Часть 3

Нож, всё это время зажатый в руке матери, звоном металла о начищенные доски пола разрезал повисшую тишину. Никто не обернулся. Господин как ни в чём не бывало подлил себе медовухи. Движения его были неспешными, почти ленивыми — он явно наслаждался молчанием, которое сам же и повесил над столом. Батюшка то раскрывал рот, то закрывал, не находя слов. Наконец заговорил тихо и вежливо, запинаясь: — Господин… Вы окажете нашей семье большую честь… Он не знает. Ничего не знает. Только от того не легче. Невидимая удавка всё сильнее сдавливала мою шею. Со стороны всё могло выглядеть лучшим раскладом. Такой зять другим и не снился, а тут бедовой девке достался — вся деревня обзавидуется. — Горан. Батюшка обернулся на голос матери. Та тяжело мотнула головой. — Однако, — он прочистил горло. — Такое дело стоит хорошо обдумать… обсудить… — Над моими словами не думают, Горан. Их исполняют. Начинайте подготовку. Даю неделю. Волостель поднялся из-за стола, давая понять, что разговор окончен. Напоследок он почти уважительно склонил голову перед матушкой и своим грубым голосом равнодушно бросил: — Благодарю за ужин, хозяйка. То было напускное. Когда он обернулся ко мне с тем же благодарным поклоном, я увидела, что в этих острых соколиных глазах, разбавленных хмелем, плескалось злорадное веселье. — Мирея. Хотелось вскочить и плюнуть ему в лицо. Тяжелые шаги исчезли в глубине избы. Десятник убрал меч в ножны и скрылся следом. Какое-то время мы сидели за столом. Молча. Батюшка повёл мать переговорить во двор. Я осталась сидеть в оцепенении, вдыхая приторный запах сладкого напитка. За стеной негромко рассмеялся Яроват, болтая с подчиненным. Словно ничего такого не произошло только что. Словно не он сейчас решил мою судьбу, не он подло отомстил матери за какую-то давнюю обиду. Когда на столе догорал огарок свечи, а за окном стрекотали кузнечики и сверчки, родители вернулись. — Не переживай, доченька, — шепнула мамушка на ухо, ласково гладя меня по плечу. — Мы тебя никому не отдадим. Я подняла на неё глаза. За стеной снова раздался заливистый смех мужчин, и мать поджала губы. Сама-то в это верит? Сон не шел. До тошноты душно. Под чужой храп я сползла с полати и выскользнула в сени. Здесь-то я и дала волю чувствам. Слезы лились солеными ручьями, скатываясь по подбородку, впитываясь в ночную рубаху. Мою жизнь забрали. Перед глазами вспыхнула успевшая стать ненавистной ухмылка господина. Через неделю жить под его крышей. Есть за его столом. Спать рядом с ним. Слезы пошли новой волной — злые, беззвучные. Я прижала к груди старую подушку. Сено внутри неё кололо и царапало кожу. В висках гудело. Сил не осталось, еле-еле возвратилась в горницу. Когда я почти полностью осушила кувшин воды, едва не захлебываясь, за спиной раздался грозный шепот: — Чего бродишь? Не спится? В тот момент я поняла, что чувствует загнанная дичь. Мужчина стоял в проходе, едва в него помещаясь, в небрежно распахнутой рубахе. Когда он шагнул ко мне, тяжелая поступь, под которой боязливо скрипели половицы, отозвалась в груди нарастающими ударами сердца. Я сжала кувшин сильнее, впившись в холодный обод вспотевшими пальцами. Взгляд мой метался: налево — окно, направо — дверь, но ноги приросли к месту. Волостель остановился рядом, близко, да так, что меня обдало теплом его тела. От него пахло железом и перебродившим мёдом. — Дай-ка… — сказал он вполголоса. Кувшин ушел из моих рук. Его пальцы невзначай скользнули по моим. Я едва не одернула руку. Господин пил, не отводя взгляда. Кадык двигался медленно. Я и сама болезненно сглотнула. — Когда за столом голос подала, уж решил — и вправду в мать, — он поставил кувшин на стол. — Поторопился. Он развернулся, собираясь уходить. Слова с губ сорвались раньше, чем я успела подумать: — Потому и берёте? Он обернулся через плечо. — Что? — Меня. Во рту пересохло. — Раз с матерью не получилось. Он замер. Лицо его потемнело, и шрам, тянувшийся от скулы к шее, исказился. Я почувствовала, как на затылке зашевелились волосы. Несколько мгновений ничего не происходило. А потом широкая ладонь зажала мне рот. Лопатки больно ударились о стену. Его лицо оказалось прямо напротив моего. В глазах, что впервые оказались так близко, плескалась ярость. — Не смей. Не смей говорить о том, чего не знаешь. Ладонь сильнее вжалась в лицо. Взгляд блуждал по мне, словно выискивая что-то. Голос его стал странным — низким и хриплым: — Всё такая же. Ничего не меняется. Пальцы медленно сползли с моих губ вниз по шее, обхватили горло. Другая рука легла на талию и резко притянула к себе. Жар его тела обжёг сквозь тонкую рубаху. — Алета… — выдохнул он мне в висок. Я дёрнулась. — Не Алета, — попыталась выкрикнуть я, но его ладонь мгновенно зажала мне рот. Он прижал меня к стене всем весом. Колено грубо раздвинуло мои бёдра. Свободная рука двинулась вниз, сминая рубаху, задирая её выше. Горячие грубые пальцы впились высоко в кожу бёдер, оставляя глубокие вмятины. Если я закричу — отец кинется сюда. И Яроват убьёт его. Мамушку тоже. Страх за родителей сковал крепче, чем его руки. Я забилась, но уже почти беззвучно. Лучше сгореть. Пусть всё сгорит. Только бы не это. Я всё-таки попыталась закричать. Получился лишь жалкий, приглушённый стон — сдавленный, утонувший в широкой ладони. Пальцы на шее сжались сильнее. Волостель тяжело выдохнул мне в ухо и прошептал с отвратительной нежностью: — Да… Именно так ты и должна звучать. Сгореть. Сгореть. Сгореть. В этот самый миг сбоку раздался оглушительный треск. Окно разлетелось осколками — один впился мне в кожу. Я вскрикнула. Огромные крылья распластались по полу, содрогаясь и разбрасывая перья по всей избе. Ночная птица развернулась в нашу сторону, хищные глаза уставились на меня, и навсегда застыли. Хватка господина ослабла. Он отшатнулся, не сводя глаз с птицы. Кровь длинным ручьём текла по моей руке, капая на пол. С другого конца избы послышались торопливые шаги. И тогда я вырвалась и сорвалась на бег. Деревня просыпалась от шума. Скрипели ставни, в окнах загорались тусклые огни. Люди высовывались наружу, щурились в темноту. Смотрели. Я не останавливалась. Кто-то звал, но я не обернулась, ведь если останусь — всё станет настоящим. Ноги несли мимо изб, мимо колодца, мимо чиненных изгородей. Туда, где заканчивалась деревня и начиналась граница леса. Темнота спасительно смыкалась вокруг. Ветки хлестали по лицу, плечам. Корни цеплялись за ноги, камни впивались в ступни. Я спотыкалась и поднималась. И снова бежала. Вдруг господин бежит за мной. И, ещё немного — тяжёлая ладонь снова cдавит моё горло. Только когда деревня осталась далеко позади, я позволила себе упасть на колени у самого берега озера. Воздуха не хватало, в груди нещадно жгло. Ничего не существовало кроме собственного дыхания, и выровнять его никак не получалось. Грудь свело судорогой, вырывая из неё рыдания. Ну почему, почему со мной? Я свернулась на влажном мху, обхватив колени руками. Порез на руке пульсировал болью, но я почти не чувствовала её. Было гораздо больнее внутри. Не знаю, сколько прошло времени. Дыхание выровнялось, лес снова наполнился звуками: шелестом листвы, трелью сверчков, тихим плеском воды. Луна висела между ветвей — большая, холодная, безучастная. Губы дернулись в горькой усмешке. Как далеко я забежала… Здесь точно есть волки. Или медведь. Или что-то похуже. Пусть. Хоть кто-нибудь меня сейчас сожрёт. Лишь бы не он. Порез саднил всё сильнее. В предплечье все ещё торчал осколок. Стиснув зубы, ухватилась за него и дёрнула. Боль полоснула всю руку, собственный крик оглушил и согнал с крон потревоженных птиц. Долго я ещё сидела, зажимая рану. Потом подползла ближе к берегу. Холодная вода казалась единственным чистым, что осталось в эту ночь. Озеро лениво колыхалось у самых пальцев. Ему всё сойдет с рук. — Он тебя обидел. На другом берегу кто-то стоял. Худая девица белела среди тёмных ив. Я не слышала шагов. Не видела, как та подошла. Лунный свет осветил её, и она показалась смутно знакомой, будто встречала её на празднике или очень давно, но стоило приглядеться — сходство ускользало. Слишком далеко. Белый подол коснулся воды, но кругов по глади не пошло. Я нахмурилась. И тут же забыла почему. — Тебе больно? Мне тоже было больно. Но здесь не будет. Ни криков. Ни господина. Ни тяжёлых шагов за спиной. Тишина. Всегда. Всегда бы так. Девица сняла венок. Когда-то он был сплетён из полевых цветов. Теперь между почерневшими стеблями путалась тина. Венок качнулся и медленно поплыл ко мне. Ни течения. Ни ветра. И всё же плыл. — Вода заберёт. Боль заберёт. Между нами лежало всё озеро, а казалось, что она шепчет мне на ухо. Хотелось закрыть глаза и просто слушать, как девица шепчет напевом. — Плывёт веночек по воде... Плывёт, не воротится... Идёт девица по воде... Идёт, не воротится… Венок качался на тёмной воде. Совсем рядом. Пальцы коснулись влажных стеблей. Он поплыл обратно. Я потянулась к нему. Вода холодила ладонь. Потом запястье. Локоть. А напев не прекращался. — Плывёт веночек по воде... Ещё шаг. И ещё. Подол рубахи намок и потяжелел. Берег остался где-то позади. Ещё немного. — Идёт девица по воде... Холодная вода касалась груди. Венок был передо мной. Ещё чуть-чуть. Озеро стихло. Где-то далеко раздался крик: — Мира! Я вздрогнула. И поняла, что стою посреди озера. Другой берег пустовал. Между ивами никого не было. Над самым ухом раздался тихий смешок. Я оглянулась и оцепенела. Лицо девицы оказалось прямо перед моим. Не в шаге и не в локте — в нескольких вершках. Только то не девица вовсе. Мокрые темные волосы облепили бледную кожу. Жёлтые глаза смотрели не мигая. Улыбка растянула рот неправильно широко. Между почерневших зубов тянулись нити тины. От неё несло болотной водой и гнилью. — Идёт девица по воде... Пропела она ласково. Длинные пальцы легли на моё запястье. Ледяные. И нечеловечески сильные. — Идёт... Не воротится. Толчок вниз. Озеро сомкнулось над головой, мир исчез. Осталась лишь мутная темнота и гул в ушах. Она солгала. Боль никуда не делась. Я забилась, рванулась вверх. Когтистая рука вцепилась в волосы и дёрнула обратно. Изо рта вырвался пузырь воздуха. Сердце билось всё медленнее. Я толкнула наугад, пальцы скользнули по чему-то мягкому, склизкому. Тварь не отпускала. На миг мне удалось вытащить руку на поверхность. Чьи-то пальцы тут же впились в запястье и потянули наверх. Варя. За волосы ещё тащили ко дну. Либо задохнусь, либо разорвусь на части. Меня вытащили наверх, по шею. Над головой в лунном свете сверкнул топор. Варя поднял его высоко, замахиваясь прямо на меня. Перед глазами мельком встал хмурый взгляд Вари на колодце. Добьёт? Я зажмурилась. Что-то рвануло волосы. Взмах отозвался тупой болью. Ещё. И ещё. Варя рубил. Затем стало легко. Натяжение пропало. Тварь плюхнулась в воду. Как только страшная голова вынырнула, в нее вонзился топор. Варя толкнул тварь под воду, но та успела ухватиться за него, впиваясь когтями, и оставила глубокие полосы на руках. Он ударил её свободной рукой, и та наконец ушла на дно. Крепкие пальцы впились в талию и резко выдернули меня из воды. В следующий миг я уже лежала у Вари на плече. Вода выплескивается изо рта, воздух резал легкие. Где верх, где низ. Луна, ветви, озеро. Меня тряхнуло, перехватывая крепче. Внутри что-то оборвалось. Чужая рука. Чужая сила. Чужой рядом. Я резко дернулась, вырываясь. Глубоко впилась ногтями в мужскую спину. Мужской голос пробился сквозь шум в ушах. — Твою мать, Мира! Меня осторожно опустили на берег. Я сразу же отшатнулась, чуть не упав, но меня придержали. — Пусти! — взревела я. Варя зло пыхтел. — Почему?! Кричал. — Ну почему ты не пошла ко мне? Почему не отозвалась? Я отползла в сторону и села, обхватив себя руками. Не поднимала взгляда. Не могла. — Прости, — тут же зашептал Варя. — Прости, Мира, я думал… Думал, не успею. Повисла тяжёлая, густая тишина. Только слышно было, как с наших рубах капает вода. Варя сел рядом, тяжело дыша. Его руки были в крови — своей и твари. Он смотрел на озеро, опасаясь, что оно снова потянет меня вниз. — Что произошло в избе? — спросил он совсем тихо. Я покачала головой, проглатывая ком в горле. Взгляд Вари остановился на моей шее. Глаза медленно расширились. Он увидел синяки — тёмные, отчётливые следы пальцев. Лицо стало жёстким, потом растерянным, потом снова жёстким. — Это он? — прохрипел друг. Я не ответила. Просто сильнее обхватила колени. — Я убью его, — процедил Варя. — Не надо, — прошептала я. — Плохо будет всем. Варя отвернулся. Я видела, как у него ходят желваки. Мы сидели мокрые, замерзшие, каждый думал о своём в затихшем лесу. Я прохрипела, уткнувшись в его плечо: — Не хочу домой… Плечо содрогнулось. Он обхватил моё лицо руками, уткнулся лбом. Под густыми ресницами голубые глаза молили: — Мирушка… Я защищу тебя. — Не выйдет. — Сбежим. Родители. Яроват убьёт их. — Вернемся, — вздыхаю я, кусая губы. — А там поглядим. Варя кивает, и ведет меня за руку в сторону лошади, что стояла тенью меж деревьев. В крепком животине, не похожей на наших, деревенских, я узнала вороного коня господина. Конь переступил копытами и тихо фыркнул. На шее словно вновь сомкнулись чужие пальцы. Варя проследил за моим взглядом. — Другого не нашёл, — сказал он быстро. — Взял первого попавшегося из вашего стойла, нужно было скорее тебя искать. Я медленно кивнула. Бросила последний взгляд на мрачное озеро. Казалось, там я и осталась, лежу на иле среди тины, а вокруг кружат немые рыбы. Варя подсадил меня на коня, и мы поскакали. Чем больше редели деревья, тем сильнее сжималось сердце. Между стволами мелькнуло что-то рыжее. Сначала решила — восходит солнце. Только люди не кричат на рассвет. Над деревней полыхало огненное зарево.