Та, что стала связной

«Расстояние не разрывает связь.

Оно просто делает её тоньше — как нить, по которой проходит свет». — Томас Гарди.

Медальон был уничтожен. Гарри стоял на заснеженном берегу замёрзшего ручья, тяжело дыша, и смотрел на то, что осталось от крестража Слизерина. Осколки золота, брызги чёрной жидкости, пар, поднимающийся от растаявшего снега, — всё это казалось почти нереальным, словно сцена из кошмара, который наконец закончился. Меч Гриффиндора, который Рон вытащил из ледяной воды, всё ещё светился в его руке — тусклым, красноватым светом, словно впитал в себя частицу уничтоженной души. Свет этот пульсировал, как сердцебиение, и Гарри не мог отвести от него взгляд. Рон сидел на поваленном дереве, закутанный в мокрую мантию, и дрожал — то ли от холода, то ли от пережитого напряжения. Его лицо, ещё несколько минут назад искажённое яростью и отчаянием, когда он боролся с видением, порождённым крестражем, теперь было спокойным. Почти умиротворённым. Он смотрел на меч так, будто впервые видел его по-настоящему, и в его глазах стояло что-то, чего Гарри никогда раньше не замечал, — тихая, глубокая благодарность. — Я думал, что не выберусь, — сказал Рон хрипло. — Когда оно открылось... когда я увидел вас двоих... — он замолчал и покачал головой. — Я думал, что потерял вас. Обоих. Гермиона, закутанная в несколько слоёв одежды, стояла рядом с ним. Её лицо было бледным от холода, а на ресницах застыли крошечные льдинки. Она не говорила ни слова — только смотрела на меч, и её губы чуть шевелились, словно она повторяла про себя какое-то заклинание. Гарри знал, что она сейчас чувствует: облегчение, смешанное с усталостью, и ещё — странное, почти суеверное опасение, что победа может оказаться временной. Они уничтожили один крестраж. Один из нескольких. И сейчас, в этом заснеженном лесу, вдали от всего, Гарри впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на надежду. Она была хрупкой, почти призрачной, как пар от их дыхания, но она была. Он ощущал её где-то под грудиной — маленький, тёплый уголёк, который не могли загасить ни холод, ни страх. — Нужно возвращаться, — сказала Гермиона, нарушая тишину. Её голос прозвучал глухо из-под шарфа, которым она обмотала лицо почти до самых глаз. — Мы уже слишком долго здесь. И... — она запнулась, бросила быстрый взгляд на Гарри. — Я думаю, нам стоит заглянуть в Нору. Хотя бы ненадолго. Узнать новости. Гарри кивнул. Он и сам хотел этого. Последние недели они провели в глуши, отрезанные от всего, и неизвестность давила на него сильнее, чем холод. Что происходит в Хогвартсе? Что с Орденом? Что с теми, кто остался? И — он не произносил этого вслух, но Гермиона, кажется, понимала без слов, — что с ней? Дорога до Норы заняла несколько часов. Они аппарировали на опушку леса, в нескольких милях от дома, и дальше шли пешком — по замёрзшим полям, мимо голых деревьев, чьи ветви чернели на фоне серого неба, как трещины на старом фарфоре. Снег хрустел под ногами, и каждый шаг отдавался в тишине гулко, словно выстрел. Гарри думал о том, что эти поля — те самые, по которым он бегал в детстве, когда гостил у Уизли. Тогда здесь было лето, и трава доходила до пояса, и где-то вдалеке слышался смех Джинни и близнецов. Теперь всё было иначе. Зима, война, тишина. Даже небо, затянутое низкими облаками, казалось тяжёлым, давящим. Рон шёл впереди, и его рыжие волосы — единственное яркое пятно в этом сером мире — то появлялись, то исчезали за стволами деревьев. Он почти не разговаривал, и Гарри понимал почему: возвращение домой всегда было для него радостью, но сейчас, когда война подобралась так близко, даже Нора не могла быть тем безопасным убежищем, которым была раньше. Гермиона шагала рядом с Гарри, и её лицо было сосредоточенным. Она смотрела под ноги, обходя лужи, покрытые тонким льдом, и время от времени поправляла ремень сумки, в которой лежали их самые ценные вещи: медальон (точнее, то, что от него осталось), меч, книги. Гарри знал, что она сейчас прокручивает в голове их дальнейший план, просчитывает шаги, оценивает риски. Гермиона всегда так делала — и это помогало им выжить. Он сжал в кармане кулон — холодный, гладкий, — и снова подумал об Астории. В Норе было тепло. После нескольких недель, проведённых в палатке, где каждый порыв ветра пробирал до костей и где по утрам приходилось разбивать лёд, чтобы умыться, дом Уизли показался Гарри раем. Он вошёл в кухню и на мгновение замер, впитывая запахи: выпечка, дым из камина, что-то пряное — кажется, корица, — и ещё тот особенный, неуловимый аромат, который он всегда ассоциировал с этим домом. Аромат безопасности. Аромат дома. Миссис Уизли, стоявшая у плиты, обернулась на звук открывшейся двери. Её лицо, осунувшееся и усталое, на мгновение осветилось такой радостью, что Гарри почувствовал, как в горле встаёт ком. Она бросилась к ним, обняла Рона — крепко, до хруста, — потом Гермиону, а потом и Гарри. Её руки были тёплыми и пахли мукой. — Вы живы, — сказала она, отстраняясь и глядя на них так, будто не верила своим глазам. — Вы все живы. Слава Мерлину. Она смотрела на них по очереди — на Рона, на Гарри, на Гермиону, — и её глаза, покрасневшие от недосыпа и тревоги, блестели от слёз. Она прижимала руки к груди, словно боялась, что если отпустит, они снова исчезнут в темноте, из которой пришли. Её фартук был в муке, а на щеке остался след от сажи — должно быть, она слишком резко захлопнула дверцу печи, когда услышала их шаги. Гарри видел, как дрожат её пальцы, и чувствовал, как от неё пахнет хлебом и лавандой — тем самым запахом, который он с детства ассоциировал с этим домом и который сейчас казался ему почти забытым. — Живы, мам, — сказал Рон, и его голос прозвучал непривычно мягко. — Почти. — Почти — не считается, — отрезала миссис Уизли. — Садитесь за стол. Я сейчас разогрею обед. И не смейте спорить. Они не спорили. Они сели за старый дубовый стол, покрытый выцветшей клеёнкой, и молчали, пока миссис Уизли накладывала в тарелки густой суп и раскладывала ломти хлеба. Мистер Уизли, спустившийся из кабинета, пожал Гарри руку и задержал её на секунду дольше, чем обычно. Его глаза, обычно такие добрые и рассеянные, сегодня смотрели серьёзно. —Мистер Уизли выглядел постаревшим за те месяцы, что они не виделись. Его рыжие волосы, всегда чуть растрёпанные, теперь были тронуты сединой на висках, а морщины вокруг глаз стали глубже — такие появляются у людей, которые слишком много волнуются и слишком мало спят. Он был в своём старом, заплатанном на локтях пиджаке, и на лацкане всё ещё висел значок, который Гарри помнил с детства, — крошечный серебряный галлеон, приколотый на удачу. От него пахло деревом, машинным маслом и чем-то ещё — наверное, тем самым особенным запахом, который бывает у людей, работающих руками. Но, несмотря на усталость, его глаза — те самые добрые, чуть рассеянные глаза, которые Гарри помнил с одиннадцати лет, — смотрели на него с неизменной теплотой. — Я тоже, мистер Уизли, — ответил Гарри. — Спасибо, что приняли нас. Снова. Я знаю, что это небезопасно — быть с нами. — Глупости, — сказал мистер Уизли, и его голос прозвучал непривычно твёрдо. — Ты — часть этой семьи, Гарри. И всегда ею был. А семья не бросает своих. Особенно сейчас. Джинни спустилась по лестнице, когда они уже заканчивали обед. Гарри услышал её шаги — лёгкие, быстрые, — и поднял голову. Она остановилась в дверях кухни, и на мгновение их взгляды встретились. Она изменилась за те месяцы, что они не виделись, — повзрослела, стала серьёзнее. Её рыжие волосы были собраны в тугой хвост, а на лице, обычно весёлом и задорном, теперь лежала тень усталости, которую Гарри замечал у всех, кто прошёл через эту войну. Но когда она увидела его, её глаза вспыхнули тем самым знакомым огнём, который он помнил с детства. Она не бросилась к нему, не обняла — просто стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрела на него так, словно не верила своим глазам. В свете камина её рыжие волосы казались почти медными, а веснушки на носу проступали ярче обычного — верный признак того, что она много времени проводила на улице, помогая по хозяйству. Она была одета в простую шерстяную кофту и джинсы, и её руки, скрещённые на груди, были покрыты мелкими царапинами — должно быть, от веток в саду. Но в её лице, всегда таком открытом и живом, сейчас читалось что-то новое — не просто радость от встречи, а та особая, глубокая забота, которая бывает у людей, переживших слишком много потерь. — Жив, — подтвердил Гарри. — Почти невредим. И даже выспался пару раз за последние месяцы. — Ты врёшь, — сказала она, и в её голосе прорезалась знакомая насмешка. — У тебя круги под глазами такие, будто ты не спал неделю. Но я рада, что ты здесь. Я... мы все волновались. Когда перестали приходить вести... — она замолчала. — Я знаю, — сказал Гарри. — Мы не могли писать. Слишком опасно. Но теперь мы здесь. Хотя бы на время. Она кивнула и села за стол. Несколько минут они говорили о пустяках — о погоде, о близнецах, о том, что сад миссис Уизли в этом году совсем зарос, потому что никто не успевает за ним ухаживать. Но Гарри чувствовал, что Джинни что-то недоговаривает. Она смотрела на него слишком пристально, слишком внимательно, словно решала, стоит ли начинать разговор, который может его расстроить. Наконец, когда миссис Уизли вышла на кухню, чтобы проверить пирог, а Рон и Гермиона отошли к камину, Джинни подалась вперёд и сказала тихо: — Гарри, я должна тебе кое-что рассказать. О Гринграсс. Гарри замер. Его рука, державшая чашку с чаем, застыла в воздухе. Он почувствовал, как внутри у него всё сжалось — не от страха, а от напряжения, которое копилось неделями и теперь грозило прорваться. — Что с ней? — спросил он, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. Джинни не стала смягчать удар. Она всегда была прямой — в этом они походили друг на друга. Она посмотрела ему прямо в глаза и сказала: — Она вернулась в Хогвартс. Уже больше месяца назад. Я думала, ты знаешь. Гарри почувствовал, как внутри у него всё обрывается. Хогвартс. Она вернулась в Хогвартс. В тот самый замок, где теперь правили Кэрроу, где Снейп сидел в кабинете директора, где студентов пытали за малейшую провинцию и где наказание Круциатусом стало обычным делом. Она вернулась туда добровольно. — Я не знал, — сказал он. — Мы были... мы не могли получать письма. Слишком опасно. — Я понимаю, — сказала Джинни. — Но ты должен знать: она там не просто так. Она стала... ну, связной. Курьером. Она носит записки от Сопротивления, передаёт зелья, помогает младшим. Её болезнь — ты же знаешь — Кэрроу боятся её трогать. Боятся, что она умрёт у них на руках, и тогда её отец поднимет шум. Они не хотят проблем с чистокровными семьями. Так что она использует это. — Она использует свою болезнь как щит, — медленно произнёс Гарри. Он проговорил это вслух, но на самом деле он просто повторял то, что сказала Джинни, пытаясь осознать услышанное. Его разум всё ещё отказывался принять эту картину целиком: Астория, идущая по тёмным коридорам Хогвартса, сжимающая в руке палочку, которую она не могла использовать в полную силу, и полагающаяся лишь на репутацию своей семьи и страх Кэрроу перед скандалом. Он представил, как она проходит мимо них — прямая, спокойная, с тем самым выражением лица, которое он так хорошо знал: смесь иронии и отстранённости. Она смотрела на них так же, как когда-то смотрела на Малфоя за ужином у Слизнорта, — без страха, но с холодным, расчётливым презрением. И они отступали. Они боялись её не меньше, чем она их. — Да. И это работает. В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в камине и приглушёнными голосами Рона и Гермионы, которые о чём-то тихо переговаривались у огня. Гарри смотрел на свою чашку, но не видел её. Перед его глазами стояла она — бледная, хрупкая, с неизменной ироничной усмешкой, — идущая по коридорам Хогвартса с записками в складках мантии. Он представил, как она проходит мимо патрулей Кэрроу, как её сердце колотится от страха, который она никогда не показывает, как она останавливается перевести дыхание, опираясь о стену, а потом снова идёт — потому что кто-то должен. Потому что она не могла иначе. Он думал о том, что она там — в замке, полном Пожирателей, — и каждый день рискует жизнью. Он думал о том, что она не могла сражаться, но всё равно нашла способ. И он думал о том, что, несмотря на всю гордость за неё, ему было страшно. Так страшно, как никогда раньше. Страх этот был не за себя — за неё. За то, что он может потерять её, даже не узнав об этом. — Это ещё не всё, — сказала Джинни, и её голос стал осторожнее, мягче. Она словно понимала, что следующие слова будут для него ещё тяжелее. — Она продолжает заниматься со Снейпом. Гарри поднял голову. В его глазах что-то вспыхнуло — не гнев, нет, а что-то более сложное. Что-то, чему он сам не мог дать названия. Смесь недоверия, боли и странного, почти пугающего понимания. — Со Снейпом? — переспросил он. — После всего, что он сделал? Перед его глазами на мгновение вспыхнула та самая картина: зелёный луч, летящий с палочки Снейпа, тело Дамблдора, падающее в пустоту. Он вспомнил, как стоял на башне, парализованный, беспомощный, и смотрел, как человек, которому Дамблдор доверял больше всех, убивает его хладнокровно и без колебаний. И теперь этот же самый человек — убийца, предатель, Принц-полукровка — предлагал Астории занятия. А она согласилась. Добровольно. Снова. Зная всё, что он сделал. Гарри чувствовал, как внутри закипает гнев — не на неё, нет, никогда не на неё, — а на Снейпа, который снова, каким-то непостижимым образом, сумел пробраться в жизнь тех, кто был Гарри дорог. Сначала Дамблдор. Теперь Астория. Этот человек, казалось, был повсюду — как тень, от которой невозможно избавиться. — Он предложил ей продолжить занятия, — сказала Джинни. — Сразу после того, как стал директором. Она согласилась. Она считает, что это единственный способ узнать о нём что-то из первых рук. Понять, что он замышляет. Он... он, кажется, до сих пор помогает ей. Присылает зелья, учит щитам. И она говорит, что он не тот, кем кажется. Гарри молчал. Он вспомнил её письмо — то, в котором она писала, что всё может быть сложнее, чем он думает. Вспомнил её слова о Снейпе, о том, что он «не просто злодей». Тогда он отложил эту мысль в сторону, потому что не был готов с ней разбираться. Но теперь она вернулась — и требовала ответа. Она настойчиво стучалась в его сознание, как Исида стучалась в окно. — Она в порядке? — спросил он наконец. — Я имею в виду... её здоровье? Зелья помогают? — Да, — сказала Джинни. — Я видела её перед отъездом из Хогвартса. Она выглядела уставшей — кто бы не уставал в такое время? — но держалась. Снейп действительно присылает ей зелья. И она тренируется. Говорит, что стала сильнее. Что теперь может держать щит дольше минуты. — Дольше минуты, — повторил Гарри. Он помнил, как она с трудом держала Протего несколько секунд. Прогресс был огромным. — Да. И ещё... — Джинни запнулась. — Она говорила о тебе. Ну, не прямо. Она вообще редко говорит о чувствах. Но я видела, как она смотрит на твои письма. Она носит их с собой. Все. Гарри ничего не ответил. Он сидел, глядя в темноту за окном, и чувствовал, как внутри у него всё переворачивается. Она была там — одна, в замке, полном врагов, — и она не сдавалась. Она продолжала бороться — так, как могла. Она продолжала верить в него. И она продолжала верить в Снейпа. — Я хочу поговорить с ней, — сказал он. Он произнёс это тихо, но в голосе звучала непреклонность. Сидя за столом, сжимая в руке уже остывшую чашку, Гарри чувствовал, как внутри нарастает знакомое, почти забытое за месяцы скитаний тепло — не от чая, а от мысли, что она там, в Хогвартсе, и что он может услышать её. Не письмо, не пересказ от Джинни, а её саму. Её голос. — Это опасно, — заметила Гермиона, которая всё это время молча слушала их разговор, стоя у камина. Теперь она подошла ближе и села за стол. Её лицо было серьёзным. — Письма могут перехватить. Сейчас за почтовыми совами следят. А Патронус... — Патронус могут увидеть только те, кому он предназначен, — перебил Гарри. — И его нельзя перехватить. Нельзя подделать. Если я пошлю его поздно ночью, в классе на пятом этаже, никто не заметит. А если она будет там — она ответит. — Откуда ты знаешь, что она будет там? — спросил Рон, который тоже подошёл к столу. В его голосе не было ни насмешки, ни сомнения — только любопытство. — Потому что она всегда там, — ответил Гарри. — Это наше место. Наш класс. Она придёт туда, даже если не ждёт меня. Гермиона хотела возразить — Гарри видел это по её лицу, по тому, как она поджала губы и нахмурилась, — но, взглянув на него, передумала. Она знала этот взгляд. Он не отступит. Джинни посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Её лицо, только что серьёзное и напряжённое, на мгновение смягчилось, и она чуть склонила голову к плечу — жест, который Гарри помнил с детства и который всегда означал, что она что-то поняла. Что-то важное. Он просто смотрел на неё, и в этом взгляде было всё, что он не мог сказать словами. Джинни выдержала этот взгляд, а потом медленно кивнула — не ему, а, кажется, самой себе. Словно она наконец-то приняла что-то, с чем боролась долгое время. Ночь опустилась на Нору тихо и незаметно. Небо очистилось от облаков, и звёзды, крупные и яркие, рассыпались по нему, как осколки льда. Луна, почти полная, висела над крышей дома, заливая сад серебристым светом. Ветра не было, и тишина стояла такая глубокая, что Гарри слышал собственное дыхание. Он вышел в сад, подальше от дома. Ему нужно было побыть одному — подальше от взглядов, от вопросов, от беспокойства, которое Рон и Гермиона пытались скрыть, но которое он всё равно чувствовал. Он прошёл мимо заросшего огорода, мимо старой яблони, с которой прошлой осенью они собирали яблоки, и остановился у каменной ограды, за которой начинались поля. Здесь, в тишине, он наконец позволил себе подумать о том, о чём не думал весь день. О ней. О том, что она сейчас, возможно, сидит в их классе на пятом этаже, закутанная в плед, и смотрит на звёзды — те же самые звёзды, которые сейчас смотрели на него. О том, что она, возможно, ждёт — не зная, что он собирается сделать. Он сжал в руке палочку. Холодное дерево привычно легло в ладонь. Другой рукой он коснулся кулона на груди — того самого, который она подарила ему у ворот Хогвартса. Он не снимал его ни разу. Металл был тёплым от его тела. Он думал о том, что скажет ей. О том, как много хочет сказать — и как мало слов может вместить Патронус. Он думал о том, что она, возможно, сейчас в опасности. Что, возможно, она не одна. Что, возможно, Патронус выдаст её. Он отогнал эти мысли. Она была умна. Она знала, что делает. И она ждала его — он знал это. Он поднял палочку. — Экспекто Патронум. Серебристый олень вырвался из палочки и замер в воздухе, ожидая приказа. Его свет был мягким, но ярким — достаточно ярким, чтобы осветить сад, достаточно ярким, чтобы долететь до Хогвартса. Он стоял перед Гарри, величественный и спокойный, и его рога, казалось, касались звёзд. Гарри смотрел на своего Патронуса и думал о том, что это заклинание — единственное, чему его научили по-настоящему. Единственное, что никогда не подводило. Потому что для Патронуса нужно было счастливое воспоминание, а у него было одно — такое яркое, такое живое, что оно перекрывало всё остальное. Она. Её лицо, освещённое солнцем, когда она держала в руках снитч. Её голос, тихий и ироничный. Её пальцы, холодные, но живые. — Астория, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я узнал, что ты вернулась. Я не знал. Джинни рассказала. Я... — он замолчал, собираясь с мыслями. — Я не знаю, что сказать. Я горжусь тобой. Ты делаешь то, что не могу сделать я. Ты там, в самом центре, и ты борешься — так, как можешь. И я... я боюсь за тебя. Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Я хочу, чтобы ты знала: я вернусь. Я обещал тебе это. Я помню. — Он сделал паузу, и его голос стал мягче. — Пожалуйста, дай мне знать, что с тобой всё в порядке. Пожалуйста. Патронус сорвался с места и исчез в темноте. Гарри смотрел ему вслед, пока последние искры не растворились в ночи, и остался стоять в саду, глядя на звёзды. Время тянулось бесконечно. Он считал удары сердца — десять, двадцать, тридцать. Сорок. Пятьдесят. Он уже начал думать, что она не ответит, — и вдруг увидел его. Серебристый свет возник из темноты — мягкий, переливающийся, словно жидкое серебро. Патронус Астории был небольшим, изящным, и Гарри не сразу понял, кто это. А потом он разглядел: это была змея. Не страшная, не угрожающая — грациозная, с плавными изгибами, с чешуёй, которая переливалась в лунном свете, и с глазами, которые светились тем самым знакомым, ироничным огоньком. Она скользнула по воздуху, оставляя за собой серебристый след, и остановилась перед Гарри. У него перехватило дыхание. Змея. Конечно. Слизерин — это не только тёмная магия и предательство, это ещё и хитрость, и гибкость, и способность выживать там, где другие не могут. Это был её Патронус — такой же неожиданный, как она сама. Такой же прекрасный. Змея заговорила её голосом — с той особенной, чуть насмешливой интонацией, которую он так хорошо знал: — Я в порядке. Не волнуйся. Здесь трудно, но я справляюсь. Снейп... я знаю, что ты не одобряешь. Но он продолжает меня учить, и он до сих пор помогает мне. Он прислал новые зелья — на этот раз для укрепления лёгких. И он... он не такой, как другие Пожиратели. Я не могу объяснить сейчас — это слишком долго, и это опасно. Но я хочу, чтобы ты знал: я в безопасности. Насколько это вообще возможно здесь. Патронус замолчал на мгновение, и Гарри услышал в этом молчании то, что она не сказала словами: тоску, усталость, надежду. А потом её голос зазвучал снова, уже мягче, интимнее, словно она наклонилась к самому его уху: — Я скучаю по тебе. Я думаю о тебе каждый день. Каждую минуту. Змея растаяла в воздухе, оставив после себя только серебристую дымку, которая ещё несколько секунд висела над садом, а потом рассеялась. Гарри стоял в темноте, сжимая палочку, и чувствовал, как внутри у него всё дрожит. Она была жива. Она была в порядке — насколько это возможно. Она ждала его. И она продолжала верить в Снейпа. Он не знал, что с этим делать. Он ненавидел Снейпа — за Дамблдора, за предательство, за всё. Но он доверял ей. И если она говорила, что Снейп — не тот, кем кажется, значит, в этом была хотя бы доля правды. Может быть, она видела то, чего не видел он. Может быть, Снейп действительно вёл какую-то свою, скрытую игру. Может быть, всё было сложнее, чем казалось. Он не мог принять это прямо сейчас. Но он мог попытаться понять. Он мог попытаться довериться ей — как доверял всегда. Он поднял голову и посмотрел на звёзды. Где-то там, за много миль отсюда, она, возможно, всё ещё стояла у окна в их классе, глядя на те же самые созвездия. Он надеялся, что ей тепло. Он надеялся, что она в безопасности. Он надеялся, что она знает: он вернётся. Он постоял в саду ещё несколько минут, вдыхая холодный ночной воздух, а потом повернулся и пошёл обратно к дому. В кухне всё ещё горел свет, и у камина, завернувшись в плед, сидела Гермиона. Она не спала. Она ждала его. — Ты поговорил с ней? — спросила она, поднимая голову. — Да, — сказал Гарри, садясь в кресло напротив. — Она в порядке. Она продолжает заниматься со Снейпом. Профиль Гермионы, освещённый оранжевыми отблесками, казался строгим и задумчивым. Гарри знал, что она сейчас прокручивает в голове все возможные риски, все варианты, все «что, если». И он был благодарен ей за это — даже когда её осторожность его раздражала. — И ты... согласен с этим? — Нет, — сказал он. — Я не согласен. Я ненавижу то, что она там, с ним. Я ненавижу то, что он к ней прикасается — пусть даже только как учитель. Я ненавижу то, что она вынуждена рисковать. Но... — он замолчал, подбирая слова. — Это её выбор. Она взрослая. Она умнее меня в таких вещах. И если она считает, что Снейп может быть полезен, что через него она может узнать что-то важное... я должен ей доверять. Гермиона кивнула. Она не стала спорить. Она просто протянула ему чашку с горячим чаем, и он взял её, чувствуя, как тепло разливается по замёрзшим пальцам, поднимается по запястьям, проникает глубже — туда, где последние месяцы жил только холод. Он сделал глоток и закрыл глаза, позволяя себе на мгновение забыть обо всём — о крестражах, о Снейпе, о войне, которая ждала за порогом. Только чай, только огонь в камине, только тишина старого дома. Завтра они снова уйдут. Завтра продолжат поиски — возможно, отправятся в Годрикову Впадину, куда вёл их следующий след. Возможно, столкнутся с опасностью, возможно, снова потеряют что-то важное. Но сегодня — сегодня он знал, что она жива, что она ждёт, что она верит в него. И этого было достаточно. Он поднёс чашку к губам и сделал ещё один глоток. Чай был слишком горячим и обжигал язык, но ему было всё равно. Ему казалось, что он не чувствовал тепла уже целую вечность. Где-то наверху скрипнула половица, и Гарри машинально поднял голову — но это был всего лишь старый дом, который никогда не спал по-настоящему. Он думал о том, что где-то там, за много миль отсюда, в Хогвартсе, Астория, возможно, всё ещё стоит у окна в их классе, глядя на те же самые звёзды. И он знал — не надеялся, а именно знал, — что однажды они снова будут сидеть на том подоконнике, укутавшись в один плед, и говорить о чём-то неважном. О квиддиче, о книгах, о том, что весна в этом году наступила слишком поздно. И все эти разговоры будут значить больше, чем любые пророчества.