Глава Вторая: Дела загробные

Сначала был только звук. Камешек скатился с большого камня и стукнулся о землю — мелкий, сухой стук, который Мар знал. Он знал, что этот стук был раньше, давно. До всего. Камешек катился сверху вниз каждый день, в одно и то же время, потому что Роно всегда садился на верхушку валуна одним и тем же движением и одним и тем же сапогом сталкивал один и тот же камешек. — Ты опоздал, — сказал Роно. Мар открыл глаза. Роща была та самая. Редкая, каменистая, с деревьями, которые росли криво — потому что земля под ними была без воды, и корни у них шли вниз глубокими тонкими нитями, а не вширь. Утреннее солнце лежало на восточной стороне валунов жёлтым ровным светом. На земле — длинные тени, и тени эти лежали правильно, и Мар на секунду подумал: всё нормально. Он был босой. На нём была лёгкая салатовая жилетка на голое тело и старые штаны, в которых он ходил всё лето. Руки у него были маленькие. Не маленькие, как у ребёнка, — а маленькие, как бывают у человека, который ещё не вырос в свою кость. — Я не опоздал, — ответил он. — Я только что пришёл. Голос был выше, тоньше, и в нём ещё не было той хрипотцы, которая появилась у него потом и осталась навсегда. Мар услышал этот голос изнутри и удивился на секунду. — Опоздал, — сказал Роно сверху, не оборачиваясь. — Я тебя третий час жду. — Третьего часа не было. — А ты считал? — Нет. — Ну, тогда был. Роно сидел на валуне, как всегда, и прикрывал глаза рукой от солнца. С такой высоты Мар видел только его силуэт — широкие плечи, прямую спину, темя коротко стриженной головы. Роно был на четыре года старше. В детстве это означало бесконечность. — Иди, попробуй, — сказал Роно, кивая на валун поменьше у подножия большого. — Сегодня сдвинешь. Мар подошёл. Валун был такой же, как всегда — серый, в трещинах, размером ему до груди. Он встал в стойку, как учил Роно: ноги на ширине плеч, чуть согнуты в коленях, центр тяжести низко. Поднёс ладонь. Камень не шелохнулся. — Толкай не плечом, — сказал Роно сверху. — Изнутри. Из живота. — Я толкаю изнутри. — Если бы ты толкал изнутри, он бы двигался. — Значит, у меня изнутри пусто. — Не пусто, — сказал Роно. — Просто ты ещё не знаешь, где у тебя оно. Мар попробовал ещё раз. Камень не сдвинулся. Он почувствовал, как у него начинает гореть в горле то знакомое чувство досады, которое всегда поднималось перед слезами и которое он давил, потому что Роно сейчас обернётся и увидит. Роно обернулся. Только это был не Роно. То есть это был Роно — лицо было его, и улыбка была его, и тот самый чуть приподнятый правый угол рта, которым Роно улыбался, когда ему было жалко брата. Но в глазах у Роно было что-то ещё, чего там быть не должно. Не выражение — присутствие. Кто-то был внутри лица Роно и смотрел Мару в глаза оттуда. На одну секунду. Мар моргнул. Роно был Роно. Улыбался, как всегда. Сверху сказал: — Не расстраивайся. Пойдём домой. Мама блины делает. — Мама делает? — Мама делает. Они пошли. Мар шёл за Роно. Дорога была та самая — каменистая тропа, уходящая от рощи вниз, мимо колодца с разбитой крышкой, мимо забора Аги с покосившимся столбом, мимо того места, где у Мара когда-то выпал первый зуб. Всё было на своих местах. Всё было правильное, и тени лежали правильно, и солнце правильно стояло сбоку. Только воздух был слишком жёлтый. Мар это заметил и подумал: это сон. И сразу же, как подумал, испугался — потому что во сне думать «это сон» значит, что сон сейчас сломается и придётся проснуться. Он не хотел просыпаться. Он хотел блины. Сон не сломался. Сон сделал вид, что не услышал. Они подошли к дому. Дом был тот самый, низкий, с плоской крышей, с той самой трещиной над входом, которая всегда была и которую никто никогда не чинил. Дверь была приоткрыта. — Заходи, — сказал Роно. Мар зашёл. Внутри пахло блинами и тем, чем у мамы пахли руки — тёплое, мучное, с примесью чего-то цветочного, потому что мама всегда мыла руки той водой, в которой настаивала сухие травы. На столе стояла большая тарелка. Тарелка была заполнена блинами наполовину — мама ещё пекла и каждые полминуты подкладывала свежий, и поэтому тарелка никогда не пустела и никогда не наполнялась до краёв. Мама стояла у плиты. Спиной. Мар видел её спину — узкую, в салатовом халате, перехваченном на талии тонким пояском, который мама сама себе сплела из шерстяных нитей лет десять назад и который с тех пор не меняла. Видел тёмные волосы, собранные в простой узел на затылке. Видел руки — одна держала сковородку, другая лопаточкой переворачивала блин. Движения были те самые, которые Мар помнил всю жизнь. — Мама, — сказал он. — Иди мой руки, — сказала мама, не оборачиваясь. Голос был её. Точно её. Мар на секунду закрыл глаза, потому что от этого голоса у него в груди стало так больно и так хорошо, что он не знал, что с этим делать. Это была она. Не воспоминание о ней, не образ, а она. — Мама, — сказал он снова. — Повернись. — Сейчас допеку. — Повернись. — Сейчас, сынок. Мар сделал шаг к ней. Сон не сопротивлялся прямо — пол под ногами не уплывал, стены не двигались. Но шаг получился длиннее, чем должен был быть. Он сделал второй шаг — ещё длиннее. Третий — и мама не приблизилась, хотя он подошёл ближе. — Мама, — сказал он. — Я хочу тебя видеть. — Сейчас, сынок. Он подошёл совсем близко. Стоял за её спиной в полушаге и видел перед собой узел волос на её затылке и тонкий завиток у уха, который всегда выбивался из узла, потому что у мамы там росли непокорные волосы. Он мог протянуть руку и положить ладонь ей на плечо. Он протянул руку. Рука прошла сквозь халат. Не прошла насквозь, как сквозь воздух — нет, ткань была настоящая, он почувствовал её плотность. Но рука прошла дальше, чем должна была. Под халатом не было плеча. Под халатом был тёплый воздух, в котором она стояла. Мама продолжала переворачивать блин. — Сейчас, сынок. — Мама. — Сейчас. Мар отступил. Он не плакал. Слёзы у того маленького мальчика, которым он был сейчас, не пришли — то горло, которое горело в роще, не зажглось здесь. Здесь была другая боль, которую тот маленький мальчик ещё не умел плакать, потому что для неё нужен был взрослый опыт. Он понял, что Роно нет. Он обернулся. В большой комнате было пусто. Дверь, через которую он зашёл, стояла приоткрытой, но за ней не было двора — за ней была роща. Та самая, в которой они только что были. Только теперь в роще никого не было. И тогда Мар услышал. Тишина. Та самая тишина, которая бывает в лесу за секунду до того, как птицы понимают, что в лесу появилось что-то крупное, и замолкают все одновременно. Эта тишина пришла откуда-то снаружи, и она была направленная — она шла со стороны рощи, через дверь, в дом. Мар повернулся к двери. В роще что-то было. Он не видел его. Видел только, как одна из веток ближайшего к дому дерева медленно опустилась — словно с неё что-то слезло, и ветка распрямилась после того, как с неё убрали вес. Других веток не двигалось. На земле под деревом тени лежали правильно. Никого нет. Но что-то было. — Мама, — сказал Мар, не оборачиваясь. — Сейчас, сынок. — Мама, там кто-то. — Никого там нет. — Мама. — Никого нет, сынок. Иди мой руки. Мар не шевелился. Он смотрел на дверь, на рощу за дверью и пытался понять, где оно. Оно не показывалось. Оно ходило вокруг рощи — он чувствовал это как сквозняк: не видишь, но знаешь, с какой стороны идёт. Сейчас оно было слева. Через секунду — справа. Через секунду — за домом. Между двумя камнями в роще — теми самыми двумя камнями, которые лежали у тропы и никогда никому не мешали, — открылся узкий тёмный промежуток. В промежутке был глаз. Один. Жёлтый. Не круглый — вертикальный, с узким зрачком, как у ящерицы или у кошки, но больше. Гораздо больше. Зрачок был размером с человеческий кулак, и Мар понял это, потому что зрачок был на уровне его собственного лица и он мог их мысленно сравнить. Глаз не моргал. Он смотрел. Мар не мог пошевелиться. Не от страха — то есть страх был, конечно, был, мокрый и низкий, у самого паха, — но дело было не в страхе. Дело было в том, что глаз знал его. Не как мама знала, не как Роно знал. По-другому. Так знает кошка мышь, которую она поймает не сейчас, а через час, или через день, или через неделю, и которая пока ходит и не понимает, что она уже поймана. — Мама, — сказал Мар очень тихо. — Сейчас, сынок. — Мама, повернись. Пожалуйста. — Сейчас. Мар хотел крикнуть. Голос не шёл. Он хотел побежать. Ноги стояли. Он только смотрел в глаз, и глаз смотрел в него, и между ними не было ничего — ни двери, ни рощи, ни расстояния. И тогда глаз моргнул. Это было медленно. Веко — тонкое, кожистое, не как у человека, — поднялось снизу вверх, прошло через зрачок и опустилось обратно. Один раз. Не быстро. И в этот миг весь мир пошёл в вату. Сначала пропал звук — тот тихий стук маминой лопаточки о сковороду стал глуше, как будто его накрыли подушкой. Потом пропали края — стены дома и роща за дверью размылись, словно их написали мокрой кистью. Глаз ещё держался — жёлтый круг в сером ничто, — но и он тускнел. Мар попытался сказать «мама» ещё раз. Звука уже не было. Он чувствовал, как губы складываются, но звук не шёл из груди, потому что в груди не было воздуха, и воздуха он набрать не мог. Глаз погас. Стало темно. В темноте было удушливо. Не как ночью, не как в подвале — иначе. Темнота была горячая, и в темноте пахло гарью, и кто-то очень близко, у самого его лица, говорил: — Мар. Мар. Слышишь меня? Голос был женский. Не мамин. Молодой. — Мар, дед говорит, что мы в опасности. Надо вставать. Мар. Что-то хлопнуло. Очень громко, очень близко, как удар кулаком по столу. Стены вздрогнули — настоящие стены, не во сне. Откуда-то совсем рядом донёсся крик — человеческий, длинный, мужской, прервавшийся на середине. Уши щёлкнули. И весь рёв вломился в комнату. Снаружи горело. Снаружи кричали. Снаружи слышен был тот низкий гул, который Мар умел различать в любом другом гуле — гул ящеров, идущих по мощёной улице. Где-то совсем близко, может быть, через дом, что-то рухнуло — крыша, скорее всего, — и пыль пошла через щели в ставнях, и в пыли был запах гари, и не только дерева, но и того другого, того, что Мар почуял вчера на подъезде к ущелью. Над ним наклонилось лицо. Миям. Растрёпанная, без платка, с одним рукавом халата, разорванным до плеча, и со ссадиной на щеке. Глаза у неё были большие, не испуганные — собранные, как у людей, которые поняли, что бояться сейчас некогда, и временно отложили это до позже. — Мар, — сказала она. — Идти можешь? Он не сразу понял, что она знает его имя. Потом вспомнил — Гао вчера, перед уходом, сказал его деду. Дед услышал. Дед сказал внучке. Имя уже шло по городу. Мар попытался сесть. Сел. Боль в плече и в ноге пришла не сразу — она пришла через две-три секунды, словно тело сначала должно было сообразить, что хозяин её снова требует. — Меч, — сказал он. Голос у него был хриплый, чужой — тот самый, с хрипотцой, которую сон ему вернул на несколько минут и потом снова забрал. — Меч у деда, — сказала Миям. — Внизу. Идём. Она протянула ему руку. Мар посмотрел на её руку. Тонкая, в саже, с разбитыми костяшками — Миям уже сегодня кому-то помогала, видимо, или что-то ломала, или что-то держала. Рука была настоящая. Эта рука была настоящая. Он взял её. В голове у него — где-то очень глубоко, под рёвом снаружи, под гарью, под только что вернувшейся болью — ещё стоял тот жёлтый глаз. Стоял и смотрел. Он встал. Лестница вниз была не та. Мар не помнил эту лестницу — он на ней не был. Вчера его несли, и носилки шли мимо лестницы по нижнему коридору, и он этот коридор тоже не видел, потому что был без сознания. Сейчас он шёл по чужому дому в первый раз и одновременно шёл в нём, как будто прожил здесь всю жизнь, потому что Миям шла впереди и тянула его за руку, и её рука была единственным, на чём он держался. Левая нога подгибалась на каждой второй ступени. Зашитая рана отозвалась раз, потом перестала отзываться — то ли тело привыкло, то ли уже не успевало. Ло стоял в большой комнате у стола. В шляпе. На столе лежал фальшион — тот самый, что Гао принёс. Рядом — кожаный пояс с ножнами, отдельно. Дед уже снял с меча ножны и положил их так, чтобы их можно было схватить одной рукой. На полу у двери Ло поставил два мешка — небольшие, плотно завязанные, и Мар, не глядя на них, понял, что в них. Дед собрал быстрее, чем за это время прошёл бой за стены. — Идти можешь? — спросил Ло, не оборачиваясь. — Иду. — Кровь у тебя на ноге. — Знаю. Ло обернулся. Посмотрел на него — коротко, оценивающе, тем самым взглядом, который Мар вчера у стойки даже не разглядел толком. Сейчас разглядел. Это был взгляд человека, который привык за полсекунды решать, на кого можно положиться сейчас, а на кого через час, и сколько именно. Ло на него положился сейчас. — Меч твой, — сказал Ло, кивая на стол. — Бери. Мар подошёл к столу. Миям отпустила его руку — он не сразу понял, что она отпустила, потому что ладонь у него ещё помнила её ладонь и помнила слишком отчётливо для того, что сейчас происходило. Он взял меч. Рукоять легла в руку правильно. Не как вчера — вчера рукоять легла легко, и тело само знало, что делать. Сейчас она легла тяжело. Тело знало, что делать, но тело сегодня не хотело это делать так, как вчера. Что-то в груди, под зашитым плечом, отозвалось низким сухим жжением. Не больно. Просто сказало: помни про меня. — Что снаружи? — спросил Мар. — Не знаю, — сказал Ло. — Я наверх не лазил. По звуку — много. Пехота прошла главную улицу минут десять назад. Сейчас работают по дворам. Где-то совсем близко, через два дома, не дальше, рухнула стена. Звук пришёл низкий, глухой — не дерева, а кирпича. Дом Ло вздрогнул. С потолочной балки посыпалась мелкая пыль. Дед стряхнул её со шляпы, не поднимая руки выше уровня плеча. — Куда мне? — спросил Мар. Ло помолчал секунду. Потом сказал: — Главная улица южнее. Там, где Машо. Туда они идут от заставы, если прорвались. Если идти туда — выйдешь им навстречу. — Иду туда. — Иди. — А вы? — Мы соберём, что можно, и пойдём к скалам. Северный обход, через колодец Аги. Знаешь? — Не знаю. — Не надо тебе знать. Мы пойдём, ты ищи Гао, капитана. Если найдёшь — встретимся у скал. Если не найдёшь — мы всё равно пойдём. Это было сказано ровно, без сантиментов, и в этом «всё равно пойдём» Мар услышал ту самую вещь, которую слышал в голосах командиров на северной дороге, когда говорили «выживет — выживет». Ло был старый солдат. У старых солдат «всё равно пойдём» не означало, что они не вернутся за тобой. Это означало, что они не остановятся ради тебя, и это правильно, и так должно быть. Мар кивнул. — Меч у тебя один? — спросил Ло. — Один. — Кинжал нужен? — Не нужен. — Точно? — Точно. Ло пожал плечами и больше не предлагал. Мар повернулся к двери. Сделал два шага — нога подломилась на втором, и он схватился за косяк. Миям шагнула к нему, но он поднял ладонь — не трогай. — Я в порядке. — Не в порядке, — сказала Миям. — Я в порядке для того, что нужно сейчас. Миям не ответила. Она смотрела на него, и Мар видел в её лице что-то новое — не то, что было вчера у стойки, и не то, что было сегодня наверху, когда она его будила. Что-то третье, чему он сейчас не успевал дать имя. — Имя, — сказал он вдруг. — Что? — Откуда ты знаешь моё имя? Миям посмотрела на деда. Дед смотрел на меч и не вмешивался. — Капитан вчера сказал, — сказала Миям. — Капитан со мной не говорил вчера. — Капитан сказал деду. Я слышала. Мар кивнул. Поправил рукоять в ладони. Открыл дверь. В дверь ударил жар. Не тот жар, который бывает летом или у плиты. Другой. Сухой, длинный, идущий ровной волной — так дышит горящий дом за два-три двора отсюда, когда у тебя ставни ещё не охватило, но воздух между домами уже горячий. Мар знал этот воздух. Он его знал не сегодня — он его знал когда-то очень давно, и тело само опустило плечи и наклонило голову на привычный градус. Лавка Ло выходила в тот переулок, который шёл с главной улицы к колодцу. Сейчас переулок был пустой — пустой, как бывают улицы, по которым только что прошли и не оставили никого. На мостовой лежали два тела. Одно мужское, одно женское. Мар не успел различить лиц. Со стороны главной шёл дым. Чёрный, густой. Не такой, как от обычного пожара, — Мар увидел его и сразу узнал. Это была пехота огневиков, идущая колонной с поджигателями впереди. Они шли с юга, от заставы. Гао, если жив, был за их спиной. Значит, идти надо в обход — мимо колодца, через северный край рынка и потом по верхней улице к южной заставе с тыла. Это было длиннее, но это работало. Мар обернулся в дверь. — Колодец Аги в какой стороне? — Туда, — Ло махнул рукой влево. — Хорошо. — Мар. — Что? — Не геройствуй, — сказал Ло. — Найди Гао и возвращайся. Геройство сегодня не работает. Мар посмотрел на него. — Знаю, — сказал он. И вышел.

***

Переулок к колодцу был длиной шагов в семьдесят. Мар их посчитал — не потому что хотел считать, а потому что считать было способом ставить ногу на следующий камень. Один. Два. Три. На двадцатом он понял, что левую ногу почти не чувствует ниже колена. Колодец Аги стоял посреди маленькой площади, на стыке трёх переулков. Над ним была деревянная крышка, разбитая когда-то и так и не починенная — щепки торчали по краям. Сейчас на крышке лежал человек. Лицом вниз, ноги свешивались с одной стороны, рука — с другой. Мар не подошёл проверить. Он видел по тому, как лежала рука, что проверять не нужно. На той стороне площади горел дом. Не сильно — пламя ещё шло по балконам и не добралось до перекрытий, — и из окна второго этажа кто-то кричал. Женский голос, длинный, ровный, без слов. Не зовущий. Просто идущий, как идёт пар из горячей кастрюли, пока её не снимут с огня. Мар постоял у колодца. Левая нога просила его не идти к дому. Он не пошёл. Это решение он принял за секунду, и эта секунда у него осталась в горле — ровно там, где сухо. Если бы он пошёл к дому, он не дошёл бы до Гао. Если бы он не дошёл до Гао, погибли бы все. Это была арифметика, и она была правильная, но горло про арифметику ничего не знало. Он повернул в правый переулок — тот, что выводил на северный край рынка. Рынок горел. Не весь — только ряды овощных лавок с восточной стороны, где соломенные навесы. Огонь шёл низко, по навесам, и от него летели в воздух кусочки соломы, как чёрные мотыльки. Мар прошёл мимо, прижавшись к стене с северной стороны. У стены лежала перевёрнутая корзина — луковицы рассыпались по мостовой, и Мар, проходя, наступил на одну. Она хрустнула под сапогом. Этот звук показался ему громче, чем гул пожара. За рынком начиналась верхняя улица. Здесь было хуже. По верхней улице, шагах в сорока перед ним, шла группа пехотинцев племени огня. Шесть человек в полном снаряжении, не уставшие — это был свежий отряд, только-только вошедший в город. Они шли неторопливо, держа строй, и работали по дворам — двое впереди, двое замыкали, двое в центре с факелами. Когда они проходили мимо двери, один из факельщиков заносил факел внутрь. Когда они проходили мимо окна, один из передних бросал внутрь что-то маленькое, и через секунду внутри становилось ярко. Они не торопились. Это было хуже всего. Они работали как люди, которые делали это уже много раз и для которых это было работой. Мар встал в нишу стены. Меч в правой руке. Левая прижата к зашитому плечу, потому что плечо начало пульсировать сильно — тело узнало, что сейчас придётся. Шесть. Он бы взял шестерых вчера. Сегодня шестерых не возьмёт. Он не успел додумать мысль до конца, потому что один из задних замыкающих остановился, повернул голову и посмотрел прямо в нишу. Мар вышел из ниши. Это было быстрее, чем решение. Тело само сделало шаг — потому что если бы он остался в нише, через две секунды в нишу прилетел бы факел, и через четыре секунды он бы горел. Шесть голов повернулись к нему одновременно. Шесть лиц — молодые, в обгоревшей копоти, с тем спокойным выражением, какое бывает у людей, чья работа уже наполовину сделана и которые знают, что осилят и вторую половину. Двое передних шагнули в стороны, освобождая центральный коридор. Один из факельщиков опустил факел ниже. Другой остался поднятым. Мар поднял меч. — Прорыв, — сказал один из них спокойно, не громко, без эмоции — просто отметка для своих. И они пошли. Шли они не толпой. Двое сразу разошлись по бокам, двое центральных стали разгоняться, факельщики остались сзади — стандартный охватывающий манёвр пехоты, отработанный на тренировке. Они уже знали, что Мар один. Мар сделал короткий шаг назад, упёр правую ногу в стену за собой, опустил меч и провёл свободной ладонью по лезвию. Вчера, когда он это делал, тело откликалось так, как падает камень под уклон — неудержимо, легко, само собой. Сегодня тело отозвалось как сырая печь: сначала тёплый комок где-то в груди, потом — медленно, через сопротивление, этот комок начал подниматься по горлу. Лезвие начало темнеть. Не быстро. Не равномерно. Чёрная плёнка пошла от рукояти к острию рывками, остановилась на середине, потом пошла дальше. Это будет хуже, чем вчера. Двое центральных были уже в десяти шагах. Один из них приподнял ладонь, чтобы метнуть струю огня. Мар увидел, как пальцы согнулись в знакомый жест. Тело Мара сделало то, что должно было. Меч пошёл вверх и наискось. Чёрная струя оторвалась от лезвия и ушла в сторону центрального — не широкой волной, как вчера, а узкой и кривой, как трещина в стекле. Она попала. Центральный успел поднять руку для своего удара, и его удар встретился с чёрной струёй на полпути. Огонь центрального исчез. Чёрная струя — нет. Она прошла насквозь и ударила центрального в грудь. Не широко, не в нагрудник целиком — а узко, в маленькую точку чуть выше сердца. Центральный рухнул на колени, потом упал лицом вперёд. И в это же мгновение Мара ударила цена. Не больно. Хуже. Внутри груди — там, где работали лёгкие, — словно кто-то сжал кулак. Не снаружи, а изнутри. Воздух пошёл из лёгких наружу, и обратно не пошёл. Мар попытался вдохнуть — не получилось. Он попытался ещё раз — получилось наполовину, и эту наполовину он закашлял через секунду густым чёрным. Кашель пришёл медленно и не остановился. Тёмная слюна тянулась с губы к плечу. Второй центральный был уже в трёх шагах. Мар увидел его краем мокрого глаза. Меч в правой руке — короткий тяжёлый клинок, занесённый над плечом для рубящего удара. Тело Мара сделало то, чего тело не должно было суметь. Не смертопламенем — фальшионом. Голым лезвием, без всякой магии. Он шагнул не назад, а навстречу — внутрь замаха, в ту узкую зону, куда не достигало острие, — и ударил снизу вверх, плечом в плечо противника, и одновременно вогнал гарду в челюсть. Челюсть хрустнула. Противник опрокинулся. Мар, не оборачиваясь, провернул фальшион в руке и опустил его обратно на упавшего, в шею, под кромку шлема. Тот перестал шевелиться. Двое боковых были уже у него по флангам. Мар не успевал. Левый боковой замахнулся факелом и одновременно протянул правую ладонь. Огонь пошёл с ладони — обычный, оранжевый, узкий. Мар успел подставить плоскость меча. Оранжевая струя ударилась в чёрную плёнку на лезвии и увязла — на секунду. На одну секунду она в неё вошла и не вышла с другой стороны. Этой секунды хватило, чтобы Мар провёл клинок вниз и наискось. Огонь его собственный — не вышел. Тело не дало. Лезвие просто прошло сквозь левого бокового по диагонали, через бок и через бедро. Боковой упал на колено. Не убит — ранен. Мар добил его коротким ударом в шею. И в это время правый боковой ударил его сзади. Не огнём — кулаком в перчатке с шипом. Удар пришёлся в спину, чуть ниже плечевой лопатки, по той самой стороне, где вчера он закрыл стрелу ладонью. Старая рана разошлась. Мар почувствовал, как из-под рубашки сразу пошло тёплое, и как вместе с тёплым из тела ушла какая-то часть силы — не как из ведра, а как из дырявого мешка, понемногу. Он развернулся. Правый боковой уже отступал на шаг — стандартная техника пехоты: ударил и отошёл, чтобы товарищи добили. Только товарищей у него больше не было. Двое в центре лежали, левый боковой лежал. Остались факельщики. Факельщики стояли поодаль. Оба. Они впервые посмотрели друг на друга. Мар увидел этот их взгляд и понял. Они побегут. Драться вместо пехоты они умели плохо, и они только что увидели, как пехота закончилась за двадцать секунд. Один из факельщиков уронил факел. Не специально — рука разжалась. Факел упал на мостовую и потух о камень. Они побежали в обратную сторону. Туда, откуда пришли. По верхней улице. Мар, опираясь левой рукой на стену, пошёл за ними. Это было глупо. Он знал, что это глупо. Он не мог их догнать — нога не позволяла, лёгкие не позволяли, спина уже текла. Они уходили туда, где была главная масса наступающих. Если он пойдёт за ними, он войдёт прямо в эту массу. Но он шёл. Тело шло само. Тело знало одну вещь, которую голова сейчас не успевала: те, кто видел его и убежал, должны не дойти. Иначе они расскажут. Иначе следующая группа придёт уже зная. Он сделал шесть или семь шагов, прежде чем понял, что у него непрерывно идёт чёрная слюна. И что меч в его руке весит вдвое больше, чем должен. И прежде чем понял, он обогнал — потому что ускорился без своего разрешения — правого бокового, того, что ударил его шипом и теперь, поняв, что один, тоже разворачивался бежать. Боковой увидел его периферийным зрением и в эту секунду открыл рот, чтобы закричать что-то своим — может быть, «он идёт», может быть, что-то ещё, — но Мар, не останавливаясь, провёл фальшионом сбоку, и звук остановился, не выйдя изо рта. Боковой упал. Мар прошёл дальше. Факельщики были шагах в двадцати. Они уже бежали в полную силу. Один из них обернулся через плечо — белое лицо, рот открытый, — и побежал ещё быстрее. Мар поднял свободную руку. Ладонь была пустая. Меча в ней не было — меч был в правой. Левая ладонь поднялась сама, потому что тело помнило, как это делалось вчера, и попыталось сделать сегодня. Из ладони ничего не вышло. Несколько секунд — ничего. Потом — тонкая, рваная струйка чёрного, которая дошла до бегущих и рассыпалась в воздухе, не долетев. Один из факельщиков почувствовал её спиной, споткнулся, но не упал. Они уходили. Мар опустил руку. Опёрся обоими ладонями о колени. Согнулся. Из горла пошёл тот самый кашель, который должен был выйти ещё минуту назад, и который тело наконец перестало сдерживать. Кашлял долго. Стоял согнутый, в чужой улице, между четырьмя телами. И сквозь этот кашель — далеко, очень далеко, может быть, у Машо, может быть, дальше, — он услышал голос. — …стойте! Машо, стой! Лиэ, бери его!.. Голос был мужской, знакомый. Аркес. Мар выпрямился. Слюна с подбородка потянулась длинной нитью, и он отёр её тыльной стороной ладони, не глядя, и сделал шаг туда, откуда шёл крик. И тогда из бокового переулка — того, что вёл к лавке Машо, — выбежал человек. Без шлема, в порванной форме капитана, с обнажённым мечом в одной руке и обугленным куском дерева в другой — этим куском он, видимо, только что отбил чей-то удар. Лицо у человека было закопчённое, со ссадиной на скуле и с тем выражением, какое бывает у людей, которые уже два часа не успевают думать. Человек увидел Мара и остановился. Мар увидел человека и не сразу узнал. Потом узнал. Капитан с южной заставы. Тот, что вчера велел его нести. — Ты живой, — сказал капитан. Сказал ровно, без вопроса, как ставят галочку в списке. — Живой, — сказал Мар. — Идти можешь? — Иду. — Тогда иди со мной. У Машо засели наши. Шестеро. Если успеем — выведем. Если нет — оттянем огневиков на нас, чтобы они выскочили. Мар кивнул. Не сразу понял, что Машо — это имя торговца у зелёного навеса, того самого, к которому он привёл повозку Аркеса вчера утром. Понял через секунду. — Аркес там? — спросил Мар. — Не знаю. Кричал кто-то. — Хорошо. Капитан развернулся и побежал — не быстро, но ровно. Мар пошёл за ним. Нога подламывалась через шаг. Спина текла. В горле было сухое чёрное. Он шёл. До зелёного навеса Машо было четыре переулка. Гао бежал ровно — не быстро, тем самым ровным шагом, каким бегают офицеры, привыкшие к тому, что человек рядом может выдержать только определённую скорость. Мар держался. Он не догонял и не отставал. На третьем переулке нога подвернулась на мокром камне — мокром не от воды, а от чего-то другого, — и Мар чуть не упал, но удержался плечом о стену. Гао оглянулся, не сбавляя. — Идёшь? — Иду. — Если упадёшь, я не подниму. — Знаю. Гао кивнул и побежал дальше. Это «не подниму» было сказано без жестокости и без сомнения — как факт, который Мар должен учитывать при принятии собственных решений. Мар учёл. На четвёртом переулке начало пахнуть. Не дымом — дымом уже пахло везде, к дыму он привык за полчаса. Тут было другое. Густой, мясной запах, который бывает только в одной ситуации. Мар знал этот запах с северной дороги, с трёх или четырёх засад, и знал, что после такого запаха обычно идут ещё запахи, которые тело не успевает обозначить и которые остаются в голове как ощущения, а не как информация. Они вышли на торговую улицу. Торговая улица не была. То есть улица была — мостовая, лавки, навесы, всё на своих местах. Но это уже не было улицей. Это было местом, на котором улица недавно была. Половина лавок горела или дотлевала. Зелёный навес Машо был сорван и лежал поперёк мостовой комом. Под ним что-то торчало — Мар не сразу разобрал. У входа в лавку — у того самого крыльца, на которое вчера Машо положил тряпку и побежал навстречу Аркесу, — лежало тело. Мар замедлил шаг. Гао уже был у тела. Он опустился на одно колено, посмотрел и, не вставая, обернулся к Мару: — Это не Машо. — Я знаю, — сказал Мар. Гао посмотрел на него. — Знаешь? — Знаю. Мар подошёл. Опустился рядом. Аркес лежал на спине. Рубаха на груди была разорвана и обуглена в одном месте, прямо под грудиной — там, куда вошла струя. Лицо было чистое, только одна тонкая сажистая полоса по щеке, как от прикосновения. Рот приоткрыт. Глаза тоже — смотрели вверх, в небо, ровно. Никакого ужаса в них не было. Никакого вообще выражения. Аркес выглядел удивлённым. Не больше. Мар протянул руку и закрыл ему глаза. Двумя пальцами, привычным движением. Пальцы не дрожали — он удивился, что не дрожали. — Ты его знал? — спросил Гао. — Я его привёл сюда вчера. Гао помолчал. — Понимаю. Это «понимаю» он сказал тем же ровным тоном, каким сказал «не подниму» — без сантиментов. Но Мар поднял на него взгляд и увидел, что Гао на одну секунду закрыл глаза. На одну. Из-под зелёного навеса послышался слабый звук. Не крик. Не стон. Что-то вроде вдоха, который не дошёл до полного. Мар и Гао одновременно повернули головы. — Там кто-то, — сказал Гао. — Иду. Мар поднялся. Сделал три шага к навесу. Зелёный брезент лежал кучей, и из-под кучи торчала рука. Рука была живая — пальцы шевелились медленно, словно собираясь во что-то. Мар наклонился и потянул за край брезента. Брезент был тяжёлый, со сломанной шестом внутри, и сдвинулся неохотно. Мар потянул второй раз. Брезент сошёл наполовину. Под ним была Лиэ. Она лежала на боку, прижимая к себе кого-то. Кто-то был в её руках — небольшой, не двигающийся. Мар не сразу разобрал, кто это. Потом разобрал — это был Машо. Лиэ держала его так, как держат ребёнка, которого уронили и который ушибся, — поджав под себя свою руку, чтобы под его голову, и накрыв его собой со всех сторон. Машо не дышал. Мар сразу это увидел. У Машо в виске была вмятина — глубокая, неаккуратная, размером с кулак. Кто-то ударил его сбоку чем-то тяжёлым, и удар пришёлся именно в висок, и Машо умер от этого удара, видимо, мгновенно. Лиэ продолжала его держать, потому что Лиэ ещё не успела это понять, или поняла и не разрешила себе. Она подняла на него взгляд. В её глазах не было того выключенного, что было в глазах Аркеса. В её глазах было слишком много всего — и она пыталась всё это удержать одновременно, и оно у неё уходило. — Он не дышит, — сказала Лиэ. — Я его слушала. Он не дышит. — Я знаю. — Он недолго. — Я знаю. — Он только что говорил. Он говорил, что петух… что петух у нас был старый. Что петуха было пора. — Я знаю, Лиэ. Я знаю. Гао подошёл сзади. Опустился на колено рядом с Маром. Посмотрел на Машо. Не сказал ничего. Потом протянул руку и положил ладонь Лиэ на плечо — на то плечо, которое было не под Машо, а сверху. — Лиэ, — сказал Гао. — Нам надо идти. В лавке остальные? Лиэ моргнула. Где-то очень глубоко в ней включилось то, что у людей включается за секунду до того, как они перестают быть собой, — и это что-то заставило её ответить: — Трое. В подвале. — Кто? — Юк. Стэро. Девочка соседская, не помню, как зовут. — Хорошо. Можешь идти? — Я не оставлю его. — Лиэ. — Я не оставлю его, капитан. Гао помолчал. — Хорошо, — сказал он. — Тогда мы за остальными. Жди здесь. Не вставай. Лиэ кивнула. Сжала руки на Машо плотнее. Мар увидел, как у неё на запястье под рукавом дёрнулась маленькая мышца — она держала его всеми силами тела, и сил уходило больше, чем она получала из воздуха. Гао поднялся. Мар поднялся за ним. Они зашли в лавку. Внутри было темно — окно было заколочено или выбито снаружи, дверной проём дымился. На полу — стекло, посуда, мука из разорванного мешка, белая пыль в воздухе. У прилавка лежал ещё один человек — Мар не успел разобрать кто: мужчина в фартуке. Лежал лицом вниз, не дышал. — Подпол, — сказал Гао тихо. Подпол был под лавкой, вход — за прилавком, тяжёлый деревянный люк. Они подняли. Из тёмной ямы пахнуло страхом и мочой — кто-то внизу не выдержал. — Юк, — сказал Гао вниз. — Это капитан Гао. Поднимайтесь. В подполе сначала ничего не двигалось. Потом — медленно — пошло движение. Сначала поднялся мальчик лет четырнадцати — Юк, видимо, — с лицом, серым от пыли. За ним пожилой мужчина — Стэро, седой, в рубахе и без сапог, видимо, бежал сюда сразу. За Стэро — маленькая девочка лет восьми, с косичкой, с куклой в руке. Куклу она держала крепко, как Лиэ держала Машо. — Все, кто там был? — спросил Гао. — Все, — сказал Стэро. Голос у него был ровный, чуть с присвистом. — Хозяйка не пошла. Сказала, не оставит. — Я её видел, — сказал Гао. Юк выбрался первым. Дальше — девочка, которую Мар взял под мышки и поднял из подпола одной рукой, потому что левая уже не работала. Девочка не пикнула. Стэро поднялся сам, медленно, держась за край. — Идём, — сказал Гао. — Быстро. Юк, бери девочку за руку. Стэро, держись со мной. Они вышли из лавки. На улице — Мар увидел это, выходя последним — Лиэ уже подняла голову от тела Машо. Она смотрела куда-то мимо лавки, в сторону, откуда они пришли. — Капитан, — сказала она. Мар обернулся туда же. По торговой улице, шагах в семидесяти, шёл новый отряд. Не шестеро — десять. С двумя огневиками впереди, не факельщиками. Магами. — Ходу, — сказал Гао. Юк уже бежал, таща девочку за руку. Стэро — за ним, припадая. Гао замыкал. Мар не побежал. Он повернулся к Лиэ. — Лиэ. Вставай. — Я не оставлю его. — Лиэ. — Я не оставлю его, Мар. Это был первый раз, когда она назвала его по имени. Мар на секунду споткнулся об это в собственной голове — она знала его имя, конечно, она знала: дед сказал, Миям сказала, имя уже шло по городу со вчерашнего вечера. Это всё равно остановило его на секунду. — Лиэ, — сказал он тише. — Я его не оставлю на улице. Слышишь? Я его не оставлю. Я вернусь. Но сейчас тебе надо идти. — Ты его не знаешь. — Знаю. Я был у вас вчера утром. Она посмотрела на него. — Возьми его, — сказала она. — Под брезент. Закрой его. Чтобы я знала. — Возьму. Мар наклонился. Брезент был рядом — тот самый, комом. Он накинул его на Машо, аккуратно, расправив у головы и у ног, чтобы тело было полностью укрыто. Уголок Лиэ сама подоткнула под Машо плечом, словно поправляла одеяло у спящего. — Идём, — сказал Мар. Она поднялась. Не сразу — ноги её сначала не послушались, и она оперлась рукой о брезент, и под брезентом её рука легла на грудь Машо. Полсекунды. Потом она встала. Они пошли. Мар поддерживал её под локоть. Лиэ шла, не оборачиваясь. За их спиной, на торговой улице, отряд огневиков уже был в пятидесяти шагах, и Мар услышал, как один из магов что-то крикнул своим — короткое, отрывистое. Они побежали. Бежать Лиэ не могла. Мар держал её. Гао ждал их у поворота — с Юком, Стэро и девочкой за углом, — и когда Мар с Лиэ доковыляли до угла, Гао схватил Лиэ под другой локоть, и они вдвоём с Маром потащили её на верхнюю улицу. — Левый переулок, — выдохнул Гао. — Колодец Аги. Ло пошёл оттуда. — Знаю. Они свернули. Огневики за углом ещё не успели — Мар услышал, как мимо угла прошла струя огня, ударила в стену и осыпалась. В левом переулке было пусто. Они бежали. Мар чувствовал, как из ноги уже не идёт ровное, а идёт рывками, и как левая рука вообще перестала быть рукой, а стала длинным мокрым предметом, который надо нести. Чёрная слюна вернулась — он сплюнул на бегу, не останавливаясь. — Сколько ещё? — спросил он. — Два переулка. — Хорошо. Они добежали до угла. Гао остановил их там — поднял ладонь, прижал к стене, посмотрел из-за угла на следующий переулок. Постоял три секунды. Опустил руку. — Чисто. Они свернули. И вышли на площадь с колодцем. Мар, увидев колодец, остановился на полшага — у колодца ещё лежал тот же человек, что и полчаса назад, на той же разбитой крышке, в той же позе. Это была странная неподвижность среди всего, что двигалось. Мар прошёл мимо, не глядя. Они дошли до северного выхода с площади. Гао снова поднял руку. Снова посмотрел. — Здесь стоят. — Сколько? — Двое. У ворот. — Ворот? — Старые северные ворота, — сказал Гао. — Не работают давно, но проход есть. Если двое — пройдём. Мар кивнул. — Я первым. — Ты сейчас не первым. — Гао. — Я сам. Это было сказано тоном, в котором не было обсуждения. Мар кивнул второй раз. Гао вынул меч, повернул голову к Юку: — Юк, держи девочку. Стэро, Лиэ — за мной шагов пять. Мар, замыкающий. Если что — прорываешься со всеми вперёд, я остаюсь. — Гао. — Это приказ. Мар не успел возразить. Гао уже шёл. Капитан южной заставы шёл к северным воротам Шатиха один.

***

Гао дошёл до ворот шагов за двадцать. Мар, стоя за углом с Лиэ под плечом, видел только спину капитана — широкую, в порванной форме, с тёмным пятном между лопатками, которое уже не было сажей. Кровь шла оттуда давно, со времени какой-то более ранней схватки, может быть, ещё на заставе. Гао с ней шёл четыре часа, и она никуда не делась, и сейчас под нижним краем нагрудника эта кровь начала собираться каплями. Двое огневиков у ворот стояли спиной к городу — они смотрели наружу, ждали, не пойдёт ли кто-то отсюда. Гао подошёл к ним сзади. Гао дошёл до ближнего огневика, поднял меч из нижней стойки и ударил наискось — снизу вверх, в незащищённую зону под подмышкой. Огневик упал, не успев обернуться. Второй обернулся, открыл рот — Мар увидел из угла, что тот успел поднять ладонь, и из ладони пошла струя, — но Гао уже шагнул в сторону, и струя ушла мимо в стену. Меч капитана прошёл через горло второго огневика чисто, без сопротивления. Двое упали почти одновременно, на расстоянии в полшага. Гао стоял над ними секунду. Опустил меч. Потом поднял голову и посмотрел в проём северных ворот. Снаружи — Мар видел через ворота из своего угла — была пустая дорога и каменная осыпь. Никого. — Идём, — сказал Гао громко. Мар повёл Лиэ. Юк потянул девочку. Стэро шёл сам, припадая, но шёл. Они прошли через ворота. Мар, проходя, посмотрел на лежащих огневиков сверху. Двое молодых, не старше двадцати. Один с открытыми глазами, удивлённый, как Аркес. Другой — лицом вниз, и видно было только тёмные волосы и серьгу в ухе. — Скалы там, — Гао показал рукой на северо-запад, не оборачиваясь. — Час хода. По осыпи и потом через буераки. Идти можете? — Можем, — сказал Стэро за всех. Они пошли.

***

За городскими стенами дорога была другая. Непомощёная — утоптанная, в мелких камнях, с обочинами, заросшими сухой травой. С этой стороны от Шатиха никто не ездил последние годы — северные ворота давно не использовали, новая дорога шла с восточной стороны. Здесь было тихо. Тихо было странно. Мар шёл и слышал, как у него в ушах ещё стоит шум — гул пожара, крики, удары, — но сам по себе воздух вокруг был пустой. Птицы не пели. Шагов, кроме их собственных, не было. За спиной, в городе, ещё гудело, но это гудение становилось всё тише по мере того, как они отходили. Через полчаса Шатих был уже за поворотом скал, и его не было видно. Только дым. Дым стоял двумя столбами в небе — один потоньше, со стороны южной заставы, и один потолще, со стороны торговой улицы. Столбы поднимались высоко и расходились на ветру в плоские шапки. Это было видно, наверное, за пятьдесят километров. Никто не оборачивался. Это было правило, которое не нужно было устанавливать. Они просто шли вперёд, и каждый из них знал, что если оборачиваться, идти не получится. Лиэ под рукой Мара ни разу не повернула голову. Юк тоже. Девочка повернула один раз — самостоятельно, без разрешения, — посмотрела назад и снова стала смотреть вперёд. Никто ей ничего не сказал. Мар чувствовал, как у него под одеждой высыхает кровь. На спине — там, где разошлась старая рана, — корка уже встала. Нога шла. Лёгкие шли. Сейчас, на ровном, тело справлялось. Каждый раз, как он сплёвывал, чёрного в слюне становилось чуть меньше. Через час перед ними открылась скальная осыпь. Большие серые валуны, расколотые временем и водой, лежали грудой у подножия скалы. Между ними — узкие проходы, через которые можно было идти только по одному. Гао остановился у первого валуна. — По одному, — сказал он. — Стэро первый. Потом Юк с девочкой. Потом Лиэ. Я замыкающий. — Я замыкающий, — сказал Мар. — Ты с Лиэ. — Гао. — С Лиэ. Я замыкающий. Мар посмотрел на него. У Гао на спине, под краем нагрудника, теперь уже не пятно, а полоса. Тёмная, влажная. Капитан стоял ровно, но Мар видел, что одно плечо у него чуть ниже другого, и что меч он держит не той рукой, которой держал утром. — Гао, — сказал Мар. — Дальше пройдёшь — встретишь Ло, — сказал Гао спокойно. — Он у первой расщелины, если дошёл. Если не дошёл — ждите там. Я подойду. — Ты ранен. — Я знаю, что я ранен. — Гао. — Иди. Мар постоял ещё секунду. Потом кивнул. Они пошли по одному, как сказал Гао. Стэро впереди, дальше Юк с девочкой, дальше Лиэ — Мар её отпустил, потому что в узком проходе невозможно было идти вдвоём. Лиэ шла сама, медленно, держась за камни. Мар шёл за ней. Гао — последним, шагах в десяти позади. Через осыпь прошли минут за двадцать. С той стороны открылась расщелина — длинная, узкая, ведущая в скалы. У входа в расщелину был большой плоский камень. На камне сидел Ло. В шляпе. Шляпа была сдвинута на затылок, и Ло держал на коленях короткий тёсаный посох — обструганный край палки, которую он, видимо, подобрал по дороге. У ног Ло сидела Миям. Она вскочила, когда увидела их, и Мар увидел, что у неё на щеке свежая ссадина, поверх той, которая была утром, — значит, и им досталось по дороге. Никто не побежал навстречу. Все только остановились. Ло поднялся с камня. Не быстро, как старый человек. Посмотрел на пришедших — пересчитал их, Мар увидел, как у деда дрогнули губы при счёте, — и остановил взгляд на Гао, который шёл последним и шёл уже плохо. — Капитан, — сказал Ло. — Ло. — Сядь. — Не сейчас. — Сядь, я сказал. Это было сказано тем же тоном, что вчера в доме — спокойно, без нажима, как говорят с собственной семьёй. Гао постоял секунду и сел. На тот же камень, с которого только что встал Ло. Миям подошла к нему сзади. Подняла край нагрудника — Гао поморщился, но не остановил её. Под нагрудником рубаха была вся тёмная. — Дед… — Вижу, доча. Ло опустился на колено рядом с капитаном. Не быстро — суставы у него хрустнули, и он сам поморщился громче, чем поморщился Гао. Залез в один из мешков, которые лежали у камня, достал чистое полотно, моток нити и маленькую бутыль. Бутыль он открыл и сунул капитану под нос — Гао дёрнулся. — Жжёт, я знаю, — сказал Ло. — Зато не загниёт. — Делай. Ло начал делать. Мар стоял в полушаге, не зная, куда девать руки. Меч он уже опустил, но рукоять держал — почему-то не получалось разжать пальцы. Левая рука всё ещё висела плохо. — Мар, — сказала Миям тихо, подойдя к нему. — Да? — Сядь. — Я постою. — Мар. — Я постою, Миям. Это было сказано без злости, просто как факт. Если он сядет, он не встанет. Сейчас тело ещё держало его на ногах, потому что было привычно. Если он сядет — что-то внутри переключится, и встать снова будет другая работа. Миям больше не настаивала. Только тронула его за рукав — раз, коротко, — и отошла. Ло работал над Гао минут пятнадцать. Зашил рану — вернее, несколько ран, по тому, как менял нить, — и наложил повязку. Гао не сказал ни слова за всё время. Только дышал ровно, чуть сквозь зубы. — Готово, — сказал Ло. — Не двигайся резко. Если будешь двигаться резко — повторится. — Не буду. Ло поднялся. Шляпу поправил. — Идём дальше, — сказал он. — До темноты надо пройти ещё с километр. Там есть ниша в скале, я её знаю. Будем ночевать. Они пошли. Ло впереди, с посохом. За ним Стэро. За Стэро Юк с девочкой. За ними Миям с Лиэ — Миям сама подошла к Лиэ и взяла её за руку, и Лиэ позволила. За ними Мар. За Маром Гао, замыкающий, потому что Гао сказал «я замыкающий», и никто с ним не спорил. Километр прошли за полтора часа. Темнело уже, когда они дошли до ниши. Ниша была в скале — каменный карман, куда не задувало с подветренной стороны. Внутри было сухо. Ло отстегнул от пояса огниво — Мар увидел, как у деда задрожали пальцы в первый раз за весь день, когда он не сразу с первого раза высек искру, — и развёл маленький костёр у входа. Костёр был маленький намеренно. Большой костёр в темноте было бы видно издалека. Они сели вокруг. Стэро привалился к стене и закрыл глаза. Юк держал девочку за руку, и девочка уснула, не дойдя до еды. Лиэ сидела у самой стены, лицом к выходу, и смотрела в темноту. Миям сидела рядом с ней — не вплотную, на расстоянии в локоть, — и не говорила ничего. Гао сидел напротив костра, лицом к огню, и Мар видел, что в свете огня лицо капитана было серое, не как у живого человека. Ло достал из мешка что-то — Мар не сразу разобрал. Хлеб. Полбуханки, разломил на части, передал по кругу. Каждый взял свою долю. Девочка не взяла, потому что спала. Лиэ взяла, подержала в руке, не съела. Миям отломила от своей доли половину и положила Лиэ в свободную ладонь. Мар свою долю съел. Не потому что был голоден — он не был, тело сейчас не понимало, что такое голод, — а потому что увидел, как Ло его разделил, и понял, что это считается. Что не съесть — обидеть. Хлеб был сухой. Прошёл с трудом. Никто долго не говорил. Костёр потрескивал. За пределами ниши была настоящая темнота — горная, плотная, без луны. Где-то далеко — гораздо дальше, чем должен был быть Шатих, — Мар увидел оранжевое свечение над горизонтом. Город ещё горел. Гао заговорил первым. — Ло. — Что, капитан? — Куда идём дальше? Ло помолчал. — На север, — сказал он. — Не сразу. Сначала через перевал, потом по нижней дороге. До Тэбу. — Тэбу далеко. — Далеко. Дней семь, если хорошим ходом. — Если плохим? — Если плохим — не дойдём. Гао кивнул. — Хорошо, — сказал он. И больше ничего. Мар сидел чуть в стороне от костра — не потому что не хотел тепла, а потому что свет на лицо ему сейчас был не нужен. Он смотрел на огонь, и огонь у него вызывал двойное чувство, которое он не разрешал себе разглядывать. С одной стороны — это было тепло, и тепло сейчас было тем, что держало их живыми. С другой — Шатих сейчас горел тем же самым огнём. Он перевёл взгляд от костра на свою левую ладонь. Ладонь лежала на колене. Серая, в саже, с подсохшей кровью между пальцами. Старые шрамы под сажей не было видно, но Мар их чувствовал — то лёгкое, тонкое подёргивание под кожей, которое появлялось у него всегда, когда он много магичил за день. Он повернул ладонь вверх. Подумал — попробовать. Не для дела. Просто чтобы знать, осталось ли. Поднёс ладонь к коленям, как поднимают пиалу к лицу. Сосредоточился — не на колене, а где-то ниже груди, в той точке, которая была им. Та, что вчера в ущелье отзывалась широкой волной. Сегодня там не отозвалось ничего. Не дёрнулось, не зашевелилось. Тихо. Как будто этой точки у него больше не было. Мар закрыл ладонь. — Не сегодня, — сказал он себе тихо. — Что? — спросила Миям с другой стороны костра. — Ничего. Сам с собой. Она ничего не ответила. Опустила голову обратно к Лиэ, которая, кажется, наконец, ела свой хлеб. Очень медленно. По крошке. Мар закрыл глаза. Не для того, чтобы спать. Просто чтобы не смотреть на огонь, и не на Гао, и не на Лиэ. В темноте под веками сразу же — он этого ждал, и поэтому не вздрогнул — открылся жёлтый глаз. Один. Вертикальный зрачок. Тот же, что утром. Глаз посмотрел. И моргнул. Мар открыл глаза обратно. Костёр был. Все были на месте. Лиэ ела хлеб. Миям подняла голову, посмотрела на Мара через огонь, ничего не сказала. Где-то очень далеко, у горизонта, оранжевое свечение Шатиха было всё то же.