1

— Худо спала? — Она не спрашивала. Знала. Мамушка вычёсывала меня гребнем, не отводя холодных, внимательных глаз от зеркала. Гребень мне не нравился — старый, костяной, зубья его местами обломались, а некоторых и вовсе не хватало. Я прикрыла веки, нервно вдыхая, когда он лишил меня ещё пары волосков. Память вернула в минувшую ночь, что казалась последней. Тогда я распахнула глаза — и встретила мрак. Было темнее, чем должно в летние ночи. Казалось, вся тьма собралась вокруг меня. Она навалилась на грудь, выдавливая воздух из лёгких. Ни позвать, ни пошевелиться было нельзя. Сердце билось в сжатом горле, стремясь выбраться из ловушки. Кожу покрыл холодный липкий пот. Намокший подо мной тонкий тюфяк просел, и доски полати саднили лопатки. Не помню, как закончилась мука, сколько длился страшный плен и был ли вообще наяву. Я подняла взгляд к зеркалу. В матери глазах была усталость, а в моих — страх. Она смотрела на локоны, но сама не здесь. Где-то внутри себя, а может, наоборот, далеко отсюда. Бледные брови сдвинулись к переносице. Губы, как всегда, чуть поджаты, казалось, стоит им расслабиться, и наружу выйдет лишнее слово. На её рукаве болталась красная выцветшая нитка. Такими нитями вышиты символы на наших одеждах. Они напоминали знаки, какие прежде виднелись по всей деревне. Их значение не торопились мне разъяснять, лишь отмахиваясь словом оберег. Мать имела привычку прикасаться к вышивке, когда её что-то особенно волновало. — Случилось что? — спросила я. И тут же добавила тише. — Или должно? Тонкие пальцы застыли в прядях. Она вынырнула из дум. Подняла лицо к зеркалу, и вновь склонилась к волосам. — Гонец явился, — ответила она, продолжая плести тугую косу. — Волостель наш почил… Новый уже в пути. Холодная заколка коснулась моего виска, блеснув в зеркале гроздью алых ягод. Ненавистная белесая прядь скрылась за ней. Я развернулась к мамушке, поблагодарив слабой улыбкой. — Мира, — она провела тыльной стороной ладони по моей щеке, — будь добра и не чуди. Тогда и беда обойдет нас. Я кивнула, стараясь её успокоить. Мы поднялись с лавки. Руки матери потянулись расправить невидимые складки на моей юбке. Но тут раздался глухой стук. Стук шёл от окна. По ту сторону сидела птичка, похожая на соловья, и вертела головкой, будто нарочно высматривая нас своими маленькими черными глазками. Стоило нам взглянуть, как птичка принялась бить клювом ещё яростнее. Тук. Тук. Тук. Тук. Удары наносились с такой силой, что ещё немного — и по мутному стеклу пошли бы трещины. Я застыла, вжав голову в плечи. Птица не унималась. Мать с не присущей ей резвостью кинулась к окну. Нахлынувший порыв ветра сорвал птицу с подоконья. Та отчаянно захлопала крылышками и унеслась прочь. С горницы донесся настороженный голос батюшки: — Что у вас там? Мать наполовину высунулась в окно, выискивая незваного гостя. — Ничего, — торопливо ответила она. Её рука легла на моё плечо, мягко разворачивая и подталкивая в глубину дома. Я пошла к столу, мамушка свернула к печи. Теплый, сдобный запах окутал избу. Спала ли она вовсе, коль так рано хлеб поспел? — Краса, — батюшка оглядел меня и улыбнулся, но вышло натянуто. Я ответила тем же. Темные глаза все же оттаяли и сложились теплым прищуром, а от уголков глаз поползли лучики-морщинки. Он задумчиво провел рукой по запущенной щетине. — Налей-ка мне взвару. Мама подала мне кувшин. Лицо обдало горьким, густым паром. — Мирушка, коль по ягоды соберешься, зверобой посмотри, — попросила она, перебирая остатки трав. — Люди важные нынче пожалуют. Наведите порядок, девоньки, — мягко сказал батюшка. Я подала ему кружку. Он глотнул взвар, тут же поморщился и потянулся к мёду. Мамушка пресекла его, попросив подождать, пока напиток подостынет. Продолжил он уже чуть ворчливо. — Травы лишнее попрячьте, кукол с угла уберите, миску с пола. Чтоб без срама. — Под маминым взором, исподлобья, голос смягчился. — На время. Так нужно. Лавка скрипнула под моим весом. Мамушка поставила кашу и опустилась между мной и батюшкой. Её легкие хлопки по моей спине заставили выпрямиться. — Горан, что именно гонец передал? — спросила она, раздавая ложки. Батюшка заговорил на лад гонца, мешая пшенку: — Отныне у вас новый волостель — Яроват сын Радима. Через два дня будет в вашей деревне. Велено двор приготовить да людей собрать. Не один, с храмовым человеком. Гляди, чтоб в деревне без дурного. Мамушка нахмурилась. Я следом. — Храмовника тоже расположишь у нас? — Мамин голос дрогнул. — Нет, — он положил свою большую мозолистую ладонь на мамину, бледную. — Остановится в избе рядом с храмом. Однако господин поживет здесь. Тишина нависла над столом. Только ложки негромко бренчали. Мамушка вдруг прервала тишину: — Как ты сказал его зовут? — спросила она почти шепотом. — Яроват, сын Радима, — повторил батюшка. И нахмурившись, продолжил. — Слыхал о нем, говорят, крутого нрава. Помнишь сожженную деревню, Тихую, что у реки? Только пепелище от того места… Чашка выскользнула из рук матери. Покатилась по столу, разливая взвар. Она очнулась, когда травяной настой уже капал ей на юбку. Затем вскочила, выдернула из передника тряпку и начала судорожно промакивать лужицу. Лицо её побледнело, а голова чуть подергивалась, словно отгоняя дурное. Батюшка быстро встал, обхватил её за хрупкие плечи: — Душенька, что ты? Перепугалась?.. — Не ответила. Он вынул мокрую тряпицу из сжатых пальцев и развернул к себе, обнимая. — Никому вас с Миркой в обиду не дам. Батюшка мотнул мне головой в сторону стола, уводя мать на лавку у двери. Сожжённая деревня... Храмовник... Господин... А вдруг и нас… Из меня вырвался рваный вздох. Я схватила чашки. Смела крошки, собрала миски, унесла ложки. Вышла в сени. Взяла оттуда корзинку. Хотела выйти, но заприметила старый нож, что лежал на краю полки внизу. Рукоять истёрлась, резьба на ней почти сгладилась. Я осторожно провела пальцем по краю лезвия. Ещё острый. Нож ушёл за пояс. Просто так, лишним не будет. В дверях я позвала родителей. Они нехотя отстранились друг от друга. — За Варошей зайду сперва. Батюшка что-то недовольно проворчал. Мама улыбнулась краем губ, дала побольше хлеба да бурдюк и попросила не уходить далеко. Руки её едва заметно дрожали. Я молча обняла её покрепче, и поспешила наружу. Солнце слепило глаза первыми лучами — те вспыхнули в вертунах на верхушках крыш. Я сощурилась. Редкая трава на вытоптанной тропе приятно холодила ступни росой. Снова без обувки. Дома опять станут ворчать: не престало дочке старосты босой бегать. Я глубоко вдохнула утренний, ещё прохладный воздух и оглянулась на кривоватые избы. Тихо и спокойно — вот бы всегда так. Но петухи уже затеяли свои споры. Захлопали ставни, распахнулись окна, и деревня начала просыпаться. До Варошиной избы было рукой подать. Я остановилась рядом, прислушалась. Ни звука. Либо спят, либо Варя ушёл на реку со своим стариком. Я на цыпочках проскользнула во двор. Постучала робко костяшками по треснувшему наличнику. Чёрный пес под лавкой лениво шевельнул ухом. В избе по-прежнему молчали. Я замерла, раздумывая, стоит ли снова стучать. Покосилась на пса: — Ну что, Полкан, хозяева тут? Али ушли рыбачить? Полкан поднял морду, глядя на меня непонимающим взглядом старого добряка. Прям как у хозяина. Рука уже тянулась погладить животинку, как вдруг сверху — — Мирка? Я едва не подпрыгнула на месте. — Чего в такую рань-то…— хрипловатым от сна голосом протянул Варя. Он был помятый, с торчащими в разные стороны кудрями и съехавшей набок рубахой. Мне стоило усилий не рассмеяться, а лишь улыбнуться: — В лес пойдёшь? По ягоды. — М-м-м…как знать…— протянул он с показной важностью, потирая глаза. Варя зевнул громко, сладко потягиваясь всем телом. Рубаха задралась, обнажая натянутые мышцы и четкие линии. Бесстыжий. Я спешно подняла глаза, уже ощущая, как теплеют щёки. — Не умывши, не евши…— протянул он жалобно, но хитрый прищур выдавал его. Я покачала перед ним корзинкой. Запах хлеба был слышен даже под скрывающей его тканью. Живот Вари тут же заурчал. — Мамушка хлеб с утра справила, — заискивающе сказала я, чуть подавшись вперёд. — Свежий, хрустящий. И ягодами в лесу закусишь. Пойдешь? Я захлопала ресницами, глядя на него снизу вверх. Варя что-то буркнул под нос и скрылся в избе. Я всё-таки добралась до псинки. Присела на корточки и начала водить рукой по мохнатому боку. Темная, немного жесткая шерсть переливалась на солнышке. Когда я перешла к мордочке, пес прикрыл глаза от удовольствия. Дверь за спиной отворилась. На мою голову легла тёплая ладонь. Варя начал поглаживать меня, как я собаку. — Идем, Мирька. Поднявшись, я ткнула его локтем вбок. Хотя макушку ещё согревала его ласка. Варя деланно качнулся, хихикая. — Ты теперь руки понюхай свои, — сказал он. Я подвела ладони к лицу. И тут же скривилась от запаха псины. Варя расхохотался. Я сузила глаза, как зверёк перед броском и выставила руки перед собой, растопырив пальцы. Варя опасливо попятился, смекнув недоброе. Развернулся — и дал дёру со двора. Я рванула следом. Так, смеясь и бранясь, мы понеслись по тропе, что уводила нас в лес. Под сводом леса было прохладнее, и после беготни это приятно освежало. Я дышала часто, щеки горели, а к вискам липли выбившиеся пряди. Птицы перекликались меж ветвей. Мелькали белки, срываясь с дерева на дерево. Мы с Варей не отставали от лесной суеты — перескакивали кочки, огибали камни, скользили по мягкому мху. Наконец наткнулись на заросли малинника. Я поставила корзинку, и мы разбрелись по разным кустам. Но спелая ягода всё не попадалась. Видно, до нас уже успели пройтись. С каждой пустой веткой веселье сходило с меня. Мысли снова поползли к избе. — Чего притихла? — спросил Варя, выглядывая из-за куста и чуть нахмурившись. — Из-за девок? Да плюнь ты на дур. Вчерашние слова кольнули шипом. “Ведьмина дочка, отойди.” “Глаза что у жабы.” “Старуха внутри девицы.” Я мотнула головой. — Нет. Гонец прибыл. Новый волостель едет. Да не какой-то, а тот, что целую деревню сжёг. Ещё и с храмовником. Вароша молчал, обдумывая сказанное. Я отвернулась к кусту и сникла. Погладила листок малинника. На взвар сгодится. Друг очутился рядом, и опустился на корточки. Его ясно-голубые глаза заглянули в мои. — Не переживай зазря. Наверняка господин приедет только владения посмотреть, да объявить что подати выше будут. Храмовник из-за храма едет. Не до нас им. Он придвинулся так близко, что я невольно опустила взгляд. Пальцы дёрнули незрелую ягоду, и колючка царапнула кожу. Пока я отвлеклась, Варька проворно выудил хлеб из корзинки. Довольный, он уселся на корявый пень и принялся покусывать корочку. Мои губы растянулись в улыбке. Волосы его, что светлая рожь, блестели золотом. В глазах плясало веселье, а в сердце билось лето. Его легкость заражала. Я вдохнула лесной воздух полной грудью и посмотрела на зелёную малину, измазанную моей кровью. Повертела меж пальцев и мечтательно шепнула на выдохе: — Вот бы беды все обойти… да малину зрелую найти. Я подбросила ягоду, и та скрылась в кустах. Уже шагнула к Варе за корочкой, как внезапный порыв ветра качнул меня. Я охнула, ловя равновесие. Пышные заросли зашуршали, задрожали. Ещё один порыв подтолкнул меня к кусту, росшему чуть поодаль. Листья поднялись вверх, открыв россыпь зрелой малины. Варя замер с хлебом у рта: — Ого… — он слез с пенька. Продолжил полушепотом, с ухмылкой. — Ты с лесом сговорилась, Мирька? Я? Да когда же… Ранку покалывало, тянуло. Пальцы размазали засохшую кровь. Я отвела взгляд к кусту. Слабость накрыла — легкая, сонная. Ноги вдруг ослабли, и я опустилась прямо на мох. Тепло солнца растекалось по коже. Хотелось лечь и закрыть глаза. — Мир? — позвал Варя. Я что-то промычала, ещё держась на локтях. Веки опустились. Я запрокинула голову, подставив лицо лучам. — Открой рот, — тихо сказал он. Я доверилась. Его пальцы задели мои губы, вкладывая пару ягод. Кислая сладость разлилась на языке. Сонливость начала уходить так же быстро, как пришла. Варя уже был у куста, когда я поднялась. — Не выспалась просто, — подходя, сказала я. Щёки горели. От солнца, наверное. — Угу, — прохрипел он. Откашлялся. — Давай собирать, пока кто покрупнее не пришел на сладкий запах… ягод. В деревню мы возвращались довольные, с полной корзиной малины. Варя нёс корзину, а я на ходу чистила нож от травы. По дороге набрали и зверобоя. Уже на подступах к деревне слышались лай собак, детский визг и удары топоров — всё сливалось в один привычный гул. Однако почти все сходились к пригорку у бывшего капища. Там батюшка собирал народ и оглашал вести. Я схватила Варю за рукав и потянула туда же. С пригорка тянуло горячей пылью — там без продыху стучали по храму. Храм тянулся вверх, узкий, как свеча, из белого камня. Свинцовый шпиль блестел, слепя глаза. У входа работал резчик — выводил в камне крылья, обнимающие огонь. Говорили, внутри будет светло, а посреди зала зажгут вечную чашу. Огонь, мол, душу очищает. Сперва храм обходили стороной. Теперь же с каждым уложенным камнем люди всё тише спорили с новыми порядками. Батюшка встал на помост перед храмом. Вокруг свежего помоста ещё виднелись следы старых камней, некогда стоявших кругом. Всё, что осталось от капища. Земля здесь была истоптана хороводами и, казалось, до сих пор помнила песни — весёлые, а порой и злые. Маленькой я тоже ходила здесь с мамушкой. Теперь она редко выходит в народ. Мы не подходили близко, остановились позади толпы. Солнце жгло спины. Недобрые взгляды всё равно нашли меня. Чаще девичьи. Косились, шептались, оборачивались. Но стоило им заметить рядом Варю, как губы их мялись в улыбках, взгляды становились манкими, — и ко мне больше не возвращались. Затылок резко дернуло вниз. Я зашипела от боли и обернулась. Но мимо прошли мальчишки. Последним из своры шагал самый наглый — Малон. Он оглянулся и подмигнул мне. Будто я его. Поморщившись, я передёрнула плечами, провела ладонью по косе, стряхивая чужое касание. Шагнула ещё ближе к Варе, который уже смотрел на батюшку. Тот поднял руку. Шум стал стихать. Молотки смолкали один за другим. Когда стало тихо, батюшка заговорил: — Люди добрые. Весть принесена — назначен новый волостель Глушиц. Господин Яроват, сын Радима, уже вступил в права свои. Мужики рядом заговорили вполголоса: — Видел я его, когда уезжал на заработки…Грозный. Шо туча ходит. А на груди солнце блестит. — В Тихой после него ни одной избы не осталось… — Сами подожгли, али велел — кто ж знает… Мои пальцы затеребили край льняного рукава Вари. Он поймал их и сплёл со своими. Его ладонь была горячей, липкой от пота. Я сжала её крепче. — Намедни прибудет — с дружиной да проповедником. Потому, прошу вести себя чинно. Игрищ не творить. Подношений не носить. Склок не заводить. — Горан… — окликнул батюшку старик у помоста, опиравшийся на палку. — Это чего же… духов без поклона оставить?.. Толпа всколыхнулась гомоном. Одни кивали довольно, другие охая качали головой. Батюшка помедлил. Посмотрел на гонца, обернулся на шпиль храма. Затем ответил: — Свет зорко смотрит на нас. Не время его гневить. Люд пересуживал. — Без обряда поле пустым станет… — Наконец-то порядок будет! — Порядком скотину не сбережёшь. — А подати чем платить будем, коли не взойдёт? Двое сцепились в толпе. Люди батюшки растащили их — одного оттолкнули, другого скрутили. Батюшка посмотрел на них строго: — Кто ослушается, тому вдвое забот прибавлю. Ещё и запру в сарае. — Затем сказал громче, остальным. — Подати готовьте. Должников выгораживать не стану. Всё, идите! Громко возражать никто больше не смел. Толпа разбрелась. И только в храме снова застучали молотки. Тук. Тук. Тук. Тук.