Часть 2

Время тянулось что смола по берёзе. Благо дел хватало. Сперва сняла берегиню над входом в избу. Безликая кукла смотрела с укором. За ней, на брусе, прятались грубо вырезанные ножом засечки. Скошенные линии, круги, точки. Я провела по ним пальцем, счищая пыль. Даже родители уже едва помнили, что они значат. На очереди был Красный угол. Слева на полке стояли мотанки, из сена — неразлучники. Они были здесь ещё до меня, и успели потрепаться и выцвести. Посередине стояло солнце. Не наше. Лучи тянулись книзу, служа ему опорой. По бокам расходились крылья. Батюшка принёс его пару лет назад из поездки. Мать тогда ничего не сказала. Но пыль на нём лежала такая же, как на старых знаках над входом. Справа десятиручка и метлушка. Чистые. Мамушка шоркала метлой. Движения рваные, и видно — то не от спешки. Я прошла мимо с куклами в руках. Они отправились в сундук, к моей старой тряпичной куколке. Позади раздался сухой треск, а затем досадливое ругательство. Метла сломилась в руках матери. — Помогу с полами, — я осторожно забрала из её рук метлу, — а ты присядь пока. — Метлу брось в печь, — пробормотала она не глядя, — ей больше нельзя мести. И вышла во двор. В избе стало пусто. Я принялась за полы. Вода растеклась по полу, дресва со щелоком заскрипела под щёткой. От досок потянуло мокрой древесиной. Окна были распахнуты, и с улицы доносились голоса: батюшка раздавал указания, проходящие мимо мужики громко ругались на ямы и колдобины. Стук молотков звучал отовсюду, во дворах чинили заборы. Никакой детской беготни и визжания — все при работе. Когда полы были вычищены, сил хватило только рухнуть на лавку. Я высунулась из окна, подставляясь легкому ветру. И увидела Варю. Тот шел с косой на плече, возвращаясь с поля. Светлые волосы завитками прилипли ко лбу. Солнечный свет играл на влажной от пота коже. Варя что-то говорил своему батюшке, а потом поднял голову в сторону нашей избы. Я отпрянула от окна, кусая губу. Сердце сжалось — в памяти всплыл наш последний разговор. Всю дорогу от пригорка он молчал. Улыбка пропала, плечи опустились. От такой перемены стало не по себе. Я остановилась. — Что, слухи нагнали страху? — Слова вышли резче, чем мне хотелось. — В лесу ты вёл себя иначе. Варя обернулся. — Я не за себя боюсь, — сказал он твердо. Подошёл ближе и продолжил полушепотом, чуть озираясь по сторонам. — Мира, тебе нужно быть тихой. Беды стороной обходить. Будто беды спрашивают у меня дорогу. Я отвернулась, но он крепко, почти грубо, поймал меня за локоть. Никогда так не делал. — Мира, ты не понимаешь. Волостель… Ещё храмовник. Если люди распустят языки… На тебя уже смотрят… как на отпетую. Хватка не слабела. Мимо проходили две девицы. — Варош, поберёгся бы, — проворковала одна, скользя по нему взглядом. — Храм-то рядом стоит. Варя разжал пальцы на локте. Отступил. На меня будто вылили ушат ледяной воды. Шагнула к нему почти вплотную. Произнесла тихо, у самого его уха дрожащим голосом: — Теперь чужая я, а не храм? Он замер. Развернувшись, пошла прочь. Варя звал, но я не оборачивалась. В спину летели уколы девиц, пока Варя не пресёк их. Воспоминание рассеялось. Что мне до чужих слов. А вот то, что Варя к ним прислушался… Небо заволокло тучами, воздух налился тяжестью. Окна пришлось закрыть. Осталось только перебирать малину и ждать грома. Они явились через день, к обеду. С топотом копыт деревня стянулась к пригорку. Солнечные лучи били в шпиль храма, стреляя бликами в глаза. Из поднятой пыли показались двое всадников. Кольчуги тускло поблёскивали, копья покачивались в такт шагу коней. Щиты, выкрашенные в тёмный цвет, несли белый знак солнца — такой же стоял у нас в Красном углу. За ними уже ехали остальные. Волостеля не спутать. Вороной конь под ним ступал важно, а сам господин держался так прямо, будто дорога его не касалась. Шрам полосовал скулу до самой шеи. Кольчуга лежала поверх тёмного кафтана как вторая кожа. Чуть поодаль ехал храмовник. Старик, облачённый в светлые одежды, посеревшие от дороги. Серебряное солнце лежало на груди. Лицо избороздили морщины, но держался он не хуже волостеля. Рядом держался ещё один человек. Без доспеха. Худой, в тёмном кафтане, подпоясанном ремнём. Через плечо висела кожаная сумка, к поясу были привязаны дощечки и писало. Он рассматривал дворы, людей, чиненные накануне изгороди, прикидывая что-то в уме. Тиун. Отчего-то он мне показался неприятнее остальных. Замыкали шествие трое дружинников и два навьюченных коня, тяжело покачивавших вьюки. Мы с батюшкой стояли у подножия храма. А вдоль дороги к нему выстроился народ. Батюшка надел бордовый кафтан, подпоясался плетёным кушаком, натянул кожаные сапоги. Мне достался рушник — вместо матери. Та сослалась на хлопоты, долго поправляла платок и избегала прямого взгляда. По рядам уже ползли шепотки: — Не вышла Алета-то. — Нехорошо. — Чует, поди. Варя стоял среди мужиков. Голубые глаза то и дело находили меня в толпе. Стоило встретиться с ними — кто-нибудь обязательно отводил взгляд первым. Гости спешились в пятидесяти шагах от нас. Оружие пугало. Дети, хоть и испытывали интерес, ручками сжимали материнские подолы. Мужчины посмурнели, женщины стояли оцепеневшие. — Коней принять! — рявкнул десятник. Толпа проснулась. Назначенные мужики поспешили к поводьям, принимая лошадей и вьюки. Тиун стоял рядом и молча наблюдал. Волостель окинул холодным взором деревню, люд. Смотрел, кто на что горазд — кто слаб, кто силен, кто выделяется. Когда подошел ближе, батюшка низко поклонился и громко поприветствовал его. Слова прошли мимо меня. Каравай на рушнике качнулся. Господин был на полголовы выше батюшки. Шрам его не портил, а придавал более опасный вид. Бороды и усов он не носил, лишь щетина отросла с дальней дороги. — Дорога тяжкою была? — осторожно спросил батюшка. — Дорога всегда тяжела, — ответил Яроват, снимая перчатку. — Особливо когда едешь в земли, где шёпота больше, чем молитв. — Разрослась твоя деревня… — он разглядывал знаки, высеченных на дверях старых изб, под ногами он подметил втоптанные следы камней по кругу. — Храм достроили? — Только внутри чуть доделать осталось. — Затем батюшка добавил, отмечая хмурый вид господина. — Люди… тяжело расстаются с привычным, но мы работаем над этим. — Значит, работай усерднее, — отсекает тот оправдания. Батюшка кивнул, натянув улыбку. Волостель обернулся, повёл плечами. Кольчуга дребезжала, в пару широких шагов он оказался рядом. Сапоги блестели, будто не знали здешних болот и лесов. Он взял кусок каравая, разломил. Замер. Неужто уже слышал что? Затем шагнул в сторону. Но остался так близко, что пришлось удержаться, чтобы не отступить. Тяжелый голос негромко заговорил над левым плечом: — Храм неплох. Белые полы плаща встали рядом. Храмовый брал каравай, кивая: — Свет различит достойных, а взор его явит скрытое. Мои пальцы заскользили по рушнику. Зной не спасал от холода, что пробрал до костей. Ноги подвели, и я чуть качнулась, всё-таки задев волостеля боком. Он никак не показал, заметил ли. Закинув кусок мякиша в рот, развернулся к батюшке. — Веди отдохнуть, надо смыть пыль с дороги. Народ стал расходиться следом. Ноги едва не подкосились, когда храмовник и волостель отошли. Варька тут же подскочил, забирая из рук каравай. — Мирка, держись, — тихо пробормотал он, — тряслась вся, издалека видел. Огрызнуться на ненужную жалость не вышло. Из груди вырвался только неровный выдох. Горячие пальцы Вари растирали мои ледяные, сведённые напряжением. — Всё будет хорошо, — говорил он скорее себе, чем мне. — Иди. Его ладонь лишь на миг коснулась моей спины — поддержать. На губах уже появилась привычная улыбка, и он шагнул к дружине. Не пропадёт. Я подхватила подол и поспешила нагнать батюшку с господином, но остановилась на полушаге. — Ква-а… ква-а… Звук доносился из тени деревьев. Там стояли деревенские парни — молодые, ещё безбородые. Сбились кучкой, будто ждали чего-то. Один держал небольшую жабу за скользкую заднюю лапу. Та дёргалась, разевая рот. Парень заметил, что я смотрю, и ухмыльнулся. Палец ткнул в мою сторону. Вокруг захихикали. Не отпустивший после храмовника холод пополз вдоль спины. И тут до меня дошло. Он поднял жабу выше. Та забрыкалась, цепляясь лапками за воздух. Он разжал пальцы. Жаба шлёпнулась в траву, попыталась отползти. Но сапог опустился раньше. И с влажным хрустом вдавил её в землю. Меня замутило. До дома добежала, не разбирая дороги. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. У самой калитки пришлось замедлить шаг и наскоро вытереть лицо рукавом от пота. Гости уже подходили к дому. Мамушка ждала у порога. Она была в том же убранстве, что и я, но в тёмных цветах. Волосы убраны под кокошник, украшенный речным жемчугом. Она стояла приосанившись, подняв подбородок. Такой я её видела редко. Волостель вдруг сбился с шага. Батюшка выступил вперёд. — Господин, моя жена — Алета, — указал он на мамушку, а затем отошёл к десятнику устраивать лошадей. На рушнике мамушка держала сласти и мед. Она присела в глубоком поклоне, но глаз не опустила. — Господин… Яроват. — От её слов повеяло холодом. Даже бранясь, мамушка звучала теплее. — Рады видеть вас в нашем доме. Они не спешили отводить взгляды. Я вдруг почувствовала себя лишней. — Хозяйка… — тяжёлый голос прозвучал тише прежнего. — Что ж. Твой мёд будет мне в радость. Батюшка суетился, располагая гостей. Мамушка же не находила себе места: губы то и дело поджимались, взгляд метался по двору. Так боится? Под шумок удалось выскользнуть к колодцу. Хотелось хоть ненадолго остаться одной. Не вышло. Деревенские уже стояли там, обсуждая приехавших. Стоило развернуться обратно, как в спину прилетело: — Смотрите, змея к колодцу приползла! Вырвать бы ему язык. Теперь глупо отступать. Расправив плечи, и двинулась к ним. Ребята замолчали. Пока крепила ведро, Малон наклонился, хватая за руку. — А колодец нам не сглазишь? — звучит едкий голос над ухом. — Смотри, по твою душу уже пришли! Девки рядом противно захихикали. Кровь закипала всё сильнее. Кто бы знал, как хотелось ответить. Не чуди, Мира, и беда обойдет. Я потянулась за вторым ведром. Одна из девиц, пышная с толстой косой, кажется, Любава, подняла горсть земли и кинула в набранную кадку. Кто-то плюнул, остальные повторили. В ушах зазвенело. Малон шагнул ближе, прижимая меня к срубу колодца. Так близко, что мне пришлось наклониться над черной дырой, лишь бы не чувствовать его зловонное дыхание. — Ведьмочка… — он говорил тихо, чтобы слышала только я, — Никому ты не нужна… Даже Варе, да?.. Я уже почти сидела на краю, всё ниже свисая. Он почти касался обветренными губами моей щеки. — А я бы тебя пригрел… на пустом сеновале. С губ сорвалось шипение: — Да провались ты… Малон дёрнулся, опора ушла из-под руки. Крик оборвался в чёрном колодезном зеве. Наступила оглушительная тишина. Затем вытаращенные глаза и оглушающий девчачий визг. — Я… — голос не слушался. — Ведьма! — завизжала Любава, поднимая на меня дрожащий палец. — Сгубила Малона! Никто не смотрел в колодец. Все смотрели на меня. Страх в их глазах мешался со злобой. Казалось, стоит одному сделать шаг, и остальные пойдут следом, толкать уже меня. Слова застряли в горле. Это не я… не… я. — Что происходит? — из-за спин ребят появился Варя, с двумя ведрами. Ответом был хриплый крик из темноты: — Помогите!.. Варя резво растолкал ребят и бросился к колодцу. Заглянув внутрь, он грубо выругался. Потом посмотрел на меня. Хмуро. Тяжело. Хотел что-то мне сказать, но лишь сжал челюсть и начал отдавать указания: — Парни, сюда, быстро! — Варя уже раскручивал ворот. — Девки, бегом за холстами! Родню зовите! Все очнулись, зашевелились. Девки что-то пробормотали и поспешили за холстами. Любава уходила последней. Проходя мимо, она осенила себя знаком Света. Варя же твердо сказал: — Мира. Отойди. На тяжелых ногах я попятилась в тень берез. Парни тянули цепь. Из колодца доносился хрип Малона: — Скользко!.. Сорвусь!.. — Держись, дурень! — кричал ему Варя. Наконец его вытащили. Мокрый, продрогший, Малон повалился на траву. Откашливая воду, он сипло выкрикнул: — Где эта змея?! Убью!.. По спине пробежал холод. Варя присел перед ним на корточки, что-то говорил. Слов было уже не разобрать. По тропе уже бежали девки, а за ними — родня Малона. Ствол берёзы скрыл от глаз, и я шагнула в чащу, обхватив себя за плечи. У старой берёзы я опустилась на землю, подтянула колени к груди и уткнулась в них лбом. Перед глазами снова стояли вытаращенные лица, раскрытые рты, Малон, исчезающий в чёрной дыре колодца. «Ведьма». Слово прилипло к коже. Слёзы прорвались. Они текли горячо и зло, а внутри всё сжималось от страха, стыда и непонимания. Это не я. Или… Послышались шаги. В тихой поступи узнала Варю, но головы с колен не подняла. — Все ушли. Я тебе воды набрал. Ответом была тишина. Он долго стоял позади, решая, стоит ли подходить. — Что там случилось, Мир? — всё же спросил он, шагнув ближе. В горле снова защипало. — Сам не видел? — До того, как Малон свалился. Губы сжались в тонкую линию. Он ждал. — Ребята издевались. Он лез, — выдавила я наконец, — Как обычно. Варя тяжело выдохнул. Мокрые рукава липли к рукам, ладони были сбиты цепью. — Теперь ты на их стороне? — тихо спросила я. — Боишься бедовой?.. Змеи? Он нахмурился. — Глупостей не говори. — А что мне говорить? — голос дрогнул. — Сначала у храма от меня отшатнулся, теперь и сам спрашиваешь… Варя растерялся. — Отшатнулся? — Когда девки сказали про храм. Понимание медленно проступило на его лице, а затем — досада. — Мира… Я локоть твой отпустил, а не тебя. И тогда, если помнишь, я просил тебя беды обходить… — Будто я её звала! Он шумно выдохнул, провёл ладонью по кудрям. — Да знаю я. Меж нами повисло молчание. — Думаешь, я на тебя думаю худое? Знаешь, каково было услышать тогда такое от тебя? — В голосе сквозила обида. — Не думаю. Варя отвернулся. — Сын кузнеца летит вниз после твоих слов. Это дойдет до волостеля. Храмовника. Тиуна. Слова камнем падали на сердце. — Мир… Когда тебя доводят… часто что-нибудь да случается. Неужели отвернётся. По-настоящему. Но он быстро продолжил: — Я не говорю, что ты зло творишь. И не боюсь тебя. Слышишь? Послышался шорох травы — он присел рядом. Его ладонь накрыла мою макушку — робко, будто не был уверен, не отшатнусь ли. — Глупая… — сказал полушёпотом. Я громко шмыгнула носом, и он слабо усмехнулся. — Водился бы я с тобой, если бы боялся… Колючая обида всё ещё ворошилась внутри. Я поднялась. Варя помедлил и только потом пошёл следом. До колодца мы не сказали друг другу ни слова. После слёз и разговоров молчание ощущалось ещё тяжелее. Там ждали набранные кадки. Коромысло тяжело легло на плечо. — Проводить? — Не нужно. Он не спорил. И всё же до самого дома не покидало чувство, что Варя смотрит вслед. Вернувшись в дом, юркнула в горницу. Меня никто не приметил. Во дворе стоял шум — батюшка уже топил баню, мужики таскали воду, бряцали вёдрами. За прялкой стало немного спокойнее. Не любила это дело, но в сбившихся нитях было что-то успокаивающее. Солнце медленно клонилось к лесу. Пока распутывала кудель и собственные мысли, сама не заметила, как откинулась на лавке и задремала. Разбудило громкое ржание коня. Сонно стерев рукавом слюну с подбородка, я придвинулась к маленькому окну, выходившему во внутренний двор. Мамушка стояла у конюшни. Она говорила тихо, почти шёпотом, с кем-то скрытым за стеной. — Яр… прошу. Не сказывай моим, что мы знались прежде. Яр?.. Я осторожно развернулась ухом к окну, затаив дыхание. — Тогда молода была… глупа, — голос мамушки дрогнул. — Прости, коль помнишь старые обиды… С другой стороны послышалась негромкая усмешка. — Хах… Семьёй обзавелась. Волостель вышел из конюшни. Подошел к мамушке близко, до неприличия. Рука его поднялась, и я едва не ахнула, зажав рот ладонью. Но удара не последовало. Его пальцы коснулись жемчуга на мамушкином кокошнике. Медленно перекатили белую бусину. — А я вот так и не женился… Он усмехнулся краем рта, но веселья в том не было. — Думал, иначе будет, завоюю. Горечь в его низком голосе ощущалась даже на языке. Господин отстранился. — Прошу… не тронь её. Она зла никому не желает. Я ничему её не учила. Она схватила его за рукав, когда он уже собирался уйти. — Умоляю тебя. Волостель сперва взглянул на её пальцы, сжавшие рукав. Будто не сразу поверил. Переменился в лице. Перехватил её руку, и вновь склонился над ней: — О, Алета… — низкий голос сочился холодной злобой. — Ты умоляешь меня? Шрам на его щеке дрогнул. — Право… изменилась. Стала такой… покорной. Мамушка побледнела. Послышались шаги. Кто-то приближался. Они резко отпрянули друг от друга. Из-за угла появился десятник. Что-то быстро сказал волостелю на ухо. Его тёмные брови приподнялись. Он задумчиво провёл пальцами по щетине, будто складывал в уме новую мысль. — Сберегу, — произнёс он негромко. — По-своему. И двинулся к бане. Уже сворачивая за угол, он вдруг обернулся. Я пригнулась. Кожу на голени содрало о край лавки. За окном ещё несколько мгновений было тихо. Потом послышались удаляющиеся шаги. Я сидела, вжавшись в лавку, боясь даже вздохнуть, пока шаги не стихли совсем. Яр. Мамушка назвала его по имени так легко… не как господина. Не как чужого. «Не сказывай моим, что мы прежде знали друг друга». Горечь в его голосе. Дрожь в мамушкином. То, как они смотрели друг на друга у крыльца. Как он трогал жемчуг на её кокошнике, будто имел на то право. Нет… Пальцы крепче стиснули край лавки. Слова волостеля не выходили из головы. «Сберегу. По-своему». Сберечь так не обещают. Я ещё долго сидела, не решаясь подняться. Во дворе шумела баня. Оттуда доносились голоса и смех. Гости, распаренные после дороги, будто сбросили с плеч усталость. Трещали поленья, фыркали кони. Услышанное вертелось в уме занозой. Я вернулась к пряже, но руки так и дёргались. Только когда мамушка окликнула к столу, я заметила, что комнату залили алые лучи заката. Ужин накрыли богато. На столе дымилась птица, пах свежий хлеб, стояли миски ягод и овощей, кувшины молока. Батюшка даже достал хмельного мёду для гостей. Только чудные ароматы не разгоняли тяжёлого настроя. Я сидела рядом с мамушкой. Напротив — батюшка. По правую руку от него расположился господин. За моей спиной, на дальней лавке, десятник медленно точил меч. Ш-ширх. Камень проходил по лезвию медленно, нарочито. Мамушка держалась прямо, мягко улыбалась, но я замечала, как её взгляд цепляется за волостеля. Наверняка ждала от него выходки. Тот на неё не смотрел. Он сухо обсуждал с батюшкой дела деревни, разламывая хлеб сильными пальцами. Я украдкой рассматривала его. После бани волостель сменил дорожный кафтан на чистую тёмную рубаху. Без оружия и плаща думалось, он должен был выглядеть проще. Широкие плечи всё равно казались слишком большими, а шрам, уходящий под ворот, только добавлял суровости. Хотя лицо и без шрама было суровым, словно высеченным из камня. В тёмных волосах серебрилась седина на висках. Яроват слушал батюшку молча, изредка отпивая мёд. Говорил немного, зато всякий раз так, что после его слов хотелось не спорить, а оправдываться. Когда Яроват усмехнулся словам батюшки, мне стало не по себе. Я была уверена, что улыбка на таком лице сулила больше бед, чем гнев. Наверное, слишком долго смотрела. Заметил. Я поспешно увлеклась хлебом. — Сколько лет дочери? — спросил господин, разглядывая меня без всякого стеснения. Батюшка моргнул, прикидывая в уме. — Девятнадцатое лето идет у неё. — Вот как. Яроват ещё мгновение смотрел на меня, после отпил мёду. — А сваты? Батюшка неловко кашлянул. — Были. Да не сложилось. — Отчего? Батюшка улыбнулся. — С нравом, — вздохнул он. Я виновато улыбнулась в ответ. — С нравом… — повторил господин. Усмешка тронула его губы, а взгляд на мгновение скользнул по матери. Та вскинула подбородок. — Вижу. — Людям непросто будет… — батюшка вернул разговор к деревне. — Раньше подать зерном да мехом отдавали. Кто мёдом, кто рыбой. А монету где взять? Дождей нет, торги редки… Волостель отпил мёду. — Потому и вводим не сразу. Батюшка помедлил. — Народ ропщет. — Народ всегда ропщет, — спокойно прозвучало в ответ. — А потом привыкает. За моей спиной вновь зашуршал точильный камень. Ш-ширх. — Монета порядок любит, — продолжил господин. — Князю проще считать, тиуну — собирать. Меньше недомолвок, меньше хитростей. Батюшка натянуто улыбнулся. — Люди не хитрят. Просто живут как привыкли. — Привыкнут иначе. Не завтра. Постепенно. Сперва часть подати, после — больше. Кто торгует, тому легче будет. Остальным придётся учиться. Батюшка кивнул, хотя по складке меж бровей было видно — слова эти ему не по сердцу. — Завтра священник службу проводить будет, — добавил волостель. — Собери люд. И храм к осени закончить нужно. В тарелке давно остыла еда. Есть не хотелось. Как и оставаться за столом. Я уже подумывала о том, как уйти. Кружка волостеля глухо стукнула о стол. Разговор оборвался. — Есть ещё кое-что. От его голоса внутри похолодело. — Это ж как так вышло, — недобро прищурился он, — что дочь старосты люд в страхе держит, порчи наводит да чуть сына кузнеца не сгубила? Шорох точильного камня за спиной стих. Мамушка была бледна, что молоко. Батюшка напротив застыл, не донеся кружку до губ. Они слышали пересуды — кто ж их не слышал. Мамушка знала больше. Но тоже лишь край. Ни про смешки, ни про спрятанные лапти, ни про то, как отворачивались девки на игрищах, дома не знали. Да и как такое расскажешь? — Это неправда, — вырвалось у меня прежде, чем успела прикусить язык. Голос прозвучал тихо и жалко. — Я никому зла не делала. Слова повисли в горнице. Батюшка резко повернул голову. Лицо выражало тревогу. Будто подо мной был тонкий лёд. Мамушка едва заметно качнула головой. “Молчи. Не сейчас”. Господин смотрел так, словно голос подала собака. Несколько ударов сердца в горнице стояла тишина. Потом батюшка выпрямился, начав заступаться: — То языки злые, — хриплый голос выдавал его растерянность. — Недруги мои есть, не без того… Да только Мирка зла не делала. Молодёжь пересудами живёт. Кто страшится, кто завидует... — Всякое? Сын кузнеца едва в колодце не остался. После её слов. Взмокшие ладони сжали подол. Веки опустились. Всё было не так… Он сам полез… Под столом мамина рука крепко сжимала нож. Она не смотрела на меня — только на господина. Губы поджались, плечи напряглись. Казалось, ещё слово — и она вскочит. Волостель ударил кулаком о стол. Все за столом дёрнулись. — Сплетни говоришь, Горан? — Голос ударил о стены. — У людей уже готов трут для костра твоей дочери. Дай волю, разведут. Батюшка побагровел. Всхлип выскочил из груди. Я зажала рот ладонью. — Нет, — вырвалось сквозь ладонь. Слезы обожгли лицо. — Прошу… Ик! Свеча вспыхнула. Пламя взметнулось, по столу брызнул воск. Я подняла глаза на господина. Тень усмешки тронула его губы. Батюшка уже вскакивал с лавки, но волостель прервал его, вскинув руку. — Костра не будет. Девку заберу. Под надзор. До меня не сразу дошел смысл. А когда дошёл, оглушил сильнее удара кулака о стол. Забираю? Куда? Зачем? Посмотрел на мамушку. Та сидела белее полотна. Потом на меня — холодно, оценивающе. — В Свет обращу, — произнёс он спокойно. — А чтоб языки смолкли… возьму её в жёны.