Та, что позволила себе быть любимой

«Надежда — это не уверенность в завтрашнем дне.

Надежда — это решение, принятое вопреки всему». — Грэм Грин.

Гроза пришла внезапно. Весь день небо было ясным, и солнце палило так, будто лето решило наступить в один миг, без подготовки. Студенты, только что сдавшие последние экзамены, бродили по замку с отсутствующим видом — опустошённые, выжатые, но счастливые. В гостиной Гриффиндора стоял гул голосов: кто-то обсуждал вопросы, кто-то строил планы на лето, кто-то просто лежал на диване, уставившись в потолок. Гарри, сидевший у окна с книгой, которую не читал, заметил, как свет начал меркнуть, — медленно, почти незаметно, будто кто-то прикрутил фитиль у солнца. Он поднял голову и увидел, что с гор надвигается стена туч — тёмная, плотная, с рваными краями, подсвеченными бледным сиянием. Воздух стал тяжёлым, наэлектризованным, и где-то вдалеке, над Запретным лесом, уже погромыхивало — глухо, ещё не страшно, но обещающе. Первый удар грома раздался, когда он уже поднимался на пятый этаж. Лестница была пуста, и шаги Гарри гулко отдавались от каменных стен. Факелы на стенах дрожали от сквозняка, и их свет метался, бросая на ступени пляшущие тени. Он спешил — не потому что боялся грозы, а потому что хотел успеть до того, как она разразится в полную силу. Встречаться в их классе давно стало привычкой — после экзаменов, после тренировок, после всего они приходили сюда и сидели на подоконнике, иногда разговаривая, иногда молча, и молчание это было не менее важным, чем слова. Сегодняшний день не был исключением — во всяком случае, он так думал. Он просто хотел её видеть. Хотел услышать её голос, её иронию, её спокойные, взвешенные фразы. Хотел убедиться, что она в порядке, что экзамены не вымотали её окончательно, что зелье всё ещё помогает. Но когда он открыл дверь, он сразу понял: что-то не так. Она была там — стояла у окна, распахнутого настежь, и смотрела на надвигающуюся грозу. Ветер трепал её волосы, выбивая пряди из косы, и мантия развевалась за спиной, как флаг. В комнате было темно — она не зажгла Люмос, и единственным источником света были вспышки молний, на мгновение выхватывавшие из темноты её фигуру, старые парты, пыльные стёкла шкафов. В воздухе пахло озоном и мокрой пылью — запах надвигающегося ливня смешивался с привычным запахом старого дерева и мела. Но дело было не в темноте и не в грозе. Дело было в ней — в том, как она стояла, в том, как напряжены были её плечи, в том, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подоконник. Она не обернулась, когда он вошёл, — а она всегда оборачивалась. Она всегда слышала его шаги и встречала его взглядом, иногда с усмешкой, иногда с усталой улыбкой. Но не сегодня. Сегодня она стояла спиной к нему, и эта спина была прямой, как струна, — слишком прямой, словно она держала себя в руках усилием воли. — Ты опоздал, — сказала она, не оборачиваясь. Её голос прозвучал ровно, но Гарри уловил в нём что-то неестественное — как будто она слишком старалась, чтобы он звучал именно так. Ровно. Спокойно. Бесстрастно. — Я не знал, что у нас назначено время, — ответил он, закрывая дверь. Петли скрипнули, и этот звук показался ему оглушительно громким в тишине класса. — У нас всегда назначено время. Просто мы его не называем. Гарри подошёл ближе. Он остановился в нескольких футах от неё, не решаясь подойти вплотную. Что-то в её позе, в её голосе, в том, как она смотрела на тучи, — во всём этом чувствовалось что-то непривычное. Какая-то отстранённость. Какая-то стена, которой раньше не было. За те месяцы, что они знали друг друга, он научился читать её настроение по едва заметным признакам — по тому, как она держит голову, как сжимает пальцы, как дышит. И сейчас все эти признаки говорили об одном: она закрылась. Она отгородилась. Она приготовилась к чему-то трудному. — Что-то случилось? — спросил он. В воздухе повисла пауза — короткая, но достаточно ощутимая, чтобы Гарри успел заметить, как она медлит. Он видел, как её пальцы, вцепившиеся в подоконник, разжались и снова сжались, словно она боролась с собой. За окном снова полыхнула молния, и на мгновение класс залило холодным белым светом, в котором он успел разглядеть её лицо — слишком бледное, слишком неподвижное, с плотно сжатыми губами и тенями под глазами, которые сегодня казались глубже обычного. Она не обернулась, но он заметил, как дрогнули её плечи — едва заметно, словно от порыва ветра. Ему вдруг стало холодно, хотя окно было открыто только с одной стороны, и этот холод шёл не от сквозняка, а от предчувствия чего-то, что ему не понравится. В комнате, погружённой в полумрак, всё казалось застывшим, как перед бурей, — даже пылинки в воздухе, кажется, перестали кружиться, ожидая, что будет дальше. — Ничего не случилось, — ответила она. — Я просто много думала. Это моя дурная привычка — ты знаешь. — О чём? Она наконец повернулась к нему. Её лицо было спокойным — слишком спокойным, с тем самым выражением, которое он научился распознавать как маску. Она избегала смотреть ему в глаза — её взгляд скользил по его плечу, по воротнику мантии, по пуговице, которая болталась на нитке, по чему угодно, только не по лицу. За её спиной сверкнула молния, и на мгновение класс залило холодным белым светом, в котором её лицо показалось почти прозрачным. — О нас, — сказала она. Это слово повисло в воздухе, как далёкий раскат грома. Гарри почувствовал, как внутри что-то сжалось — медленно, неотвратимо, словно невидимая рука стиснула его сердце. Он знал, что этот разговор когда-нибудь случится. Знал с самого начала — с той мокрой трибуны в октябре, когда она сказала ему, что больна и что ей осталось недолго. Но одно дело — знать, и совсем другое — слышать, как она произносит это слово таким тоном. «О нас». Так, будто «нас» уже почти не существует. — И что ты надумала? — спросил он. Его голос прозвучал спокойно, хотя внутри у него всё сжималось в тугой, холодный узел. Она глубоко вздохнула — медленно, словно собираясь с силами. Гарри видел, как поднимается и опускается её грудь, как дрожат её ресницы. Она готовилась к этому разговору. Она репетировала его. И от этой мысли ему стало ещё холоднее. — Я думаю, что нам нужно перестать видеться, — сказала она наконец. Её голос прозвучал ровно, почти механически, словно она повторяла заученную фразу. — Так будет лучше. Эти слова упали между ними, как камни в воду, — тяжёлые, холодные, неотвратимые. Гарри услышал их, но в первый момент не поверил. Ему показалось, что он ослышался — что гроза за окном исказила звук, что ветер унёс половину фразы, что она сказала что-то другое. Но нет. Она сказала именно это. «Перестать видеться». Он почувствовал, как внутри у него всё обрывается — медленно, мучительно, словно кто-то тянет за нитку, которая держала его на плаву все эти месяцы. Сердце пропустило удар, а потом забилось часто и глухо, и кровь зашумела в ушах. Воздух в комнате словно стал плотнее — его было трудно вдохнуть, и Гарри на мгновение замер, глядя на неё, на её прямую спину, на побелевшие пальцы, на то, как ветер треплет выбившуюся прядь, — и не узнавая. Она стояла в двух футах от него, но казалась бесконечно далёкой — словно уже ушла, словно уже перестала быть его. Её голос, только что такой ровный, звенел у него в голове, и каждое слово отдавалось эхом. «Перестать видеться». «Так будет лучше». Она репетировала это. Она готовилась. И от этой мысли ему стало ещё холоднее. — Лучше для кого? — спросил он. Его голос прозвучал глухо, но твёрдо — он сам удивился, как спокойно это вышло, хотя внутри у него всё дрожало. Он не отводил от неё взгляда, хотя она по-прежнему не смотрела на него. Ему нужно было, чтобы она ответила. Ему нужно было понять, ради кого она готова всё разрушить. — Для тебя. Гарри почувствовал, как внутри что-то вспыхнуло — не гнев, нет, а что-то более глухое и упрямое. Он не собирался принимать это. Не собирался соглашаться с ней только потому, что она так решила. — Астория... — Нет, выслушай меня, — перебила она, и в её голосе впервые за этот разговор мелькнуло что-то живое. — Я много думала. Слишком много. У меня было время — между экзаменами, между зельями, между приступами. И я поняла, что это неправильно. То, что между нами может быть. Это неправильно. — Почему? — спросил он. Его голос всё ещё звучал спокойно, но он чувствовал, как внутри у него всё сжимается. Он знал, что она сейчас скажет. Знал все её аргументы. И всё равно хотел услышать их от неё — чтобы опровергнуть каждый. — Потому что я не могу дать тебе то, что тебе нужно, — сказала она, всё ещё глядя куда-то мимо него. Её взгляд был прикован к дальней стене, к старым партам, сдвинутым в угол, к пыльному глобусу, который стоял на шкафу и которого никто не касался годами. — Ты должен быть с теми, кто может сражаться рядом с тобой. Кто может прикрыть тебя в бою. Кто может бежать, если понадобится, или лететь, или аппарировать. А я... я не могу даже подняться по лестнице без остановок. Я не могу колдовать в полную силу. Я не могу... — Я знаю, что ты можешь и чего не можешь, — перебил он. — Я знаю это с октября. И это ничего не меняет. — А должно! — в её голосе появилась та самая напряжённая интонация, которая предвещала бурю. — Должно менять! Ты не понимаешь! Ты смотришь на меня и видишь... я не знаю, что ты видишь. Но я — я знаю, кто я. Я — та, кто будет тебя тормозить. Та, кто не сможет быть рядом, когда тебе понадобится помощь. Та, кто... — Астория. — Нет, дай мне договорить! — она наконец посмотрела ему в глаза, и он увидел, что она на грани. Её губы дрожали, а пальцы, сжимавшие край мантии, побелели. В её глазах — светлых, прозрачных — стояли слёзы, которые она изо всех сил пыталась удержать. — Я должна это сказать. Ты заслуживаешь кого-то, кто сможет быть с тобой до конца. А я... я не могу. Я не могу быть с тобой до конца, потому что мой конец наступит раньше. Гораздо раньше. И чем дольше мы... чем дольше это продолжается, тем больнее будет, когда всё закончится. Я не хочу, чтобы тебе было больно. Я не хочу быть причиной твоей боли. Поэтому... Она замолчала, тяжело дыша. Молния сверкнула где-то над башней, и через секунду гром прокатился по замку, сотрясая стены. Гарри почувствовал, как дрогнул пол под ногами, как зазвенели стёкла в старых рамах. Астория вздрогнула, но не отвела глаз. — Поэтому я думаю, что нам нужно перестать видеться, — закончила она уже тише. — Так будет лучше. Для тебя. Для нас. Для... — Ты закончила? — спросил он. — Я... Она открыла рот, чтобы сказать что-то ещё — может быть, повторить свои доводы, может быть, смягчить удар, — но слова застряли у неё в горле. Он видел, как она борется с собой, как её решимость тает на глазах, словно лёд под тёплым дождём. Её глаза, всё ещё полные слёз, смотрели на него с выражением, в котором смешались отчаяние и мольба — не о том, чтобы он ушёл, а о том, чтобы он не соглашался. Она вложила в свою речь последние силы, и теперь, когда речь была закончена, ей не на что было опереться. В комнате повисла тишина, нарушаемая только шумом грозы за окном и далёкими раскатами грома. Гарри ждал, не сводя с неё глаз, и в его взгляде она, кажется, прочла что-то, чего не ожидала, — не гнев, не обиду, а тихую, непоколебимую решимость. И эта решимость, судя по тому, как дрогнули её ресницы, испугала её больше, чем любой гнев. — Я спрашиваю: ты закончила? Она смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы — не пролитые, но уже близкие к тому. Одна слеза всё-таки сорвалась и побежала по щеке, оставляя влажную дорожку. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, — и не успела. Гарри сделал шаг вперёд, схватил её за плечи и, прежде чем она успела издать хоть звук, поцеловал её. Он сам не понял, как это вышло. В его голове билась одна-единственная мысль — «Останови её. Останови, или она уйдёт», — и тело среагировало быстрее, чем разум. Его ладони легли на её плечи, ощутив, какие они хрупкие под тканью мантии, как напряжены мышцы, как она вздрогнула от неожиданности. На мгновение он почувствовал её дыхание — частое, рваное, — и запах дождя, запутавшийся в её волосах. А потом он прижался губами к её губам — и мир сузился до этой единственной точки соприкосновения. Всё, что он не мог сказать словами, всё, что копилось в нём последние минуты — страх, что она действительно уйдёт, злость на неё за то, что она решила всё за них обоих, отчаяние от того, что он не находил аргументов, — всё это выплеснулось в этом поцелуе. Он целовал её и чувствовал, как внутри что-то дрожит — не от холода, а от напряжения, которое искало выход и наконец нашло его. Ему казалось, что если он отпустит её сейчас, она исчезнет — растворится в темноте, уйдёт навсегда. И он не мог этого допустить. Не после всего. Не после того, как она стала для него важнее, чем он сам мог себе признаться. Это был не нежный поцелуй, не робкий, не осторожный. Он поцеловал её жёстко, требовательно, словно ставил точку в конце долгого спора. Словно хотел вдолбить в неё то, что не мог выразить словами. Её губы были солёными от слёз, и на мгновение он почувствовал, как она замерла — полностью, абсолютно замерла, словно громом поражённая. Она попыталась отстраниться, упёрлась ладонями в его грудь, но он не отпускал. Он держал её крепко, не давая вырваться, и целовал — пока она не перестала сопротивляться. Он слышал её сдавленный выдох — не то протест, не то смирение, — и ощущал, как быстро бьётся её сердце. Или, может быть, это его собственное сердце колотилось где-то у горла, он уже не различал. Где-то на периферии сознания гремел гром и хлестал дождь, но эти звуки доходили до него приглушённо, словно сквозь толщу воды. Всё его внимание было сосредоточено на ней — на её губах, солёных от слёз, на её дыхании, которое постепенно становилось менее рваным, на том, как она перестала упираться и замерла, словно принимая неизбежное. Прошло несколько долгих секунд — а может быть, и больше, он не считал, — прежде чем её пальцы, только что пытавшиеся оттолкнуть его, медленно разжались и легли на его плечи. Сначала робко, почти невесомо. Потом увереннее. Её тело, напряжённое и дрожащее, постепенно расслабилось. Гарри почувствовал, как по его спине пробежала волна облегчения — острая, горячая, почти болезненная. Она больше не боролась. Она оставалась. И он понял, что, возможно, впервые за этот вечер она действительно его слышит. Гроза бушевала за окном, и молнии рассекали небо, и гром сотрясал стены, но здесь, в их классе, было тихо — только их дыхание, только стук его сердца, только её пальцы, робко, неуверенно гладящие его плечи. Когда он наконец отстранился, она смотрела на него расширенными глазами. Слёзы всё-таки пролились — две дорожки по щекам, и ещё одна, совсем свежая, — но крик оборвался. Она молчала, ошеломлённая, и её губы были приоткрыты, словно она хотела что-то сказать, но не могла найти слов. В свете молнии, снова осветившей комнату, он увидел, как она растеряна — по-настоящему растеряна, как ребёнок, который ожидал одного, а получил совсем другое. — А теперь послушай меня, — сказал он. Его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Ты сейчас сказала, что нам нужно перестать видеться. Ты сказала, что так будет лучше для меня. Ты сказала, что я заслуживаю кого-то другого. И всё это — чушь. — Я... — Нет. Теперь моя очередь. — Он всё ещё держал её за плечи, и она не пыталась вырваться. — Ты говоришь, что не можешь быть со мной до конца. Но ты не знаешь, когда наступит мой конец. Может быть, он наступит раньше твоего. Может быть, завтра. Может быть, через неделю. Мы не знаем. Никто не знает. И пока мы оба здесь — я хочу быть с тобой. Не с кем-то, кто может бежать или лететь. С тобой. Ты понимаешь? Она молчала. Гром прокатился где-то совсем близко, и стёкла задрожали, но она даже не вздрогнула. Её глаза всё ещё блестели от слёз, но в них уже не было того отчаянного, затравленного выражения. Она смотрела на него так, словно видела впервые — словно он только что сказал что-то, что перевернуло всё, что она думала о нём. — Ты невозможный, — прошептала она наконец. Гарри поднял руку и коснулся её лица. Он провёл тыльной стороной ладони по её щеке — медленно, почти благоговейно, — стирая влажные дорожки. Кожа под его пальцами была прохладной и нежной, как лепестки тех цветов, что росли у фонтана. Она вздрогнула от этого прикосновения, но не отстранилась. Её ресницы, всё ещё мокрые, дрогнули, и она прикрыла глаза, словно пытаясь запомнить это ощущение. Его большой палец скользнул по её скуле, очертил линию подбородка и замер у уголка губ, где ещё блестела последняя слезинка. Он стёр и её. — Ты это уже говорила. — Потому что это правда. — Она всхлипнула — уже тихо, без прежнего надрыва. — Я весь день репетировала. Я ходила по комнате и повторяла эти слова — «нам нужно перестать видеться», «так будет лучше», «ты заслуживаешь большего». Я должна была сказать тебе это и уйти. Должна была. А ты... — А я тебя не отпустил. — Да. Ты меня не отпустил. — Она подняла руку и коснулась его руки на ее щеке — легко, почти невесомо. Её пальцы были холодными, но прикосновение было тёплым. — Я должна злиться на тебя. Ты испортил мой план. Я так старалась. Я думала, что поступаю правильно. А ты просто взял и всё испортил. — Я испортил твой план, — согласился он. — И буду портить каждый раз, когда ты попытаешься меня прогнать. Она тихо фыркнула, и это было почти смехом. Почти. Астория отстранилась — не резко, а медленно, словно нехотя, — и провела ладонью по своему лицу, стирая остатки слёз. Её пальцы всё ещё дрожали, но уже меньше. Она посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом, в котором смешались удивление, растерянность и что-то ещё, чему она сама, кажется, не могла подобрать названия. Потом она покачала головой, и уголки её губ дрогнули — уже не в усмешке, а в чём-то более мягком. — Знаешь, — сказала она, — меня ещё никогда не затыкали поцелуем. Это... действенно. Я даже не знаю, что теперь говорить. Ты спутал мне все мысли. — Я запомню, — сказал он, и уголок его рта дрогнул в лёгкой усмешке. — В следующий раз, когда ты начнёшь говорить, что нам нужно расстаться, я просто тебя поцелую. И, судя по результату, это работает. — Это нечестно, — сказала она, но в её голосе не было возмущения. Только усталость и что-то, отдалённо напоминающее облегчение. — Ты используешь запрещённый приём. — Честно. Ты перестала говорить глупости. Она покачала головой и уткнулась лбом в его плечо. Её плечи всё ещё вздрагивали, но теперь это была не дрожь отчаяния, а просто остаточная дрожь после бури — как рябь на воде, которая постепенно успокаивается. Он обнял её, чувствуя, как под его ладонями её спина становится менее напряжённой, как она медленно, постепенно расслабляется. От её волос пахло дождём — наверное, она стояла у открытого окна слишком долго, и ветер забрызгал их каплями, — и ещё чем-то знакомым, чем-то, что он уже привык ассоциировать с ней. Они стояли так долго, пока гроза не начала стихать. Молнии уходили за горы, гром становился тише, и дождь уже не хлестал, а мягко барабанил по стеклу, словно играл какую-то тихую, монотонную мелодию. В классе стало темнее, но ни он, ни она не зажигали Люмос. Им не нужен был свет. Им нужно было только это — тишина, тепло, присутствие друг друга. — Я всё ещё боюсь, — сказала она наконец, не поднимая головы. Её голос звучал приглушённо, уткнувшись в ткань его мантии. — Всего этого. Того, что будет дальше. Того, что ты уйдёшь, и я не смогу тебя защитить. Того, что я — слабое звено, и однажды это станет очевидно всем. — Ты не слабое звено, — сказал он. Его ладонь легла на её затылок, и он почувствовал, как она чуть вздрогнула от этого прикосновения. — Ты — причина, по которой я до сих пор здесь. Если бы не ты, я бы, наверное, уже сломался. Ты единственный человек, с которым я могу быть просто собой. Не Избранным, не капитаном, не героем. Просто Гарри. И если ты думаешь, что я откажусь от этого только потому, что ты считаешь, что так будет лучше для меня, — ты меня не знаешь. Она подняла голову и посмотрела на него. В её глазах уже не было слёз. Только усталость — глубокая, застарелая, — и тихое, спокойное тепло, которое разгоралось где-то в глубине. — Я перестану пытаться тебя прогнать, — сказала она. — По крайней мере, на этой неделе. — Уже прогресс, — сказал он. Она улыбнулась — слабо, но искренне. Они сели на подоконник, укутавшись в один плед — тот самый, что уже несколько месяцев лежал в этом классе и успел пропахнуть пылью и старым деревом. Дождь стихал, и в разрывах туч уже проглядывало вечернее небо — тёмно-синее, с первыми звёздами, которые загорались одна за другой, словно кто-то зажигал свечи в огромном тёмном зале. В классе пахло озоном и мокрой травой, и этот запах смешивался с запахом старых книг и пыли, создавая тот неповторимый аромат, который Гарри всегда будет ассоциировать с этим местом. — Знаешь, — сказала она через некоторое время, глядя на звёзды, — я думала, что если я уйду, то сделаю тебе лучше. А теперь я понимаю, что сделала бы хуже. Нам обоим. Это странно — осознавать, что ты нужна кому-то. Что твоё отсутствие что-то меняет. — Я рад, что ты это поняла, — сказал он. Она ничего не ответила, только повернулась к нему — медленно, словно принимая про себя какое-то последнее, окончательное решение. Взгляд скользнул по его лбу, по шраму, по губам, и в этом взгляде уже не было ни страха, ни отчаяния — только тихое, спокойное желание, которое Астория, кажется, впервые позволила себе испытать, не одёргивая. Он не стал ждать. Ладони легли на талию — мягко, но уверенно, — и он притянул девушку к себе. Она не сопротивлялась. Подалась навстречу, позволила увлечь себя с подоконника, и движение вышло таким естественным, словно они проделывали его сотни раз. Миг — и вот уже её колени упираются в подоконник по обе стороны от его бёдер, а ладони ложатся на плечи Гарри, и сама Астория оказывается у него на коленях, лёгкая, почти невесомая, как птица, наконец отыскавшая ветку для отдыха. Гарри притянул её ближе и поцеловал — медленно, вдумчиво, без той отчаянной жёсткости, что была в первом поцелуе, и без вопросительной осторожности. Этот поцелуй получился другим: спокойным, глубоким, уверенным. Он целовал её так, будто у них впереди целая вечность, будто за окном не собирались тучи новой войны, будто не было ни пророчеств, ни крестражей, ни Пожирателей. Только она. Только он. Только этот класс, пропахший пылью и дождём. Пальцы Астории скользнули по его плечам, по шее, запутались в волосах на затылке. Она отвечала ему так же медленно, так же вдумчиво, пробуя на вкус — солоноватый, чуть горьковатый, — и в этом поцелуе было что-то от первого глотка воды после долгой жажды. Дыхание её участилось, она прижалась теснее, сжала пальцами ткань его мантии на плечах, и Гарри почувствовал, как по телу разливается тепло — не обжигающее, а мягкое, глубокое, проникающее до самых костей. Он углубил поцелуй — не настойчиво, а бережно, словно спрашивая разрешения, и она ответила ему тем же, чуть приоткрыв губы навстречу. Её вкус смешивался с привкусом дождя и соли, и Гарри вдруг подумал, что запомнит этот вкус навсегда — как запоминают вкус первого снега или запах дома после долгой разлуки. Его ладони скользнули с её талии на спину, прижимая ближе, и он ощутил, как под тонкой тканью мантии бьётся её сердце — часто, но уже не испуганно, а взволнованно, живо. Она чуть изогнулась в его руках, устраиваясь удобнее, и её колени плотнее прижались к его бёдрам. Одна прядь её волос, влажная от дождя, упала ему на щёку, и он почувствовал её прохладу, такую непохожую на жар её губ. В комнате стояла тишина, нарушаемая только их дыханием и редкими каплями, ещё срывавшимися с карниза за окном. Когда они наконец оторвались друг от друга, Астория не открыла глаз. Её лоб всё ещё касался его лба, дыхание — тёплое, чуть неровное — смешивалось с его собственным. Он чувствовал, как её пальцы, всё ещё лежащие на его плечах, слегка подрагивают — не от холода, а от пережитого напряжения, которое только теперь начало отпускать. Где-то вдалеке, за горами, последний раз прогрохотал гром — уже не страшный, почти прощальный. Астория медленно выдохнула, и Гарри ощутил этот выдох на своих губах — тёплый, лёгкий, как дуновение ветра перед рассветом. Она наконец открыла глаза, и в них, в этих светлых, прозрачных глазах, дрожали отблески далёких зарниц. — Ты сбил мне дыхание, — сказала она едва слышно. — В буквальном смысле. — Прости, — прошептал он, и его большой палец погладил её спину — медленно, успокаивающе. — Я не жалуюсь. — Её губы дрогнули в слабой улыбке. — Ты сбил мне дыхание, спутал все мысли и испортил план, который я репетировала целый день. И я... я ни о чём не жалею. Она не отстранилась. Только чуть пошевелилась, устраиваясь удобнее, и её голова легла в изгиб его шеи — так естественно, словно это место всегда принадлежало ей. Гарри обнял её, чувствуя, как постепенно замедляется её сердце, как расслабляются плечи, как дыхание становится ровным и глубоким. За окном занималась ночь — первая ночь после грозы, — и в распахнутое окно вливался свежий, чистый воздух, пахнущий озоном и мокрой травой. Он думал о том, что ещё час назад она пыталась уйти. А теперь сидит у него на коленях, и её дыхание щекочет ему шею, и всё это кажется таким правильным, что он не пытается подобрать слова. — Это был уже второй, — прошептала она. — Ты совершенно не умеешь вовремя останавливаться. — А ты не умеешь вовремя меня остановить, — отозвался он так же тихо. — Я не хочу тебя останавливать. — Она наконец подняла веки, и в светлых, прозрачных глазах отразились первые звёзды. — Я хочу... — фраза оборвалась. Гарри видел, как она колеблется — не от страха, а от непривычки произносить желания вслух. Пальцы, лежавшие на его плечах, чуть сжались, и она прикусила губу. В комнате повисла тишина, наполненная только шорохом дождя и их дыханием. — Что? Она не ответила сразу. Её взгляд снова ускользнул к окну, к тёмному небу, на котором одна за другой загорались звёзды. Гарри видел, как в её глазах что-то боролось — может быть, старая привычка не говорить о желаниях вслух, может быть, страх спугнуть то, что только-только зародилось. Он ждал, не торопил, только пальцы его по-прежнему мягко лежали на её спине, напоминая, что он здесь. Она втянула воздух — медленно, будто перед прыжком в холодную воду, — и её ресницы дрогнули. Ему вдруг показалось, что она хочет сказать что-то важное, что-то, что давно носила в себе, но в последний момент передумала — не от страха, а от того, что слова были слишком малы для того, что она чувствовала. — Ничего, — сказала она и чуть улыбнулась. — Просто быть здесь. С тобой. Гарри обнял её — не крепко, не отчаянно, а просто обнял, чувствуя, как её тело постепенно расслабляется в его руках, как уходит напряжение, копившееся весь этот вечер. Они остались на подоконнике, пока за окном не стемнело окончательно. Гроза ушла за горы, и ночь опустилась на замок — тихая, ясная, полная звёзд. Ни он, ни она не говорили больше ни о расставании, ни о страхе, ни о том, что будет дальше. Просто сидели рядом, и впервые за долгое время обоим было спокойно.