Часть 4

Дебри леса остались позади. Варя остановил коня на холме, откуда была видна вся деревня. Горела одна изба. Вокруг уже столпился народ. Люди метались, передавая друг другу вёдра, кричали, звали соседей. Но огонь не замечал их стараний. Пламя извивалось по срубам живой змеёй. Жадно облизывало брёвна, взметаясь выше крыш. Чудом оно не пошло дальше. Чья? Вот дорога к колодцу, исхоженная мною вдоль и поперёк. По ней уже скакали люди господина, подгоняя других с вёдрами. Левее — маленькая избушка деда Острома. Рядом — старенькая изба Вари. А по ту сторону тропы… Пятки вдруг обожгло жаром, словно я стояла не на холме, а босиком посреди собственного двора, куда прямо сейчас летели раскалённые угли из разбитых окон. Моя. Горела моя изба. Не может быть… — Мамушка… Батюшка… — сорвалось с губ. Споткнулась о стремя, свалилась в траву. Тут же вскочила, сорвалась вниз по склону, через невыкошенное поле, раздвигая высокую траву руками. Зарево жгло глаза, дым рвал лёгкие. Где-то позади кричал Варя. Перед самой тропой меня потянули за рубаху со спины. — Стой, Мира! Не ходи. Ткань затрещала. Я вырвалась и снова бросилась вперёд. Он обхватил меня за талию. Пришлось обернуться. — Моя изба горит! Я должна… Договорить не успела. По ушам ударил протяжный плачущий свист и низкий хрип. Родные. Голубые глаза Вари вспыхнули яростным огнём. Пламя, громыхая, накрыло всё вокруг — и успокоилось. Изба рухнула. Сложилась в одночасье, сожранная пламенем. Ничего. Батюшка… и я… мы отстроим. Мы обязательно отстроим. Люди расступились, и у самых обломков, почти у пепелища, стоял господин. Нет. Не стоял. Его держали мужики. Он вырывался, падал на колени, снова поднимался — к остаткам того, что ещё недавно было моим домом. Храмовник тихо творил молитву, сжимая свой солнечный оберег. Тиун стоял дальше, бледный, как полотно, и не решался приблизиться. Родных нигде не было. Хотя я слышала их. Вот здесь. Совсем рядом. Внутри стало пусто. Словно кто-то наконец вытащил сердце, всю эту проклятую ночь пытавшееся вырваться наружу. На миг. Потом его разорвали на куски и вложили обратно в судорожно вздымающуюся грудь. Обломки избы стали отдаляться. Всполохи пламени терялись в заросшем разнотравье. Всё это морок. Я ещё в лесу, там, на берегу. Или на дне. А может сплю. Сейчас проснусь вся в поту, запутанная в лоскутах покрывала. Проснусь. — Мира, очнись, прошу… Помоги!.. Меня подбросило вверх. Конь фыркнул и понёсся сквозь тьму. Мимо мелькали деревья, по ногам хлестали ветви. Чужая рука крепко держала, не давая сорваться с седла. — Мира… Мирушка… — доносилось до уха. Устало, надсадно. — Мира… Погоня. Погоня. Мир качнулся ещё раз, приводя меня в чувство. Конь мчался во весь опор. Топот копыт гремел по лесу. Тени росли повсюду, вытягиваясь, нагоняя. — Мира, Мира прошу…Заговори Лес. Что он несёт? С губ сорвался хриплый смешок. Обернулась на друга, посмотреть в себе ли он. Спутанные пряди летели назад, гонимые ветром. В широко распахнутых голубых глазах плескался страх, но лицо застыло в упрямой решимости. Пальцы намертво сжимали поводья. Он ждал. Голоса преследователей становились всё отчётливее. Я закрыла глаза. Он не заслужил. Не заслужил этого. Глубоко вдохнула — воздух резал горло. Ухватилась за его рубаху. И прошептала, с трудом выталкивая слова: — Ветви…Дорогу сплетите…— кашель вырвался из груди, перебивая. — Туманом скройте…Врага запутайте… Шептала снова и снова. Ничего. Топот копыт был уж совсем близко. Слева, справа. Они окружали нас. Мимо со свистом пролетела стрела, царапнув бок коня. Жеребец жалобно заржал, мотая сильной шеей. Жертва. Нужна жертва. Вцепилась зубами в ладонь. Боль прострелила руку, но кровь не выступила. Лишь полукруглый след зубов. Зажмурившись, укусила ещё раз. Изо всех сил. Теплый металл окропил язык. Кисть залилась темно-алым, безвольно повисла, капая мной на мшистую почву. Голос, явно не мой, глубокой ненавистью сочился изнутри: — Кровь свою даю я, Лес, Кормлю ею корни твои, Чтоб схватил и не пустил, Чьи имена чужи, Чьё сердце — зло. Высокие кроны охватил ветер. Закачались ветви. Мох поднялся волной, из низин поползла молочная мгла. Стало тихо. Варя затравленно поглядывал по сторонам, словно боясь, что если увидит что не то, колдовство заберет его с собой. Отовсюду послышался рваный хруст, сдавленные крики и ржание лошадей. Я знала — хрустели не ветви. Погоня закончилась, и началась охота. — Не останавливайся, Варя… — прошептала я. Лес позади сомкнулся пеленой. Что-то огромное двигалось в чаще, но туман скрывал его. — Что там? — икнул Варя. — Не оборачивайся. Скачи. Лес смотрел на меня, танцуя на костях моих врагов. Я чувствовала это кожей, кровью, пульсирующей болью в ладони. И кивнула в ответ. Сил не осталось. Мир вокруг начал меркнуть, расплываясь в топоте копыт, свисте ветра и запахе сырой земли и крови. Пока тьма забирала меня, взгляд зацепился за другой. Пристальный. Голодный. Меж деревьев, там, где туман стелился гуще всего, стоял кто-то. Высокий и неподвижный. Он всё смотрел, словно увидел во мне что-то, о чём сама не ведаю. Моргнула, и между деревьев уже никого не было. А потом исчезло всё. Мокрая земля холодила ступни. Огонь потрескивал совсем рядом. Вздрогнув, резко отшатнулась, но лопатки тут же упёрлись в шершавую кору. Лес. Ночь. Костёр. Я лежала у старой сосны. Вдалеке недовольно фыркал конь. Послышались шаги. Варя. — Очнулась. Голубые глаза разглядывали меня. В них смешались усталость, горечь и что-то ещё, от чего защемило внутри. С губ сорвалось лишь жалкое мычание. Варя кивнул, словно и не ждал иного. Молча ушёл и вскоре вернулся с бурдюком. Осторожно приподнял мне голову и поднёс воду. После нескольких жадных глотков горло перестало так жечь. Хотелось спросить. О мамушке. О батюшке. Закричать. Завыть. — Нет, Мирушка, не сейчас, — тихо остановил он. — Поспи ещё. Губы его дрогнули. Он отвернулся, но блеснувшую на щеке слезу скрыть не успел — тут же стёр её рукавом. — Открой рот, — тихо сказал он. Послушно разомкнула губы. Его пальцы едва коснулись их, вкладывая несколько лесных ягод. Кисло-сладкий вкус разлился на языке. В лесу. С Варей. Он осторожно сел рядом и притянул меня к себе. Тепло. Не опасно. Веки потяжелели… Очнулась от тихого журчания ручья. Конь размеренно покачивался подо мной. Сквозь листья просачивалось утреннее солнце. Мир не рухнул. Дотронулась кончиками пальцев руки Вари, легонько постучав по ней. Друг тут же остановил вороного и осторожно спустил меня на землю. Жестом попросив его не ходить следом, направилась к ручью. Здесь было шумно. Ручей бежал живо и весело, ему подпевали птицы. Я оглядела себя. Босые ноги — грязные, в синяках и царапинах. Кожа местами содрана. Я пошевелила пальцами. Боль отозвалась тупо, равнодушно, напоминая, что я всё ещё жива. Ладони выглядели не лучше. Ногти поломаны, под ними черно. На коже запеклась кровь от собственного укуса. Подол рубахи разошёлся по шву до самого бедра. Казалось, стоит потянуть — и ткань разорвётся ещё выше. Стянув рубаху через голову, зашла глубже, туда, где вода доходила до колен. Прохлада освежала и отгоняла мысли. Смывая с себя грязь, нащупывала новые синяки. Влажные пальцы скользнули по шее. Даже сейчас, касаясь багровых следов, чувствовалась тяжёлая хватка волостеля. Из груди вырвался сдавленный всхлип. Умыв лицо, привычно отвела руку за спину, желая перекинуть косу через плечо. Пальцы поймали пустоту. Неровно обрезанные пряди болтались у самой шеи. Коса осталась в озере. У чудища. С остервенением принялась счищать грязь с кожи. Грязь. Снаружи и внутри. Опустилась в воду и ушла под неё с головой. Их больше нет. Лучше бы меня утопила та тварь. Лучше бы я сгорела вместе с ними. Было бы лучше всем. Грудь болезненно сдавило. Изо рта вырвался пузырь воздуха и устремился вверх. Пусть Варя уедет. Один. Резкий рывок за волосы выдернул наружу. — Ты что творишь?! — рявкнул Варя. Он выволок меня к берегу почти волоком и встряхнул так, что клацнули зубы. — Ума лишилась?! Ручей всё бежал и бежал. — Лучше бы... — Не смей! — почти выкрикнул он. Пальцы больно впились в плечи. — Не смей так говорить! В его глазах впервые был не только страх — отчаяние. Варя отпустил меня, тяжело дыша. Отошёл от ручья и опустился на землю. Подтянул колени к груди, и спрятал в них лицо. Плечи дрогнули. Потом ещё раз. И ещё. Тихо, сдерживаясь. Накинув разодранную рубаху, я подошла к нему. Обхватила его лицо ладонями, приподняла. Светлые, чуть вьющиеся волосы падали на лоб слипшимися прядями. В ясных, голубых глазах осел ночной кошмар. Плечи опущены, спина сгорблена и напряжена — будто он до сих пор нёс меня на себе. Рукава рубахи засучены. Сбитые руки, все в ссадинах, опутанные вздувшимися венами. Эти руки не дали утонуть, били по плоти нечисти, держали поводья. От запястья до локтя тянулись глубокие полосы от когтей. После каждого движения пальцы едва заметно вздрагивали. Он ушёл из деревни вместе со мной. Где-то там остался его старик-отец. Остался Полкан, наверняка мечущийся по двору и воющий под пустыми окнами. А Варя всё равно был здесь. Со мной. Обняла его крепко, так, что мы повалились на траву. Его руки обвили меня в ответ. — Я… благодарна, — выдохнула я. — Мне так жаль, Мира… — он пытался держаться ровно, но голос сорвался. — Так жаль, что это случилось с тобой. Он прижал меня сильнее. Мы заплакали. Освежившись у ручья, мы двинулись дальше. К закату развели костёр. У ручья мне повезло найти тысячелистник, а днём — набрать грибов да черники. Варя понемногу приходил в себя. Волосы снова завивались у висков, золотясь в отблесках пламени. Напряжение ушло из плеч, но взгляд оставался настороженным. Огонь отражался в его глазах, делая их темнее. Щёки осунулись, резче обозначились скулы. За одну ночь он стал старше на несколько лет. Он молча нанизывал грибы на прут, медленно поворачивая их над огнём. Теплый лесной запах щекотал нос, заставляя живот урчать. Варя протянул гриб. Я вертела его в руках — есть не хотелось, но силы были нужны. Сделав несколько маленьких укусов, наконец подняла взгляд. — Плохо помню, что было после... — голос надломился. — После того как крыша рухнула. Он понял, о чём спрашиваю. Шумно выдохнул и долго смотрел в огонь. — Ты тогда лишилась чувств, — произнёс он наконец. — Я оттащил тебя обратно в высокую траву, а сам подобрался ближе. Спрятался за соседней избой. Когда пожар стих... вернее, сам начал затухать после того, как рухнула крыша... господин долго стоял перед пепелищем на коленях. — Потом поднялся, — Варя поник. — И сказал: «Найдите девку. Кто найдёт — золотом одарю. Живой али мёртвой... Неважно». Поёжилась, обняв себя за плечи. Ищет… — Тогда я понял, что надо уходить. Подхватил тебя и понёс обратно к лесу. — Друг горько усмехнулся. — Да только Малон заметил меня ещё возле поля. Пришлось его оглушить. Варя согнул прут, и тот с хрустом сломился. Бросил его в костёр и взял новый. — Не рассчитал. Быстро очнулся. Я молча кивнула, не отводя взгляда от огня. — Как ты нашёл меня в лесу? — Когда увидел тебя... Ты была на улице. До жути напуганная. — Лицо его исказилось болью, — Я выбежал, звал. Ты не слышала. Бежала, держась за рукав с тёмным пятном. А потом скрылась в чаще. Взгляд упал на потемневшие пятна рубахи. Вспоминать не хотелось. Варя заметил, заговорил тише: — Я сперва остолбенел. Обернулся на твою избу. Тихо было… Пошёл туда. Света не было. В окне зияла рваная дыра. Двери настежь. Грибы запахли гарью. Варя поморщился, перевернул их. — Господин стоял неподвижно. Рядом перья, кровь. И птица мёртвая. Я окликнул его. Не шелохнулся даже. Всё смотрел на птицу. По виску кровь текла... Он ненадолго затих, медленно пережевывая гриб. — Потом вышли твои родители. Мамушка твоя комнату взглядом обвела... и кинулась на него. Я понял — не до меня. Побежал в хлев. Сорвал с крюка топор, оседлал самого крепкого коня и пошёл тебя искать. Кровь на траве ещё была видна. Потом след оборвался. Темень кругом. Я уже решил... что не успел. Голос его сел. — Тут ветер потянул. Холодный такой... сырой. А следом песня. — «Плывёт... Плывёт... Идёт... Не воротится...» По спине пробежал холодок. — Я выехал к озеру… Ты стояла по грудь в воде. Костёр тихо треснул. — Стояла и улыбалась. Протягивала руку к твари. А та стоит напротив, близко. Поёт и улыбается в ответ. До ушей. Пальцы его сжались, и второй прут сломался. — Я тогда впервые понял, что такое настоящий страх. Крикнул тебе. Ты не ответила. А когда всё же услышала… она утянула тебя под воду. Он невесело усмехнулся, глядя на предплечье, где под тысячелистником проступали длинные царапины. — Почти утянула. Он мог уйти. Сбежать обратно к людям, к дому, к отцу. Оставить меня там — в темноте, у воды. Но не ушёл. Я придвинулась ближе и положила голову ему на плечо. Варя прижался щекою к моей макушке. — Прости, Мира. За волосы. Мы смотрели на костёр. Я прикрыла глаза, чтобы не представлять истерзанные огнём тела родителей. Тихо шепнула: — Отрастут.