Та, что видела падение

«Прощание — это не конец пути.

Это обещание, что путь продолжится — даже если мы не знаем, куда он приведёт». — Джордж Элиот.

Мир раскололся надвое. Перед глазами Гарри, беспомощно застывшего под мантией-невидимкой, разворачивалась сцена, которая навсегда впечаталась в память — не последовательностью событий, а вспышками, выхваченными из темноты светом заклинаний. Малфой — бледный до прозрачности, с палочкой, дрожащей в вытянутой руке, и Дамблдор — спокойный, почти ласковый, предлагающий защиту тому, кто пришёл его убить. В голосе директора не было страха — только усталость, только странная, почти отеческая забота, от которой у Гарри сжималось сердце. «Драко, — говорил он, — тебя не поздно спасти». И Малфой колебался. Его палочка опускалась — медленно, неохотно, словно сама не желала участвовать в задуманном. На мгновение Гарри позволил себе поверить, что всё обойдётся, что Дамблдор снова выйдет победителем из невозможной ситуации, как выходил всегда. А потом на площадку поднялся Снейп. Он не ворвался, не вбежал — он именно поднялся, словно имел на это полное право, словно каждый его шаг был частью давно продуманного плана. Его мантия, чёрная и тяжёлая, не развевалась на ветру — она обтекала его фигуру, как вода обтекает камень, и в этом было что-то неестественное, что-то такое, от чего у Гарри мороз пробежал по коже. Пожиратели расступились перед ним без единого слова — как расступаются волки перед вожаком. Даже Малфой, который только что держал палочку наготове, отступил в сторону, словно его отодвинула невидимая рука. Снейп поднял палочку — медленно, почти ритуально, — и в этом движении не было ни колебания, ни спешки. Только холодная, отточенная годами решимость. Дамблдор встретил его взглядом, и в этом взгляде Гарри почудилось что-то, чего он не понял тогда и не мог понять сейчас, — не удивление, не страх, а почти облегчение. Словно директор ждал этого. Словно всё, что происходило на этой башне, было частью какого-то страшного, непостижимого договора, о котором Гарри ничего не знал. «Северус. Пожалуйста». Дамблдор произнёс это едва слышно, но в его голосе, ослабленном и надтреснутом, всё ещё звучало то самое достоинство, которое Гарри привык слышать с одиннадцати лет. Директор полусидел, прислонившись спиной к холодному каменному парапету, и его длинные серебряные волосы, обычно убранные в аккуратную бороду, теперь спутались и падали на грудь неопрятными прядями. Он был бледен — гораздо бледнее обычного, — и его голубые глаза, всегда такие живые и проницательные, теперь смотрели на Снейпа с выражением, которое Гарри не мог разгадать. В них не было мольбы. Не было страха. Было что-то иное — что-то похожее на тихую, усталую просьбу, обращённую не к врагу, а к старому другу, который должен выполнить обещание. Его правая рука — чёрная, иссохшая, мёртвая — безжизненно лежала на коленях, и Гарри вдруг понял, что Дамблдор, великий и могущественный, самый сильный волшебник из всех, кого он знал, сейчас выглядит просто стариком. Уставшим, измученным стариком, который ждал этого момента — и встретил его с тем же спокойствием, с каким встречал всё в своей жизни. — Авада Кедавра. Зелёный луч вырвался из палочки Снейпа, как змея, как молния, как сама смерть, обретшая форму, — и ударил директора в грудь. Тело Дамблдора, раскинув руки, оторвалось от каменного пола и полетело в пропасть. Его серебряная борода развевалась на ветру, его глаза были закрыты, и в этом падении было что-то почти невесомое, почти парящее — словно он не умирал, а возвращался домой, в ту самую вечность, о которой говорил так часто и так загадочно. Гарри смотрел, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, как внутри у него что-то обрывается — не нить, не струна, а нечто более глубокое, более важное. Словно с падением Дамблдора рухнула последняя стена, отделявшая мир от хаоса. Заклятие паралича отпустило его — резко, как лопнувшая тетива. Гарри рухнул на каменный пол, ударившись коленями, и на мгновение замер, хватая ртом воздух. Тело, только что скованное невидимыми путами, теперь горело, покалывало тысячами иголок, и каждое движение отдавалось болью в затёкших мышцах. Но он не думал о боли. Он думал только о том, что только что произошло. О зелёной вспышке. О падающем теле. О Снейпе, который уже скрылся в темноте лестницы. Он сорвал с себя мантию-невидимку, скомкал её и отшвырнул в сторону. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что мантию нужно подобрать, что она слишком ценна, чтобы бросать её здесь, на холодных камнях башни, — но эта мысль исчезла так же быстро, как появилась. Сейчас не было ничего важнее погони. Не было ничего важнее человека в чёрной мантии, который уходил всё дальше с каждым ударом сердца. Гарри вскочил на ноги, выхватил палочку и бросился вниз по лестнице. Погоня была похожа на лихорадочный сон. Ступени мелькали под ногами, сливаясь в серую ленту, факелы на стенах гасли один за другим — то ли от сквозняка, то ли от тёмной магии, которую Снейп разбрасывал за собой, как змея сбрасывает старую кожу. Гарри бежал, не чувствуя ни усталости, ни боли в плече, куда его задело шальным заклинанием, — только ярость, только жажду догнать, остановить, заставить заплатить. Впереди мелькала чёрная мантия, и каждый раз, когда Гарри казалось, что он настигает, Снейп уходил — одним движением, неуловимым, как дым. Он двигался сквозь коридоры замка не как человек, а как тень, знающая каждый поворот, каждую трещину в каменных плитах, каждый выступ, за которым можно скрыться. Гарри бежал, не чувствуя ног, не слыша собственного дыхания, и его палочка была выставлена вперёд, готовая к удару. Один раз Снейп опрокинул на него рыцарские доспехи — те рухнули с грохотом, разлетевшись по полу, и Гарри пришлось перепрыгнуть через груду металла. Другой раз он взмахом палочки погасил все факелы в коридоре, и Гарри на несколько секунд ослеп, продолжая бежать на ощупь, ведомый только звуком шагов впереди. Третий раз — он выбил дверь, ведущую во внутренний двор, и Гарри вылетел следом, в холодную июньскую ночь, под звёзды, которые равнодушно смотрели на эту погоню. — Левикорпус! — выкрикнул Гарри, когда между ними осталось не больше десяти футов. Снейп отбил заклинание, даже не обернувшись. А потом — остановился. Развернулся. И в его чёрных глазах, которые Гарри привык видеть холодными и пустыми, сейчас горело что-то похожее на торжество. — Ты используешь мои собственные заклинания против меня, Поттер? — В его голосе сквозила та самая насмешка, которую Гарри ненавидел больше всего на свете. — Я создал их. Неужели ты думал, что они подействуют? Гарри замер. Его рука, занесённая для следующего удара, опустилась. Где-то в глубине сознания что-то щёлкнуло — тихо, почти неслышно, но необратимо. Левикорпус. Сектумсемпра. Заглушающее. Почерк в учебнике — мелкий, наклонный, с теми самыми петлями на строчных буквах, которые он знал наизусть. Даты на полях, запах старых чернил, пометки на полях. Всё это складывалось в одну картину, и картина эта была перед ним — с поднятой палочкой и кривой усмешкой на тонких губах. — Вы... — выдохнул Гарри, и голос его прозвучал чужим. — Это были вы. Принц-полукровка. Всё это время. Он смотрел на Снейпа — на его бледное, бесстрастное лицо, на чёрные глаза, в которых не было ни тени раскаяния, — и чувствовал, как внутри у него всё переворачивается. Весь год он искал Принца-полукровку — гадал, кто этот таинственный гений, чьи заклинания выручали его в самые трудные моменты. Он представлял себе кого угодно: отца, Сириуса, какого-нибудь неизвестного волшебника из прошлого, — но только не его. Не человека, который шесть лет отравлял ему жизнь, который унижал его на уроках, который только что убил Дамблдора. Ирония была такой горькой, что Гарри почувствовал её на языке — как привкус желчи, как холодную, обжигающую кислоту. Тот, кто создал Левикорпус и Сектумсемпру, кто написал на полях «Для врагов», кто знал о тёмной магии больше, чем кто-либо из ныне живущих, — этот человек стоял сейчас перед ним, и его палочка всё ещё была направлена на Гарри. — Наконец-то, — произнёс Снейп, и каждое слово падало, как камень в ледяную воду. — Два года ты пользовался моими заклинаниями, и только сейчас до тебя дошло. Поистине, твоя проницательность не знает границ. — Сектумсемпра... — Гарри сглотнул, чувствуя, как внутри поднимается волна тошноты. — Я использовал его. Я чуть не убил Малфоя. Он вспомнил тот день — ванную комнату, крик, кровь, разлившуюся по мокрому каменному полу, расширенные от ужаса глаза Малфоя. Он вспомнил, как стоял над ним, не в силах пошевелиться, не в силах поверить, что одно-единственное заклинание, одно неосторожное движение палочкой могло оборвать человеческую жизнь. Он тогда даже не посмел рассказать об этом Астории. И теперь он смотрел на человека, который создал это заклинание. Который придумал его — возможно, в той самой тетради, которую Гарри держал в руках, — и записал на полях: «Для врагов». Кто были его враги? Против кого он создавал этот страшный, невидимый клинок? Гарри вдруг осознал, что держал в руках не просто старый учебник, а оружие, выкованное тем, кто сейчас стоял перед ним, — и это оружие едва не отняло жизнь у его однокурсника. — И был бы виноват в этом только ты сам, — холодно ответил Снейп. — Я не заставлял тебя рыться в чужих вещах. Ты всегда действуешь не думая, Поттер. В этом твоя беда. Внутри у Гарри всё переворачивалось. Человек, которого он ненавидел больше всех в этом замке, человек, который только что убил Дамблдора, — этот человек был Принцем-полукровкой. Тем, чьи заклинания помогали ему весь год. Тем, чей учебник он хранил у себя, как сокровище, и чьими пометками пользовался, не подозревая, что держит в руках наследие убийцы. Два Снейпа — спаситель Астории и палач Дамблдора — стояли сейчас перед ним, и Гарри не мог понять, как они уживаются в одном теле. — Вы убили его, — сказал он, и голос его зазвенел. — Он верил вам. Он защищал вас. А вы... На мгновение — на одно короткое, почти неуловимое мгновение — Снейп дрогнул. Его лицо, только что бывшее маской ледяного спокойствия, на долю секунды исказилось, словно от невыносимой боли. Желваки заходили под кожей, губы сжались в тонкую линию, а в чёрных глазах — тех самых глазах, которые Гарри привык считать пустыми и безжизненными, — промелькнуло что-то, чего он никогда раньше не видел. Что-то, похожее на муку. На отчаяние. На бездонную, выжженную тоску, которая пряталась там годами и которую Снейп никогда, ни разу не позволял себе показать. Его рука, сжимавшая палочку, дрогнула — едва заметно, но Гарри заметил. Заметил и запомнил. А потом всё исчезло. Маска вернулась на место — холодная, бесстрастная, непроницаемая. — А я выполнил свою работу, — перебил Снейп. — То, что ты не понимаешь мотивов, не означает, что их нет. Но сейчас у меня нет времени на объяснения. Прощай, Поттер. И запомни: если ты хочешь победить Тёмного Лорда, тебе придётся научиться думать. А не просто махать палочкой. Он развернулся и побежал к лесу. Гарри бросился за ним — но чьё-то заклинание ударило его в плечо, и он рухнул на землю. Боль была острой, пронзительной, и на мгновение перед глазами всё поплыло. Он попытался подняться, опираясь на локоть, но рука подломилась, и он снова упал лицом в мокрую траву. Где-то впереди, среди деревьев, мелькнула чёрная мантия — в последний раз, — и растворилась в темноте. А потом — один за другим — раздались хлопки. Громкие, резкие, похожие на выстрелы. Снейп и остальные Пожиратели, добежав до границы школьной территории, трансгрессировали. Звук эхом прокатился по опушке леса, отразился от замковых стен и затих, оставив после себя только тишину. Гарри лежал на холодной земле, тяжело дыша и чувствуя, как по рукаву растекается что-то тёплое и липкое. Над ним, в просветах между кронами, мерцали равнодушные звёзды. Они ушли. Все ушли. Он остался один. Он вернулся в замок, когда битва уже закончилась. Коридоры были пусты, и только портреты на стенах перешёптывались, обсуждая случившееся. Факелы гасли один за другим, словно сам замок погружался в траур. Гарри шёл, не разбирая дороги, сжимая в руке медальон — фальшивый крестраж, — и перед глазами у него всё ещё стояла зелёная вспышка. Он думал о том, что сказал ему Снейп. «Я создал их». И ещё: «Научись думать». Словно это было так просто. Словно можно было думать, когда мир рушится у тебя на глазах. Ноги сами привели его на пятый этаж. К их классу. Она была там — сидела на подоконнике, закутанная в плед, и смотрела на дверь. Её лицо было бледным, почти белым, и в тусклом свете догорающих факелов она казалась сотканной из лунного света и теней. Когда он вошёл, она не сказала ни слова. Просто поднялась — медленно, потому что ноги её дрожали, — подошла к нему и обняла. Её пальцы вцепились в его мантию, и он почувствовал, как она дрожит — мелкой, непрерывной дрожью, которую не могла контролировать. — Я видела, — сказала она тихо. — Я была там. На башне. Она произнесла это глухо, уткнувшись лицом в его плечо, и Гарри почувствовал, как её пальцы, вцепившиеся в его мантию, сжались ещё сильнее. Она дрожала — не от холода, а от пережитого ужаса, который только сейчас, в его присутствии, начал отпускать её. Её голос звучал так, будто она сама не до конца верила в то, что говорила. Гарри осторожно отстранил её, держа за плечи, и заглянул в лицо. В неверном свете догорающих факелов оно казалось высеченным из мрамора — бледное, застывшее, с тёмными кругами под глазами. Она выглядела так, словно постарела на несколько лет за одну ночь. — Ты... — он осёкся, подбирая слова. — Ты была там? Почему? Как? — Я ждала тебя здесь, — сказала она, и её голос дрогнул. — Ты должен был прийти после ужина. Я прождала час, второй... Ты не появлялся. А потом я услышала шум — крики, шаги, заклинания где-то наверху. Я не могла усидеть на месте. Я знала, что что-то случилось. Я пошла искать тебя. — Ты могла погибнуть, — сказал он. — Там были Пожиратели. Там был Снейп. Если бы они тебя заметили... — Я знаю, — перебила она. — Но ты был там. Ты был там, наверху, а я сидела здесь и ничего не знала. Я не могла просто ждать. Не могла. — Она замолчала, и по её щеке скатилась слеза. — Я поднялась на башню. Спряталась за колонной. Никто меня не заметил — им было не до меня. И я видела всё. Как он упал. Как Снейп... как он это сделал. Я стояла и смотрела, и ничего, совсем ничего не могла сделать. Гарри притянул её к себе и обнял — крепко, прижимая к груди. Она уткнулась лицом в его плечо, и её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Он гладил её по спине, чувствуя, как под его ладонями дрожит её тело, и думал о том, что она — самая храбрая из всех, кого он знал. Она не могла колдовать в полную силу, не могла бежать, не могла сражаться, но она пошла туда, где была опасность, потому что он был там. Потому что она не могла иначе. — Ты была там, — прошептал он ей в волосы. — Это больше, чем сделал кто-либо ещё. Она ничего не ответила, только вздохнула — прерывисто, неровно, — и её пальцы, всё ещё сжимавшие его мантию, чуть расслабились. Гарри продолжал гладить её по спине, чувствуя, как постепенно замедляется её дыхание, как уходит дрожь, как тепло его рук передаётся ей сквозь ткань. В классе было тихо — только дождь за окном, только их дыхание, только редкие, затихающие раскаты грома где-то за горами. Он думал о том, что она пошла туда. Поднялась на башню, где только что убили директора, где ещё звенело от заклинаний и где Пожиратели могли заметить её в любой момент. Она пошла, потому что он был там. Потому что не могла иначе. И от этой мысли у него сжималось сердце. А потом он вспомнил другое. Вспомнил погоню. Вспомнил слова, которые Снейп бросил ему, как бросают кость собаке. — Принц-полукровка, — произнёс он глухо. — Это был он. Всё это время. Астория подняла голову. В её глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. — Я знаю, — сказала она. — Вернее, подозревала. После того разговора, когда мы смотрели тетрадь. Все детали сходились на него. — Я тоже, — сказал Гарри. — Но теперь я знаю. И не знаю, что с этим делать. Перед его глазами всё ещё стояло лицо Снейпа — искажённое на мгновение той страшной, неуловимой болью, которую он заметил и не смог объяснить. Астория молчала, давая ему время. Она знала, что сейчас не нужны ни советы, ни утешения. Она просто сидела рядом, и её присутствие было лучшим лекарством. — Ничего, — ответила она. — Сейчас ты ничего не можешь сделать. Ты можешь только помнить. И использовать то, что знаешь, когда придёт время. Она взяла его за руку, и он почувствовал, как её холодные пальцы сжимают его ладонь. И в этом простом жесте было больше поддержки, чем в любых словах. Ночь они провели в больничном крыле. Астория, перенервничав, едва держалась на ногах, и мадам Помфри, увидев её, немедленно уложила на койку. Гарри сидел рядом, держа её за руку, и смотрел, как занимается рассвет за высокими окнами. Розовый свет заливал пустые койки, и в этом свете лицо Астории казалось почти спокойным — она забылась сном, но даже во сне её пальцы сжимали его ладонь. На следующий день замок гудел, как потревоженный улей. Студенты собирали вещи, родители присылали сов, преподаватели совещались за закрытыми дверями. Гарри почти ничего не замечал. Он ходил по коридорам, отвечал на вопросы, которые ему задавали, но мысли его были далеко. Он думал о том, что сказал Дамблдор перед смертью. О медальоне. О крестражах. О том, что он должен сделать. Асторию он нашёл в их классе — она стояла у окна, уже одетая в дорожную мантию, и смотрела на озеро. Её саквояж, собранный и застёгнутый, стоял у двери, словно немой укор. Комната, ещё вчера бывшая их убежищем, теперь казалась голой и осиротевшей: плед, который они делили на двоих, был аккуратно сложен и лежал на подоконнике, книги исчезли, даже запах — её запах, сухих трав и старых страниц, — стал слабее, словно она уже начала покидать это место. Свет из окна падал на её лицо, и в этом свете она казалась почти прозрачной — невесомой, далёкой, словно видение, которое вот-вот растает. Он остановился в дверях, не решаясь войти. В горле стоял ком. За последние сутки он потерял слишком много — Дамблдора, уверенность в завтрашнем дне, веру в то, что добро всегда побеждает. И теперь, глядя на неё, на её собранный саквояж и дорожную мантию, он чувствовал, что теряет ещё что-то — что-то, о чём даже боялся думать. — Ты уезжаешь? — спросил он. Гарри увидел, как она медлит, словно не желая произносить эти слова вслух. В комнате было тихо — только где-то далеко, в коридоре, раздавались шаги последних студентов, покидавших замок. Наконец она глубоко вздохнула, и её голос, когда она заговорила, прозвучал ровно, но в нём чувствовалась та самая усталость, которая копилась в ней все эти дни — с той самой ночи на башне. — Да. Отец прислал Исиду сегодня утром. Хочет, чтобы я была дома. Говорит, что в замке больше небезопасно. — Она повернулась к нему. — Я написала ему, что остаюсь на похороны. А потом уеду. В её голосе прозвучала едва уловимая горечь, словно она сама не до конца верила в правильность этого решения. Она смотрела на Гарри, и в её глазах он видел то, что она не говорила вслух, — нежелание расставаться, страх перед неизвестностью, которая ждала их обоих. Она не хотела уезжать. Но она знала, что так надо. Знала, что в замке действительно небезопасно, что отец сходит с ума от беспокойства, что её здоровье может не выдержать ещё одного такого потрясения. И всё же каждое слово давалось ей с трудом. Гарри понимал её. Он и сам не хотел, чтобы она оставалась здесь — в опустевшем замке, где ещё витал призрак Дамблдора и где каждый коридор напоминал о той ночи. Он хотел, чтобы она была в безопасности, подальше от всего этого. Но другая часть его — та, что привыкла к её присутствию, к её тихому голосу, к её спокойной уверенности, — кричала от боли при мысли о расставании. — Я не вернусь в Хогвартс, — сказал он. — Я должен найти остальные крестражи. Должен закончить то, что начал он. Гарри смотрел на неё — на её бледное лицо, на саквояж у двери, на дорожную мантию, которая делала её чужой и далёкой, — и не мог представить, что завтра её здесь не будет. Что он не сможет прийти в этот класс, когда мир рушится, и найти её на подоконнике с книгой на коленях. — Я знаю. Я так и думала. — Я не знаю, сколько времени это займёт. Может быть, месяц. Может быть, год. — Я знаю, — повторила она. — Я буду ждать. Он шагнул к ней и обнял — крепко, прижимая к себе, чувствуя, как её сердце бьётся напротив его сердца. Она не плакала. Она просто стояла, уткнувшись лицом в его плечо, и дышала — медленно, глубоко, словно пытаясь запомнить этот момент. Похороны состоялись на следующий день. Утро выдалось тихим и солнечным, словно сама природа решила почтить память директора светом, а не слезами. Студенты, профессора, волшебники со всей страны стекались к берегу Чёрного озера, где уже выстроились ряды белых скамей. Людей было так много, что они не умещались на расчищенном пространстве — стояли вдоль кромки воды, на склоне холма, у кромки Запретного леса. Кентавры замерли на опушке — они не подходили ближе, но пришли, и их луки были опущены в знак уважения. Где-то в толпе мелькали знакомые лица: мадам Максим, возвышавшаяся над всеми на голову; члены Ордена Феникса — Люпин, Тонкс, Кингсли; бывшие ученики, которые не видели Хогвартс десятилетиями, но вернулись, чтобы проститься. Мерцающий летний воздух, полный запаха травы и озёрной воды, казался неестественно мирным — как будто сама война на день отступила, чтобы дать миру проститься. МакГонагалл стояла у самого края белой гробницы. В парадной чёрной мантии, с лицом, осунувшимся и бледным, она казалась высеченной из камня — той самой скалы, на которой стоял Хогвартс. Когда наступила тишина и все взгляды обратились к ней, она заговорила. Голос её, обычно такой резкий и властный, теперь звучал глухо, с теми особыми, надтреснутыми нотками, которые бывают только у людей, потерявших кого-то очень близкого. — Альбус Дамблдор, — произнесла она, и имя это прозвучало под сводами летнего неба как заклинание, — был величайшим волшебником своего времени. Но сегодня я хочу говорить не о его магии. Я хочу говорить о его вере. Он верил в нас. В каждого из нас — даже тогда, когда мы сами в себя не верили. Он верил, что добро побеждает не силой, а любовью. Что тьма отступает не перед заклинаниями, а перед мужеством. Что даже самый слабый, самый незаметный человек способен изменить мир. — Она замолчала, и Гарри увидел, как её губы дрогнули. — Он ошибался редко. Очень редко. И я надеюсь, что он не ошибся в нас. Она опустила голову, и солнечный свет блеснул на её очках. Гарри заметил, как по её щеке скатилась слеза — скупая, одинокая, которую она не стала вытирать. В толпе кто-то всхлипнул. Хагрид, стоявший в первом ряду, рыдал, не скрываясь, и его огромные плечи вздрагивали. А потом где-то вдалеке запел феникс — невидимый, но слышимый, — и его песня была полна такой печали, что у многих на глаза наворачивались слёзы. Она звучала, проникая в самое сердце, и в ней было всё: и горечь потери, и светлая память, и обещание, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Белая гробница возникла у озера, словно по волшебству, — мраморная, сияющая в лучах утреннего солнца. Гарри стоял у самой гробницы, сжимая в руке медальон. Рядом с ним были Рон и Гермиона — заплаканные, молчаливые. А чуть поодаль, среди толпы, стояла Астория. Она не подходила к нему — не здесь, не сейчас, при всех. Но он знал, что она там. Знал по тому, как иногда ловил её взгляд — быстрый, почти незаметный, но полный той тихой поддержки, которая была ему нужна больше, чем любые слова. Когда церемония закончилась, Астория подошла к нему — тихо, почти бесшумно, — и остановилась рядом. — Ты решил? — спросила она. Гарри смотрел на белую гробницу, на солнечные блики, дрожавшие на её мраморной поверхности, на толпу, которая медленно расходилась, оставляя их вдвоём у самой кромки воды. Феникс уже замолк, и только ветер гудел в кронах Запретного леса. Астория стояла рядом — маленькая фигурка в зелёной мантии, — и её вопрос повис в воздухе, как последний аккорд отзвучавшей мелодии. Он знал ответ. Знал с той самой минуты, как зелёная вспышка погасла и тело Дамблдора исчезло за парапетом. Знал, когда бежал за Снейпом, выкрикивая проклятия. Знал, когда сидел у её койки в больничном крыле и смотрел, как она спит. Вся его жизнь, всё, что имело значение, сузилось до одной-единственной цели. И теперь, стоя перед ней — перед девушкой, которая стала для него важнее, чем он мог себе представить, — он должен был произнести это вслух. — Да. Я должен найти остальные крестражи. Должен закончить то, что начал он. — Я знаю. Он повернулся к ней. Её глаза были сухими, но в них стояла та самая спокойная, несгибаемая решимость, которую он так хорошо знал. — Я вернусь, — сказал он. — К тебе. Обещаю. Он почувствовал, как слова ложатся между ними — не грузом, а чем-то иным, чем-то прочным и светлым, что невозможно разбить ни расстоянием, ни временем, ни войной. Он смотрел на неё и видел, как в её глазах — светлых, прозрачных, отражающих июньское небо — медленно разгорается что-то, чего он раньше не замечал. Не надежда — надежда была слишком хрупким словом для того, что она чувствовала. Скорее, тихая, глубокая уверенность. Уверенность в том, что он сдержит слово. Что он вернётся. Что всё это — расставание, похороны, война — не конец, а только начало долгого пути, который они пройдут вместе. Она чуть склонила голову, и уголки её губ дрогнули в той самой сдержанной, почти незаметной улыбке, которую он так хорошо знал. Её пальцы, лежавшие в его ладони, сжались — легко, почти невесомо, — и он почувствовал это прикосновение всем телом. — Я знаю, — сказала она в третий раз. — Ты мне уже обещал. И тогда, в тени белой гробницы, под пение феникса, он просто посмотрел на неё — долгим, внимательным взглядом, в котором было всё, что он не мог сказать словами. Обещание. Благодарность. Тихая, глубокая уверенность в том, что это расставание — не навсегда. Она выдержала его взгляд, не отводя глаз, и в её лице, в её позе, в том, как она стояла — прямо, спокойно, несмотря ни на что, — было столько силы, что у него перехватило дыхание. — Иди, — сказала она. Он кивнул. Потом повернулся и пошёл — к Рону и Гермионе, которые ждали его у ворот, к будущему, полному опасностей и неизвестности. Но перед тем как выйти за ворота, он обернулся. Она всё ещё стояла у гробницы — маленькая фигурка в зелёной мантии, с распущенными волосами, в которых светлые пряди перемешались с двумя тёмными. Она смотрела ему вслед. Он поднял руку. Она подняла свою. И этого было достаточно.