Та, что держала щит

«Сила не в том, чтобы нанести удар.

Сила в том, чтобы выстоять, когда удары сыплются на тебя». — Шарлотта Бронте.

Они аппарировали на окраину Годриковой Впадины в канун Рождества. Холод стоял такой, что воздух казался стеклянным: каждый вдох обжигал горло, а ресницы покрывались инеем за считаные секунды. Снег, выпавший за последние дни, укутал деревню толстым белым одеялом, скрыв под собой и дорожные камни, и замёрзшую траву, и старые надгробия, к которым они направлялись. Тишина вокруг стояла такая глубокая, что собственные шаги звучали почти святотатственно: хруст снега разносился по округе, отражаясь от стен старых домов, жавшихся друг к другу вдоль единственной деревенской улицы. Окна были тёмными, лишь кое-где мерцал слабый свет свечи — должно быть, полуночники готовились к празднику. Из одной трубы поднимался дымок, тонкий и почти прозрачный; он таял в морозном воздухе, оставляя запах горящих дров и хвои. Гарри шёл первым. Память вела его — та самая, что не притупилась за эти годы, а стала только острее. Он слишком много раз представлял себе этот путь. Рон и Гермиона держались позади, не нарушая тишины, которую сам воздух, казалось, повелевал хранить. Даже Рон, обычно находивший повод для неловкой шутки в самый неподходящий момент, сегодня молчал, и его рыжие волосы, покрытые инеем, серебрились в лунном свете. Они миновали старую церковь — невысокое каменное здание с остроконечным шпилем, покрытым льдом. Витражи на окнах были тёмными, но Гарри знал, что днём они изображают сцены из жизни маггловских святых. Здесь, в этом месте, магия и маггловский мир переплетались так тесно, что невозможно было провести границу. Его родители лежали здесь — волшебник и магглорождённая ведьма, — и над ними не было ни магических символов, ни защитных чар, только простой белый камень. Он свернул на боковую дорожку, и ноги замедлились сами собой. Впереди показался знакомый мрамор, укрытый снегом почти до самого верха. «Джеймс Поттер. Лили Поттер. Последние врата, что будут побеждены — смерть». Буквы, глубоко вырезанные в камне, словно сопротивлялись времени и стихиям. Гарри опустился на одно колено, чувствуя, как снег сразу же намочил мантию, и провёл рукой по надписи, стирая ледяную корку. Пальцы занемели почти сразу, но он не отдёрнул их. Холод возвращал его в реальность, не давал провалиться в воспоминания. Рождественский сочельник. В детстве, в чулане под лестницей, он даже не мечтал стоять здесь и чувствовать себя частью чего-то большего, чем собственная боль. Он мечтал о другом: чтобы кто-нибудь пришёл и забрал его. И этот кто-то пришёл. Хагрид с его огромным зонтом и карманами, полными странных вещей. А потом — Рон, Гермиона, Сириус, Люпин, все Уизли. И она. Он думал о родителях. О том, какими он их представлял по рассказам. Отец — озорной, смелый, верный, встретивший смерть без палочки в руке, чтобы дать жене и сыну лишнюю минуту. Мать — добрая, умная, пожертвовавшая собой, отказавшаяся отступить, когда у неё был шанс. Он представлял, как она заплетала волосы перед зеркалом, как читала у камина, как улыбалась, глядя на маленького Гарри с игрушечной метлой. Эти образы были хрупкими, почти призрачными — как фотографии, которые со временем выцветают. Но он держался за них. Держался все эти годы. Теперь он провёл ладонью по холодному мрамору, смахивая снег, успевший заново припорошить буквы. Пальцы скользнули по углублениям — «Джеймс», «Лили», — и он на мгновение задержал их на последнем слове: «смерть». Ему вдруг захотелось оставить здесь что-то своё — не магию, не заклинание, а простой, земной знак. Он снял перчатку, сунул руку в карман и достал один из камешков, которые собирал ещё осенью на берегу Чёрного озера, — маленький, гладкий, обкатанный водой. Такие камешки он иногда вертел в пальцах, когда нервничал. Теперь он положил его на край надгробия, туда, где снег уже растаял от его прикосновения. Камешек остался лежать на белом мраморе — тёмный, почти чёрный, как точка в конце долгого предложения. Гарри посмотрел на него, потом снова провёл рукой по надписи, стирая последние следы инея, и поднялся с колен. Они никогда не увидят его взрослым. Никогда не узнают, кем он станет. Никогда не встретят тех, кого он полюбит. Эта мысль всегда была с ним, как старая рана, которая никогда не заживала до конца, но сегодня она ныла по-особенному. Может быть, потому что был сочельник — время, когда семьи собираются вместе. А может быть, потому что в последние месяцы в его жизни появился человек, о котором он хотел бы им рассказать. Кого он хотел бы им показать. Он представил её — стоящую рядом, закутанную в тёплый плащ, с неизменной ироничной усмешкой. Представил, как она читает надпись на камне, как её пальцы касаются букв — осторожно, тем самым жестом, каким она касалась страниц старых книг. Представил, как она поворачивается к нему и говорит что-то — тихо, спокойно, так, как говорила всегда. Он не знал, что именно, но знал, что это будет правильно. Её слова лягут на его рану, как бальзам. Он думал о ней так часто в последние месяцы, что её образ стал почти осязаемым. Помнил её голос — негромкий, с чуть насмешливой интонацией, которая заставляла его улыбаться, даже когда мир рушился. Помнил её глаза — светлые, прозрачные, смотревшие на него без страха и без жалости. Помнил, как она сидела на подоконнике в их классе, закутанная в плед, и как однажды сказала ему: «Я не могу сражаться, Гарри. Но я могу думать. И я буду думать для тебя». Помнил каждое её письмо — те, что приходили с Исидой и которые он хранил во внутреннем кармане мантии, перечитывая по ночам, когда становилось совсем невыносимо. Она была частью его жизни. Неотъемлемой. Той, без которой он уже не мог представить своего будущего. Той, которую он хотел бы однажды привести сюда — не чтобы показать ей смерть, а чтобы показать ей любовь. Любовь, которая пережила всё. Сперва Гарри подумал, что ему показалось: слабое серебристое мерцание на границе зрения, словно отблеск луны на снегу, который тут же исчез. Но свет не погас — он рос, разгорался, приобретал очертания, скользя между надгробиями, и через несколько мгновений превратился в змею. Она была бледной, почти прозрачной, с тусклой, едва мерцающей чешуёй — совсем не такой, какую он видел в саду Норы. Та была яркой и уверенной, а эта напоминала пламя свечи, зажатое между пальцами на ледяном ветру: вот-вот погаснет. Она скользнула по воздуху, оставляя за собой след, который таял быстрее, чем можно было разглядеть, и остановилась прямо перед Гарри. Рон, заметивший свет краем глаза, вздрогнул и схватился за палочку, но Гермиона остановила его, положив ладонь на запястье. Её лицо, освещённое серебристым сиянием, стало бледным. Она сразу поняла, что происходит, — и от этого понимания у неё перехватило дыхание. Рон, всё ещё не опуская палочки, смотрел на змею широко раскрытыми глазами, и его губы беззвучно шевелились, словно он пытался подобрать слова и не находил. Никто из них не двигался. Тишина, только что бывшая умиротворённой, стала зловещей. Змея открыла рот. Гарри подался вперёд, ожидая услышать её голос, — но вместо голоса была тишина. Губы змеи шевелились, но ни единого звука не сорвалось с них. Её глаза — те самые, в которых он привык видеть иронию и тепло, — смотрели на него с выражением, от которого внутри всё похолодело. Это был не страх. Это была мольба. Она пыталась что-то сказать, но не могла, и от этого беззвучного крика у Гарри сжалось сердце. — Астория? — выдохнул он, делая шаг вперёд. — Астория! Змея дрогнула, как отражение в воде, в которую бросили камень, и начала растворяться. Он видел, как гаснут её глаза — медленно, неотвратимо, как меркнет чешуя, как последние искры тают в морозном воздухе. Он протянул руку, пытаясь удержать её, но пальцы прошли сквозь серебристую дымку, не ощутив ничего, кроме холода. А потом всё исчезло. Только снег, только тишина, только тёмное небо над головой. — Нет, — прошептал он. Он стоял, глядя в темноту, и чувствовал, как внутри всё обрывается. Что-то случилось. Её Патронус никогда не был таким слабым — даже когда она была измотана и напугана, её змея светилась ярко. А эта была похожа на угасающую звезду. Он знал: Патронус отражает состояние души. И если её Патронус был таким — бледным, беззвучным, почти прозрачным, — значит, она была на грани. На грани жизни и смерти. Рон и Гермиона подошли к нему. Гермиона положила руку ему на плечо. Её пальцы были холодными даже сквозь ткань мантии, но прикосновение вышло твёрдым — она словно пыталась удержать его в реальности, не дать провалиться в ту бездну, которая уже начала разверзаться под ногами. Рон встал чуть поодаль, всё ещё сжимая палочку, и его лицо в лунном свете казалось растерянным; он переводил взгляд с Гарри на то место, где только что исчезла серебристая змея, и обратно, словно надеясь, что она появится снова. Снег под их ногами поскрипывал, но никто не двигался. — Гарри, — голос Гермионы прозвучал тихо, почти шёпотом, и в нём слышалась та особая, напряжённая интонация, которая появлялась у неё только в минуты настоящей опасности, — что это было? — Её Патронус. Он был почти прозрачным. Она хотела что-то сказать, но не смогла. С ней что-то случилось. — Мы не знаем наверняка, — начал Рон, но осёкся. — Ладно. Не знаем. Но можем узнать. Вернёмся в Нору, свяжемся с Орденом. — Да, — поддержала Гермиона. — Не здесь. Возвращаемся. Немедленно. Гарри кивнул, но не двинулся с места. Он ещё раз посмотрел на могилу родителей, на снег, укрывший камень, на надпись, которую знал наизусть. Затем развернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь. Он должен был узнать, что случилось. Должен был понять, живёт ли ещё в этом мире свет, который только что погас у него на глазах. Дорога обратно заняла меньше времени — они не шли, а почти летели, подгоняемые ветром и страхом. Когда наконец показались знакомые очертания Норы — покосившаяся крыша, свет в окне кухни, — Гарри ускорил шаг. Он не помнил, как пересёк сад, как открыл дверь, как оказался у камина. Всё это было как в тумане. Он помнил только одно: серебристую змею, которая открывала рот и не могла сказать ни слова. В Нору они вернулись глубокой ночью. Дом был тих и тёмен, но у входа их ждали. Джинни стояла на крыльце, закутанная в старую куртку Близнецов, которая была ей велика на несколько размеров. Её рыжие волосы, распущенные по плечам, были припорошены снегом, а в руках она держала зажжённый фонарь — маленький, но яркий. Увидев их, она шагнула вперёд и первым делом посмотрела на Гарри — тем самым цепким, изучающим взглядом, который появлялся у неё всякий раз, когда она пыталась понять, что произошло, ещё до того, как ей скажут. Фонарь качнулся в её руке, и свет заметался по снегу. — Вы долго, — сказала она вместо приветствия. Голос прозвучал ровно, но в нём слышалась тревога. — Я уже начала думать, что вы заблудились. Или что-то случилось. — Случилось, — коротко ответил Гарри. — Но не с нами. Джинни перевела взгляд на Рона, потом на Гермиону, и её лицо стало серьёзным. — Заходите в дом, — сказала она, отступая и пропуская их в дверь. — Там тепло. Билл и Флёр приехали час назад — помогают маме с ужином. Вернее, Флёр помогает, а Билл делает вид, что помогает. В кухне действительно было тепло. Огонь в камине горел ярко, и над плитой поднимался пар от большой кастрюли, в которой что-то булькало. Флёр, склонившаяся над кастрюлей с деревянной ложкой в руке, обернулась и окинула вошедших быстрым взглядом. Её серебристые волосы были собраны в небрежный пучок, и пряди выбивались из него, прилипая к влажному лбу. Она была в простом фартуке поверх дорогого платья, и в этом сочетании было что-то трогательное. — Вы замёрзли, — констатировала она с лёгким французским акцентом. — Садитесь к огню. Я сейчас налью чай. — Я не... — начал было Гарри, но Джинни перебила его. — Сядь, — сказала она твёрдо. — Ты белый как снег. И руки у тебя дрожат. Билл, стоявший у окна и задумчиво вертевший в пальцах какую-то монету — кажется, галлеон, — обернулся и посмотрел на Гарри. Его лицо, пересечённое шрамами, которые оставил оборотень, было спокойным и внимательным. За те месяцы, что они не виделись, Билл стал выглядеть старше — может быть, из-за войны, а может быть, из-за того, что он женился и теперь нёс ответственность не только за себя. — Что случилось? — спросил он. — Вы вернулись позже, чем планировали. И у вас лица такие, будто вы увидели призрака. — Почти, — сказал Рон, стягивая мокрую мантию и вешая её на спинку стула. — Патронус. Он был какой-то... неправильный. — Чей Патронус? — спросила Джинни, и её голос стал напряжённым. Гарри опустился в кресло у камина, чувствуя, как тепло окутывает его замёрзшие плечи. Он не смотрел ни на кого — только на огонь. Пламя плясало перед глазами, и в его изгибах ему снова и снова мерещился силуэт серебристой змеи: вот она скользнула по краю полена, вот изогнулась в язычке пламени, вот исчезла в клубах дыма. Он смотрел на огонь и видел её. Видел так ясно, как если бы она стояла перед ним, — бледную, с посиневшими губами, с глазами, полными беззвучной мольбы. И от этого видения внутри у него всё сжималось в холодный, тугой ком. — Астории, — сказал он. — Он появился прямо там, на кладбище. Беззвучный. Почти прозрачный. Как будто... — он замолчал и сглотнул. — Как будто она умирала. Тишина, опустившаяся на кухню, была не просто отсутствием звуков — она была живой, плотной, почти осязаемой. Она впитала в себя и бульканье супа на плите, и потрескивание дров в камине, и тихое тиканье старых часов на стене. Казалось, сам дом затаил дыхание, прислушиваясь к тому, что сейчас будет сказано. Флёр застыла у плиты, и деревянная ложка в её руке дрогнула — она так и не донесла её до кастрюли. Капля горячего бульона сорвалась с края, упала на чугунную поверхность плиты и зашипела, испаряясь. Но никто не обернулся на этот звук. Флёр медленно, очень медленно повернула голову к Гарри. Она не знала этого имени — «Астория» — никогда не слышала его раньше, но она видела лицо Гарри, освещённое пляшущим пламенем, и этого было достаточно. Так выглядят люди, которые только что потеряли что-то бесконечно дорогое, — она знала это выражение, видела его на лицах тех, кто прощался с близкими навсегда. Билл перестал вертеть галлеон. Монета замерла между большим и указательным пальцами, и он медленно опустил руку на стол. Шрамы на его лице, оставленные оборотнем, в неверном свете камина казались глубже и резче, чем обычно. Он тоже не знал Асторию — только краем уха слышал что-то от Рона, — но он знал Гарри. Достаточно, чтобы понять: случилось непоправимое. Джинни опустилась на корточки перед креслом. Она не задавала вопросов — она уже всё поняла там, на крыльце, когда увидела их лица, бледные и осунувшиеся в свете фонаря. Теперь она просто положила ладонь на плечо Гарри и заглянула ему в глаза. Её рука была тёплой и сухой, и он почувствовал это тепло сквозь ткань мантии — как якорь, удерживающий его в реальности. Она не сказала «мне жаль». Не сказала «может быть, всё обойдётся». Она просто смотрела на него и молчала, и в этом молчании было больше сочувствия, чем в любых словах. Рон и Гермиона стояли поодаль — они уже знали, они видели всё на кладбище, и им не нужно было объяснять. Но даже они не нарушали тишину. Даже Гермиона, которая всегда находила слова. Потому что сейчас слов не было. Только огонь в камине, только тени на стенах, только имя, которое всё ещё звенело в воздухе, как последняя нота умолкшей мелодии. Гарри смотрел на пламя. Оно плясало перед его глазами, и в его изгибах ему снова и снова мерещился силуэт змеи — серебристой, прозрачной, угасающей. Она скользила по краю полена, изгибалась в язычке пламени, исчезала в клубах дыма. Он смотрел на огонь и видел её. И от этого видения внутри у него всё сжималось в холодный, тугой ком, который не мог растопить даже жар камина. — Мы не знаем наверняка, — сказала Гермиона, садясь за стол и обхватывая ладонями чашку, которую Флёр тут же перед ней поставила. — Это может означать что угодно. Патронус — это отражение души. Если она была напугана или... — Она не была напугана, — перебил Гарри. — Она пыталась что-то сказать, но не смогла. Змея открывала рот, а звука не было. — Он поднял глаза на Джинни. — Что-то случилось. Я знаю. Я должен узнать. Джинни выдержала его взгляд. В её карих глазах, которые он знал с одиннадцати лет, не было ни жалости — она никогда его не жалела, — ни страха. Только спокойное, твёрдое понимание. Она не стала спорить, не стала говорить, что он, возможно, ошибается, не стала напоминать об опасности. Она просто смотрела на него, и в этом взгляде читалось то, что ей не нужно было облекать в слова: «Я верю тебе. Я с тобой». А потом она коротко кивнула — один раз, решительно, словно ставила точку в конце долгого разговора, который они не успели начать. Гарри почувствовал, как внутри что-то чуть отпускает. Не страх — страх никуда не делся, он всё ещё сидел где-то под грудиной, холодный и липкий, — но к нему примешалось другое чувство: благодарность. За то, что она не стала спорить. За то, что она поняла без слов. За то, что она была здесь — не как бывшая, не как подруга, не как сестра Рона, а как человек, который принимает его выбор, даже если он кажется безумным. Она могла бы сказать: «Это опасно», могла бы попытаться отговорить его — и была бы права. Но она не сказала. Потому что знала: его не остановить. И потому что знала: на кону стоит та, кого он любит. — Спасибо, — произнёс он одними губами, почти беззвучно, но она услышала. Джинни не ответила. Только её ладонь, лежавшая на его плече, чуть сжалась — на мгновение, но достаточно, чтобы он понял: она услышала. А потом она выпрямилась, отбросила волосы с лица и обвела кухню быстрым, хозяйским взглядом — тем самым, который так напоминал её мать. — Мы дождёмся вестей, — сказала она. — А пока ты никуда не пойдёшь. Билл, достань огневиски. Флёр, у тебя суп выкипает. Рон, сядь уже и перестань маячить. И кто-нибудь объяснит мне, что именно произошло на кладбище. Билл, отойдя от окна, открыл шкафчик и достал оттуда пыльную бутылку. Флёр, вскрикнув что-то по-французски, бросилась к плите. Рон послушно сел. Гермиона, отхлебнув чай, начала рассказывать — тихо и подробно. Гарри слушал её вполуха, глядя на огонь. Джинни осталась стоять рядом с его креслом, и он почувствовал, как она легко, почти невесомо, положила ладонь на его плечо. Не для того, чтобы что-то сказать, — просто чтобы он знал: она здесь. Они все здесь. И они будут ждать вместе с ним. Рон и Гермиона тоже остались с ним. Гермиона сидела в кресле напротив и время от времени поглядывала на Гарри тем взглядом, который означал, что она ищет решение. Рон стоял у окна, засунув руки в карманы, и смотрел на заснеженный сад. Никто не говорил. Слова были лишними. Гарри не спал всю ночь. Он глядел на огонь и думал о ней — о том, что она сейчас, возможно, одна в больничном крыле и борется за жизнь. О том, что он не может быть рядом. О том, что он даже не знает, что именно случилось. Мысли ходили по кругу, и каждый раз, когда перед глазами вставал угасающий Патронус, внутри всё сжималось в тугой болезненный узел. Рон и Гермиона пытались уговорить его поесть, но он только качал головой. Где-то около полуночи Гермиона уснула, свернувшись в кресле. Рон ушёл наверх проверять сов. Гарри остался один. Тишина стояла такая глубокая, что он слышал, как потрескивают дрова и как где-то наверху тикают старые часы, отсчитывая минуты, которые тянулись бесконечно. Он смотрел на пламя и думал, что Рождество — время чудес. Но он слишком давно перестал в них верить. Сова прилетела на рассвете. Стук в окно заставил его вскочить прежде, чем он осознал, что делает. За мутным стеклом, в сером предрассветном сумраке, сидела Исида — крупная, тёмная, с гордой осанкой. Сердце Гарри пропустило удар, а потом забилось часто и глухо. Он рванул раму, и морозный воздух ворвался в кухню, заставляя пламя в камине взметнуться. Сова влетела внутрь — измученная, с взъерошенными перьями, — но письмо на её лапке было целым. Гарри отвязал его непослушными, дрожащими руками и развернул. Ему казалось, что он разворачивает не пергамент, а собственную судьбу. Письмо было от Дафны. Неровный, спешащий почерк, совсем не похожий на её обычный аккуратный шрифт. Пергамент помят, чернила кое-где расплылись. «Поттер, Я не знаю, зачем пишу тебе. Возможно, потому что больше некому. Возможно, потому что это ты должен знать первым. А возможно — потому что это ты во всём виноват. Вчера вечером Астория возвращалась из библиотеки одна. Одна, Поттер. Потому что ты не здесь. Потому что ты где-то там, скитаешься неизвестно где, а она здесь, в замке, полном Пожирателей, и каждый день рискует жизнью — ради тебя, ради твоего Сопротивления, ради того, чтобы передать очередную записку или очередной пузырёк с зельем. Ты хоть понимаешь, что она делает? Ты хоть знаешь, сколько раз она проходила мимо Кэрроу, сжимая в руке палочку, которую не может использовать в полную силу? Ты хоть раз задумывался о том, каково ей здесь — одной, без тебя, с вечной мишенью на спине? На неё напали. Настоящие Пожиратели — Яксли и ещё двое. Они окружили её в коридоре у пятого этажа. Они знали о тебе. Слышали слухи — представь себе, Поттер, слухи долетают даже сюда, — о том, что она якшается с тобой. Что она предательница крови. Что она позорит свой род. Они смеялись ей в лицо. Они угрожали ей. А она просто стояла и слушала. Она поставила щит. Ты знаешь, что это значит — для неё? Ты знаешь, чего ей стоит каждое заклинание? Она держала его так долго, что, когда помощь наконец пришла, она уже не могла дышать. Её лёгкие отказали, Поттер. Из-за перенапряжения. Из-за того, что она не могла отступить — не хотела отступать, — потому что они говорили о тебе, и она не позволила им сказать ни слова больше. Сейчас она в больничном крыле. Снейп что-то делает — я не знаю что. Он был там всю ночь. Принёс какие-то зелья, которых я никогда не видела, и велел всем выйти. Даже мадам Помфри. Я никогда не видела его таким. Он похож на человека, который пытается удержать воду в решете. Я не знаю, выживет ли она. Врачи говорят, что проклятие дошло до той стадии, когда обычные средства уже не помогают. Я смотрю на неё и думаю: если бы не ты, она была бы в безопасности. Сидела бы в своей комнате, читала книги, пила чай. Её не трогали бы. Её боялись бы трогать. А теперь она умирает — потому что выбрала тебя. Потому что ты выбрал её. Потому что вы оба решили, что это того стоит. Я не знаю, стоило ли. Я не знаю, что ты можешь сделать. Но если ты хоть что-то можешь — сделай. Пожалуйста. Дафна Гринграсс». Гарри прочитал письмо, и пальцы его, сжимавшие пергамент, побелели. В висках застучало так громко, что он перестал слышать всё остальное — и треск огня, и шаги Рона, спустившегося в кухню, и голос Гермионы, которая проснулась и что-то спрашивала. Он видел только эти строки — неровные, отчаянные, полные боли. «Она была одна». «Она держала щит». «Проклятие обострилось». «Я не знаю, выживет ли она». Он представил её в том коридоре — тёмном, холодном, — окружённую Пожирателями, которые насмехались над ней, угрожали, называли предательницей крови. Представил, как их тени падали на каменные стены, как голоса разносились эхом. Представил, как она подняла палочку — ту самую, из старого кипариса, — и поставила щит. Невербальный, мощный, тот самый, которому её учил Снейп. Представил, как она держала его — хотя каждое мгновение высасывало из неё силы, хотя лёгкие горели, хотя проклятие пробуждалось. Держала, потому что не могла иначе. Потому что отступить означало бы признать, что они правы, — а она никогда не признавала чужой правоты, если была уверена в своей. Она не могла сражаться — но всё равно сражалась. И этот способ едва не убил её. Гарри сидел, глядя на огонь, и чувствовал, как внутри у него всё переворачивается. Вина — тяжёлая, липкая, удушливая — навалилась на него, как каменная плита. Дафна права. Это он был виноват. Если бы не он, она была бы в безопасности. Её не трогали бы — боялись бы трогать. Она была бы просто младшей Гринграсс: больной, незаметной, никому не интересной. Она была бы в безопасности. Но он ворвался в её жизнь — подлетел к мокрой трибуне, спросил, как её зовут, принёс плед и термос, — и всё изменилось. Он сделал её видимой. Он сделал её мишенью. Он вспомнил, как в январе она наложила на себя заклятие, чтобы доказать Пожирателям, что не может служить Волдеморту. Вспомнил, как она лежала на полу в своём доме, задыхаясь, и говорила: «Трупы не служат Тёмному Лорду». Тогда она выжила. Но теперь — теперь она снова была на грани, и на этот раз не по своей воле. На этот раз из-за него. Из-за того, что кто-то узнал о них. Из-за того, что его имя стало для неё клеймом. «Предательница крови». «Якшается с Поттером». «Позорит свой род». Эти слова звенели у него в голове, и он не мог избавиться от них. Она слышала это. Она стояла одна в тёмном коридоре и слушала, как Пожиратели бросают ей в лицо эти обвинения. И она не отступила. Не побежала. Не спряталась. Она подняла палочку и поставила щит — потому что это был её ответ. Её способ сказать: «Вы не правы». Её способ защитить его имя. Её Патронус приходил к нему в тот самый момент — бледный, беззвучный, угасающий. Даже теряя сознание, даже умирая, она думала о нём. Звала его — беззвучно, отчаянно, — а он стоял на кладбище, над могилой родителей, и смотрел, как гаснет её свет. Рон и Гермиона читали письмо через его плечо. Когда они закончили, в комнате повисла тишина — та самая, страшная, какая бывает, когда слова бессильны. — Мне нужно в Хогвартс, — сказал Гарри. Голос прозвучал глухо, но в нём была решимость, которую Гермиона слишком хорошо знала. Она слышала её раньше — много раз. На первом курсе, когда он заявил, что пойдёт спасать философский камень, даже если она и Рон откажутся идти с ним. На втором, когда он спустился в Тайную комнату, зная, что может не вернуться. На третьем, когда он бросился к озеру, чтобы спасти Сириуса от дементоров. На пятом, когда он повёл их в Министерство, не раздумывая ни секунды. Каждый раз, когда кто-то из тех, кого он любил, оказывался в опасности, в его глазах загорался этот огонь — холодный, сосредоточенный, не допускающий возражений. И каждый раз Гермиона знала: спорить бесполезно. Он всё равно пойдёт. Он всегда шёл. И сейчас, глядя на него — бледного, с тенями под глазами, с пальцами, сжимавшими пергамент так, что костяшки побелели, — она понимала, что этот раз не станет исключением. — Гарри, — сказала она, и её голос дрогнул, — это опасно. Если ты появишься там, тебя схватят. Ты нужен здесь, ты нужен для поисков... — Мне всё равно! — Его голос сорвался на крик; он сам не ожидал от себя такой ярости. Он резко развернулся к ней, и Гермиона отшатнулась, увидев его глаза — горящие тем самым огнём, который она видела только раз, в Министерстве, когда Сириус упал за арку. — Она умирает, Гермиона! Она там, одна, и она умирает! Я не могу сидеть здесь и ждать! — Мы понимаем, — сказал Рон неожиданно спокойно. Он положил руку на плечо Гермионы. — Мы понимаем. Но если ты просто ворвёшься в Хогвартс, тебя убьют, и ты ничем ей не поможешь. Нужен план. — Она написала, что Снейп что-то делает, — добавила Гермиона, стараясь говорить ровно. — Он был там всю ночь. Он знает её организм. Если кто и может её спасти, так это он. — Снейп, — произнёс Гарри с горечью. — Тот самый Снейп, который убил Дамблдора. Который служит Волдеморту. Который смотрел на меня шесть лет, будто я грязь. И вы хотите, чтобы я доверил ему её жизнь? — Я не хочу. Но у нас нет выбора. Мы не можем попасть в Хогвартс достаточно быстро. А он уже там. И он, кажется, действительно пытается её спасти. Ты же читал её письма. Она верила ему. Она говорила, что он не тот, кем кажется. — Она ошибалась, — сказал Гарри, но голос его уже не был уверенным. Он смотрел в огонь и чувствовал, как внутри борются два чувства: ненависть и надежда. Ненависть — старая, знакомая, укоренившаяся за шесть лет, — к человеку, который убил Дамблдора, который служил Волдеморту, который смотрел на Гарри с презрением с первого дня в Хогвартсе. И надежда — хрупкая, почти призрачная, — на то, что этот же самый человек сейчас, в эту самую минуту, стоит над койкой Астории и пытается спасти её жизнь. Та самая рука, которая произнесла «Авада Кедавра» на башне, теперь, возможно, держит пузырёк с зельем, от которого зависит, проснётся ли она завтра. Он вспомнил её слова из письма: «Он не тот, кем кажется». Вспомнил, как она говорила это снова и снова — в письмах, в редких Патронусах, в каждом разговоре. Она верила Снейпу. Она, с её острым умом, с её способностью видеть людей насквозь, — она верила ему. И если она была права... если Снейп действительно вёл какую-то свою игру, если он действительно не был просто злодеем... то сейчас он был единственным, кто мог её спасти. Единственным, кто знал её организм. Единственным, кто понимал, как работает её проклятие. Единственным, кто уже спасал её однажды — в январе, когда она умирала. Гарри закрыл глаза. Довериться Снейпу — это было всё равно что шагнуть в пропасть с завязанными глазами. Но если на другой стороне пропасти была она — он шагнёт. Он уже шагал. — А если нет? — тихо спросил Рон. — Если она была права? Если Снейп ведёт какую-то свою игру? Тогда он — единственный шанс. — Я пойду в Хогвартс. Тайно. Я знаю ходы. Тайный проход из «Кабаньей головы» ещё работает — Невилл говорил. Я проберусь в больничное крыло. Я должен её увидеть. — Это безумие, — сказала Гермиона, но в её голосе уже не было возражения. Только усталость. — Мы с тобой, — сказал Рон. — Нет. Вы останетесь здесь. Если меня схватят — вы продолжите поиски. Это важнее. — Ты важнее, — сказала Гермиона. — Для нас ты важнее любых крестражей. Гарри поднял на неё глаза. Он видел, что она не просто говорит это — она верит в это. Верит так же твёрдо, как во всё, во что верила когда-либо: в силу знаний, в справедливость, в него. Её лицо, освещённое огнём камина, было бледным и усталым, но в нём была та самая непоколебимая преданность, которую он знал с одиннадцати лет. Она пошла бы за ним куда угодно — уже шла, столько раз, — и сейчас она была готова идти снова. И Рон тоже. Рон, который стоял у окна, сжимая палочку, и ждал только одного: чтобы Гарри сказал «да». Он посмотрел на них — на двух людей, которые были с ним с самого начала, которые ни разу не предали, не отступили, не усомнились. Они были его семьёй. И они готовы были рискнуть всем — поисками, надеждой, жизнью — ради него. Ради неё. И от этого понимания у него перехватило горло. Но где-то там, в Хогвартсе, в больничном крыле, лежала она — и с каждой минутой её шансы таяли. Он представил её лицо — бледное, с синеватыми губами, с закрытыми глазами, — и почувствовал, как внутри что-то обрывается. Он не мог выбрать между ними. Не мог сказать: «Вы важнее». И не мог сказать: «Она важнее». Они все были важны. Но она — она была там одна, и у неё не было никого, кроме него. — Я не могу просить вас идти со мной. Но я должен идти. Должен быть там. Должен... — голос дрогнул. — Должен сказать ей, что она не одна. Что я не оставил её. Гермиона и Рон переглянулись. Потом Гермиона кивнула — медленно, неохотно, но решительно. — Хорошо. Мы поможем тебе добраться до Хогсмида. А дальше ты сам. Но, Гарри, — она взяла его за руку, — пожалуйста, будь осторожен. Она не простит тебе, если ты погибнешь, пытаясь спасти её. — Я знаю. Я вернусь. Я обещал ей это. Весь день Гарри провёл как в тумане. Он не мог ни есть, ни спать, ни разговаривать. Рон и Гермиона несколько раз пытались завести с ним разговор — может быть, чтобы отвлечь, может быть, чтобы обсудить план, — но он отвечал односложно и смотрел в одну точку. Миссис Уизли принесла ему чай и пирог; он поблагодарил её, но к еде не притронулся. Мысли его были далеко — в Хогвартсе, в больничном крыле, у койки, где лежала она. Он думал о том, что она держала щит. Невербальный, мощный — тот самый, которому её учил Снейп. Держала его одна, в тёмном коридоре, против нескольких Пожирателей. Она, которая не могла колдовать в полную силу, которая не могла бегать, которая не могла сражаться наравне с другими, — она не отступила. Не побежала. Не спряталась. Она встала и держала щит — потому что это был её способ бороться. И этот способ едва не убил её. Он думал о том, что если бы она не встретила его, если бы не стала его союзницей, если бы не пошла против своей семьи и своего круга, — она была бы в безопасности. Пожиратели не трогали бы её. Снейп не вызывал бы подозрений. Никто не называл бы её предательницей крови. Она была бы просто младшей Гринграсс — больной, незаметной, никому не интересной. Она была бы в безопасности. Но она выбрала его. И этот выбор едва не стоил ей жизни. Он думал об этом весь день, и к вечеру, когда солнце начало клониться к закату, решение его только окрепло. Он пойдёт в Хогвартс. Он проберётся в замок. Он будет рядом с ней. Вечером он стоял на пороге Норы, глядя на заснеженный сад. Последние лучи солнца окрасили снег в розовый, и тени стали длинными и синими. Мороз крепчал, и воздух был таким холодным, что каждый выдох превращался в облачко пара. Гарри поправил мантию-невидимку, проверил палочку в кармане и коснулся писем, которые всегда носил с собой. Они были на месте. Он не знал, увидит ли её снова. Не знал, застанет ли её живой. Не знал, чем закончится эта ночь. Но он знал, что должен быть там. Должен попытаться. Должен сказать ей всё, что не успел. Рон и Гермиона вышли проводить его. Рон пожал ему руку — молча, но крепко. Гермиона обняла его и прошептала: «Возвращайся». Он кивнул и, не оглядываясь, пошёл по заснеженной тропинке в сторону Хогсмида. Завтра он будет в Хогвартсе. Завтра он будет рядом с ней — чего бы это ни стоило.