, о семейных историях. О вещах, которые не имели никакого отношения к пророчествам и крестражам. И это было... правильно. Так, как должно было быть всегда. Астория, сидевшая рядом с ним, молча пила чай. Её пальцы обхватывали горячую чашку, и Гарри заметил, что они всё ещё чуть дрожат — но меньше, чем обычно, гораздо меньше. Он знал, что она устала: дорога до Хогсмида была долгой, а сил после болезни у неё было немного. Но она не жаловалась. Она просто сидела, слушала и улыбалась уголками губ. — Ты рада, что вышла? — спросил он её негромко, пока остальные обсуждали болото Близнецов и его последствия для школьного расписания. — Да, — сказала она, не оборачиваясь, но чуть наклонившись к нему, так что их плечи соприкоснулись. — Очень. Я забыла, как здесь красиво. После дождя особенно — всё блестит, и воздух свежий. В замке воздух всегда немного спёртый, а здесь... здесь пахнет весной. — Я тоже люблю Хогсмид после дождя. Людей меньше, и можно спокойно пройтись. — Людей меньше не будет, — усмехнулась она. — Сегодня все, кого пустили, вышли. Посмотри на улицу — там толпа. Но я всё равно рада. Давно не была. — Она помолчала, и её пальцы чуть крепче сжали чашку. — Спасибо, что позвал нас. Дафна не хотела заходить — она боялась, что мы будем выглядеть глупо, стоя посреди зала в поисках свободного стола. А ты... ты решил проблему. — Я просто предложил стул, — сказал он. — Ты предложил больше, — ответила она. — Ты предложил место. За своим столом. При всех. — Она бросила короткий взгляд на зал, где за соседними столами сидели студенты. Некоторые из них поглядывали в их сторону с плохо скрытым любопытством — пуффендуйцы за соседним столом перешёптывались, когтевранцы делали вид, что не смотрят, но на самом деле смотрели. — Теперь о нас снова будут говорить. Ты это понимаешь? — Понимаю, — сказал он. — Но мне всё равно. — Мне тоже, — сказала она. — Просто я хотела, чтобы ты знал. Гарри не нашёлся, что ответить. Он просто сидел рядом и чувствовал, как её плечо касается его плеча — легко, почти невесомо, — и этого было достаточно. Через час, когда дождь окончательно стих и солнце залило Хогсмид золотым светом, они вышли из паба. Улица перед «Тремя мётлами» была полна студентов: кто-то спешил в «Сладкое королевство», кто-то прогуливался с друзьями, кто-то сидел на скамейках, подставив лица солнцу. Капли дождя ещё блестели на черепичных крышах, и в воздухе стояла та особенная, звенящая свежесть, которая бывает только после ливня, — мир казался умытым, обновлённым, как будто сама природа смыла с себя зимнюю пыль. Рон и Гермиона отправились в книжную лавку на окраине деревни — ту самую, что ютилась между лавкой старьёвщика и пустующим зданием с заколоченными окнами. Гермиона ещё за столом упомянула, что ищет редкое издание «Родословных древних семейств», а Рон, вздохнув, согласился составить компанию при условии, что потом они зайдут в «Сладкое королевство». Дафна, к удивлению Гарри, вызвалась пойти с ними — кажется, ей действительно стало интересно обсуждать с Гермионой историю магических родов, и она, прощаясь, даже сказала что-то о том, что хотела бы взглянуть на ту самую книгу о Прюэттах, если Гермиона не против. Рон, проходя мимо Гарри, бросил на него многозначительный взгляд — «мы ещё поговорим об этом», — но вслух ничего не сказал. Гермиона же просто улыбнулась — понимающе, тепло, — и ушла. Гарри и Астория остались вдвоём. — Хочешь прогуляться? — спросил он. — Если ты не устала. — Хочу, — сказала она. — Только медленно. — Я не тороплюсь. Они пошли по главной улице — мимо почты, где над входом висела старая вывеска с совой, мимо лавки Зонко, из которой до сих пор доносился смех, мимо «Сладкого королевства», чьи витрины переливались всеми цветами радуги. Солнце освещало мокрые булыжники, и они блестели, как драгоценные камни. В воздухе пахло карамелью, мокрой шерстью и дымом из труб — сложный, многослойный аромат Хогсмида, который Гарри любил с третьего курса. У витрины «Сладкого королевства» Астория замедлила шаг. За стеклом, среди шоколадных лягушек, драже «Берти Боттс», засахаренных ананасов и прочих сладостей, лежали сахарные перья — длинные, изящные, переливающиеся всеми цветами радуги. Они были выставлены в отдельной коробке, обитой бархатом, словно драгоценности, и свет, проходя сквозь стекло, заставлял их сиять мягким, матовым блеском. Рядом с ними лежали шоколадные котлы, лакричные палочки и засахаренные фиалки, но она смотрела только на перья. Она смотрела на них с каким-то странным, почти детским выражением — так, как смотрят на что-то, что когда-то очень хотелось, но так и не получилось заполучить, и что теперь, спустя годы, всё ещё вызывает смутную, щемящую тоску. — Я всегда хотела такое, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Когда была маленькой. Лет в семь или восемь. Увидела в витрине, попросила отца. Но он считал, что сладости вредны для здоровья. Сказал, что сахар разрушает организм. Что мне нельзя. Что мне вообще много чего нельзя. А потом... — она пожала плечами, и в этом жесте была целая жизнь. — Потом я выросла и перестала хотеть. Или убедила себя, что перестала. Гарри посмотрел на неё — на её лицо, освещённое солнцем и отблесками витрины, на её пальцы, всё ещё сжимавшие чашку в пабе, на её глаза, которые смотрели на сахарные перья так, словно те были чем-то из другой, недоступной жизни, — и, не говоря ни слова, открыл дверь лавки. Она не успела его остановить. Дверной колокольчик звякнул, и Гарри скрылся внутри. Внутри «Сладкого королевства» было шумно и тесно: младшекурсники толпились у прилавка, обсуждая, какие сладости купить, а продавщица — пожилая волшебница в розовом фартуке и с копной седых волос, уложенных в высокий пучок, — ловко заворачивала покупки в разноцветную бумагу. Пахло шоколадом, карамелью и чем-то пряным — может быть, корицей. Гарри протиснулся сквозь толпу, стараясь никого не задеть, подошёл к витрине и указал на сахарные перья. Продавщица, кивнув, завернула одно — зелёное, как изумруд, — в тонкую бумагу. Через минуту он вышел с маленьким бумажным пакетиком и протянул его Астории. — Это мне? — спросила она, и в её голосе прозвучало неподдельное удивление, смешанное с чем-то похожим на недоверие. — Тебе. Сахарное перо. Самое бесполезное, что здесь продаётся. Но ты сказала, что всегда хотела. Она взяла пакетик обеими руками и заглянула внутрь. Перо было зелёным — под цвет её мантии, — и его кончик блестел на солнце, словно его окунули в расплавленный изумруд. Оно было тонким, изящным, почти невесомым, и от него пахло ванилью. — Это действительно самая бесполезная вещь, которую мне когда-либо дарили, — сказала она после долгой паузы. — И самая... — она замолчала, подбирая слово. — Самая?.. — Самая нужная, — закончила она, улыбаясь. Она убрала перо в карман мантии, и они пошли дальше. Солнце клонилось к закату, и тени от домов становились длиннее, протягиваясь через всю улицу. Где-то далеко, в замке, начинали зажигаться первые огни — их отблески уже виднелись на вершинах башен, крошечные, как свечи. Воздух стал прохладнее, но всё ещё хранил запах мокрой земли и весны. Они дошли до старого каменного моста через ручей — того самого, что соединял окраину Хогсмида с дорогой к замку. Мост был сложен из серого, поросшего мхом камня, и его перила, отполированные временем и дождями, были холодными на ощупь. Здесь было тихо: шум деревни остался позади, и только вода журчала внизу, перекатываясь через камни — то быстрее, то медленнее, в зависимости от рельефа дна. На перилах ещё дрожали капли недавнего дождя, и солнце, пробиваясь сквозь них, рассыпалось крошечными радугами. Они остановились и облокотились о перила, глядя на воду. Внизу ручей блестел в последних лучах солнца — быстрый, прозрачный, холодный. Камни на дне были разноцветными: серые, коричневые, рыжеватые, — и вода, обтекая их, создавала маленькие водовороты. Где-то на том берегу паслась одинокая овца, и её колокольчик тихо позвякивал в тишине — монотонный, успокаивающий звук. — Знаешь, — сказала Астория, глядя на воду, — я никогда не думала, что буду сидеть за одним столом с гриффиндорцами. В пабе. В Хогсмиде. Что моя сестра будет обсуждать с Гермионой Грейнджер историю Прюэттов и просить у неё книги. Что ты купишь мне сахарное перо, которое я хотела в семь лет. Что всё это... будет. Что это вообще возможно. — Я тоже не думал, — сказал Гарри. — Но я рад, что так вышло. Она повернулась к нему. Заходящее солнце освещало её лицо, и в этом свете она казалась не бледной, а золотой — словно сама весна коснулась её своим теплом. Её глаза, обычно такие светлые и прозрачные, теперь отражали закат, и в них горел тот самый огонь, который он видел на Рождество, — тёплый, живой, настоящий. — Я тоже, — сказала она. — Кажется, нам пора перестать удивляться таким вещам. Астория тихо рассмеялась — негромко, скорее выдохом, — и снова повернулась к воде. Они стояли на мосту, пока солнце не село окончательно, уступив место сумеркам. Небо из золотого стало розовым, потом сиреневым, потом тёмно-синим, и на нём одна за другой начали загораться звёзды. Где-то далеко, в замке, зажглись факелы, и их свет отразился в окнах башен. Гарри вдруг вспомнил о свёртке в кармане мантии. Он сунул руку внутрь и нащупал маленький флакон из тёмного стекла — тот самый, что купил в аптеке час назад, пока Рон и Гермиона разглядывали мётлы. На ощупь стекло было прохладным и гладким. — У меня кое-что есть, — сказал он, вынимая флакон. — Я купил это в аптеке. Там было написано — «Успокоительное для лёгких». Экстракт лаванды и розмарина. Я не знаю, поможет ли это тебе, но... — он протянул ей флакон. — Держи. Астория взяла его обеими руками — осторожно, как берут что-то хрупкое и ценное. Она поднесла его ближе к глазам, всматриваясь в этикетку, и в свете первых звёзд Гарри увидел, как дрогнули её ресницы. — Моя мать добавляла розмарин в чай, когда я была маленькой. Говорила, что он помогает от всего. — Она закрыла флакон и посмотрела на Гарри. — Спасибо. Ты не обязан был. — Я хотел, — сказал он. Она убрала флакон в карман мантии — туда же, где лежало сахарное перо, — и её рука на мгновение задержалась там, словно она проверяла, что обе вещи на месте. — Нам пора, — сказала она наконец. — Дафна будет волноваться. — Да, — сказал он. — Пора. Они пошли обратно к замку — медленно, не торопясь, потому что спешить было некуда. Впереди ждали тёмные времена — Волдеморт, крестражи, пророчество, неизвестность, — но сегодня, в этот апрельский день, они были просто двумя людьми, которые гуляли по Хогсмиду после дождя. Они сидели за одним столом с друзьями, они купили сахарное перо, они стояли на мосту и смотрели на закат. И это было больше, чем они могли желать. У ворот замка их уже ждала Дафна. Она стояла, скрестив руки на груди, и выражение её лица было непроницаемым, но когда она увидела сестру, её плечи чуть опустились — то ли от облегчения, то ли от чего-то ещё. Рон и Гермиона стояли чуть поодаль. — Мы уж думали, вы заблудились, — сказал Рон, и в его голосе прозвучала смесь ворчливости и любопытства. — Мы просто гуляли, — ответил Гарри. Рон перевёл взгляд с Гарри на Асторию, потом обратно и, кажется, хотел что-то сказать, но Гермиона тронула его за локоть, и он промолчал. — До завтра, — сказала Астория, обращаясь к Гарри. — До завтра, — ответил он. И они разошлись по своим башням. Но Гарри знал, что этот день останется с ним надолго — возможно, навсегда.