1. Цапля выходит из камышей

      У самурая нет цели, есть только путь. И здесь важное условие — не споткнуться, подойдя к самому краю обрыва, в котором чернеет сама мгла. Как только в глубь летит первый ком земли — ты проиграл, ибо следом отправится всё твоё тело.       Иногда это контролировать невозможно. Так происходит... Случайно? Пускай так, потому что именно случаи держать в единой узде — себе во вред. Они, как духи сикигами, непослушные и своевольные, могут куражиться и обманывать. Выжил, не рухнув в объятия смерти с огромной высоты, — повезло. Или, как говорят японцы, 勝負は時の運 (сё:бу ва токи но ун) — «удача зависит от воли случая».       Милолика Третьякова в такую чушь никогда не верила. Нужно, чтобы крыша знатно поехала, чтобы она сказала, что есть над нами нечто мощное, первобытное, предопределяющее всю нашу жизнь. Человек, которого сбила машина, виноват в том, что перешёл дорогу в неположенном месте, а ещё он виноват в природных катастрофах, войнах и кризисах, потому он любит поглощать и ничего не давать взамен. Никакая судьба за него не предрешена— он сам пожинает плоды им же посеянного.       В общем, фаталистом Милолика не была и игнорировала любые совпадения, происходившие в последнее время слишком часто. Девушка не могла жаловаться на жизнь — прима-балерина Большого театра с невероятным репертуаром и большим количеством скорых премьер выстраивала свой быт кирпичик за кирпичиком. Прикованная с раннего детства к станку, она работала над своим телом, словно не нежная нимфа, а самый настоящий умелый архитектор, ваяющий из жёсткого камня изящную статую. У неё было всё: поклонники, любимая работа, которая навеки связывала её с великим искусством, молодость (ведь Милолике было только двадцать три) и любимый муж.       Муж, который решил, что изменить ей в их двухлетнюю годовщину, будет самым замечательным подарком.       Но всё это, конечно, никаким знаком свыше не было. Ведь если бы на то была судьба, то её бы хоть немножко предупредили заранее, как-то пихнули бы под дых, оставили бы чужую помаду на стеклянной полке в ванной, залегли бы коварным подтекстом в переписках. Увы, ничего из этого беды не предвещало. Милолика просто вернулась домой раньше обыкновенного, потому что отменилась репетиция, просто провернула ключ в замочной скважине, просто разулась и просто услышала стоны в спальне. Ей даже стало противно не от того, что ей изменили, а от того, что не постарались это прелюбодеяние скрыть. Не было изюминке в этом событии, не было шарма и огня.       Она что, не такая уж и роковая женщина, что ей изменяют так скучно? Видимо. К столь юным годам в ней и женщина взрасти-то не успела. И Милолика оставалась миниатюрной красавицей, которую спокойно можно было бы принять за школьницу. Только когда она подводила большие голубые глаза чёрным карандашом, а пухлые губы украшала блёстками, то ещё хоть как-то могла сойти за женщину, а не за девочку. Худенькая, подтянутая, кружащаяся на сцене, как пушинка, Милолика не думала, что ей хватит смелости тогда схватить соперницу за волосы и выдворить её из квартиры прямиком на лестничную площадку, где противно пахло сигаретами.       А теперь она, и сама, знаете ли, не от хорошей жизни, покуривая, ждала, когда такси довезёт её до съёмочного павильона. Менеджер Милолики считала, что ей давно пора выйти в свет и заявить о себе как о личности. Балерина всегда отказывалась от интервью, отклоняла все приглашения от журналов и телешоу, не ходила на светские мероприятия и всегда посещала различные выставки и спектакли тайно. В этот раз что-то неведомое вытащило её из дома, что-то, что Третьякова могла сама впервые уверенно назвать судьбой.       Всё началось довольно сумбурно — Милолика проколола палец. Мизинец. Захотела как обычно самостоятельно подготовить пуанты. Предыдущая пара давно была списана со счетов, а новенькая пылилась в коробке. Белоснежные, с атласными лентами, специально пошитые к премьере «Лебединого Озера», они так здорово хрустели, когда балерина разминала стельки и обрезала ненужные края, когда прошивала резинки, когда стучала по «стакану» молотком. Потом заторопилась — позвонили из редакции «Битвы Экстрасенсов», попросили приехать пораньше и предлагали нанять автомобиль. Пока Милолика выверяла график и раздумывала, что же ей сделать с вечерней репетицией, иголка выскочила из руки. Девушка полезла под стол, заваленный кистями для макияжа и косметикой, потянулась за иглой, поблёскивавшей среди длинных ворсинок ковра.       И пропырнула мизинец.       — Вас встретят у входа. — Донеслось из трубки, и Милолика, прикладывая палец кровоточащей раной к губам, только промычала некое подобие согласия.       После долгих сборов она уже и забыла про это, словно никогда в жизни острие иглы не входило глубоко ей под кожу. Подумаешь! Она ведь немаленькая. Это маленькие думают о такой ерунде, потому что ничего другого в голову не идёт.       Дождь барабанил тяжёлыми каплями по стеклу, хватался за локоны, выбивавшиеся из собранного пучка. Милолика бросила недокуренную сигарету в окно и закрыла его. По рту заметалась мятная карамелька, стуча о ряды зубов. И что о ней скажут? А что она скажет в ответ? «Мне изменил муж пару дней назад, но сегодня вечером он будет моим Зигфридом, от взгляда которого я буду притворно таять».       Она не верила в экстрасенсов, магов и колдунов. Ни одна чистка не давала результата, и её уныние никуда не уходило. Оно словно множилось от каждой зажжённой свечи, поставленной на привлечение любви, от каждого расклада Таро, в котором выпадала Девятка Пентаклей и Императрица, сулившие ей удачу в делах и финансовое благополучие, от каждого подбрасывания шара предсказаний. Ей заговаривали зубы, утверждая, что завистницы наслали порчу, крадник и венец безбрачия, что мужа вообще-то приворожили, а им в отношения кинули рассорку и остуду. И Милолика, грустно посмеиваясь, уже сама стала в это верить. Может, не всерьёз, только вот именно это всё в совокупности могло объяснить, отчего на душе было так тоскливо.       Впрочем, её действительно встретили. С зонтом вышла высокая рыжеволосая девушка и извиняющимся тоном поприветствовала балерину. Причину, по которой съёмки перенесли на раннее время, озвучивать не стали, Милолика особо в этом заинтересована не была. Это новый опыт, который она пообещала прожить. Прессе давно было любопытно, чем живёт самая непубличная прима Большого театра.       — Подскажите, пожалуйста, какие темы лучше не транслировать? — Милолика, погружённая в свои мысли, не сразу поняла, что обращаются именно к ней. Она как-то измученно улыбнулась, поднимая голову. Её усадили в бархатное кресло, и девушка по привычке заняла самый краешек, не позволив себе закинуть ногу на ногу.       — Я не верю ни в чьи сверхъестественные способности, но, если меня найдут, чем удивить, мы согласуем остальное позже. — Милолика улыбнулась, сплетая пальцы, тонкие и длинные.              Вот сейчас включатся камеры, загорятся софиты, о ней будут много говорить. Но что именно? Так просто о ней информации не найти. Нельзя выудить что-то из нарезок интервью или взять из блога. Её социальные сети не отличаются активностью публикаций. Менеджер старается распространять как можно больше фотографий, сделанных в студии, снимает Милолику на репетициях, но та слишком закрыта. В первую очередь она служит сцене. Она источает свет, который идёт прямо из её души, она дарит его искусству, каждому такту мелодии, каждому грациозному движению.       Андрею такая жена была не нужна. Зачем ему полная его копия? Он так же работал на износ на репетициях, так же отдавал себя публике, взлетая в гран темпле пассе. Занятые в разных спектаклях, они проводили время по отдельности, не считая нужным даже узнать, как дела друг у друга. Но Милолика никогда не жалела о том, что вышла замуж именно за этого человека, она правда его любила. От этого чувства, пламенного и искреннего, становилось только хуже. Теперь Андрей жил в другой квартире. Заявление на развод было подано ими в понедельник, и Милолика очень надеялась, что его рассмотрят как можно быстрее. На место мужа пришли сигареты, антидепрессанты, алкоголь. Балерина разрушала себя, словно приходилось танцевать на ножах. Неужели именно это о ней расскажут сегодня? Неужели этот позор будет знать каждый, кто включит телевизор в полседьмого вечером?       Жуть какая.       — Камера. Мотор! — Оператор занял стойку впереди балерины, подсняли заодно и вход в павильон, занавешенный тяжёлыми гардинами, — начали!       Время потянулось, словно минуты забыли, что умеют бежать. Но Милолике впервые стало интересно. За полчаса до начала успели снять вступление, в котором рассказали о самой балерине, о её пути на сцену и попросили не выкладывать ничего в блог до анонса на телеканале.       Первой к испытанию приступила статная женщина, невысокая, коренастая. Непроницаемая маска делала её круглое лицо в обрамлении пышной копны русых волос забавным. Она покатала между ладонями крупный перстень и выставила его вперёд, перенося вес тела с одной ноги на другую. Милолика проследила за её действиями, приподняв тонкие брови. Кажется, колдунью зовут Лариса Шеина, если она правильно услышала, как её объявляли.       — Энергетика идёт женская. Причём там девочка молоденькая, лет пятнадцать, не больше, — Лариса водила перстнем из стороны в сторону, словно вместо камня у него был человеческий глаз. — Вижу я дорогу тёмную, как будто пришлось разок свои принципы проглотить и делать то, что не хочется.       Милолика неслышно ухмыльнулась. Отчасти колдунья была права. На вид девушка казалась младше, да и временами ей приходится забывать о своих желаниях, но… Разве так не у всех?       — Что-то людей вокруг неё много. Может, работает в магазине? Прямо толпа народа, очереди целые…       Может быть, очереди и были. На премьеры скупали места за несколько недель вперёд. Милолика пожала плечами. Ничего конкретного её не поразило. А когда Лариса сняла маску и, прищурившись, оглядела балерину с ног до головы, то та её и вовсе не узнала. Сказала, что на Третьяковой лежит родовое проклятие, наложенное соперницей прабабушки, и что его необходимо срочно снимать при личной консультации. Милолика дала слово, что наведутся к Шеиной за советом и спасением, и, посмеявшись, стала ждать следующего экстрасенса.       Их было много, имена Милолика даже перестала запоминать. Один пророчил ей открытие успешного бизнеса, другой назвал девушкой лёгкого поведения, сославшись на африканских духов и их тягу к женской красоте. Женщины обещали наслать на бывшего порчу, Полина Книна предложила сжечь его фотографию, а Анна Вартюхова, накрутив одну чёрную свечу поверх другой, дала слово, что теперь у него появятся проблемы с мужским здоровьем. В целом, многие говорили правду, и Милолика, развеселившись, подумала, что просто сошла с ума вместе с ними. Это сумасшествие подтвердилось, когда Артём Бесов назвал Милолику ведьмой и предрёк ей скорое вступление на путь тьмы. И к её удивлению, он узнала в ней приму Большого театра.       — У Вас, кстати, по судьбе переезд должен быть, — сказал Артём, глядя ей в глаза, но Милолика только махнула рукой. — Нет, вот Вы зря так, ждите предложение по работе новое.       — Не поверите, они каждый день поступают. — Милолика скрестила на груди руки и отвела взгляд в сторону. Это было неудивительно, за время, проведённое в студии, наверняка её менеджер получила десяток приглашений на какой-нибудь показ, съёмку ювелирных украшений или нижнего белья. Куда только ни звали…       — Нет, это предложение будет особенным. — Бесов больше ни о чём говорить не стал, и тогда Милолика решила спросить сама.       — Мне в последнее время сложно живётся. Мысли… Не дают покоя, в общем-то… — Она горько усмехнулась. — Может, что-то посоветуете?       Мужчина снял с левой руки браслет, собранный из круглых чёрных камней.       — Это подарок, морион. Должен впитать весь негатив. Когда порвётся, не переживайте, это будет значить, что со своей задачей он справился.       Милолика приняла браслет без всякой опаски. Если и на нём лежала какая-нибудь порча, то пусть о ней расскажет следующий практик. Девушка вернулась в кресло, обменявшись парой слов с редакцией «Битвы». Пока выпуск получался насыщенным.       Варвара Петрович, наверное, была единственной, кого балерина даже в каком-то смысле была рада видеть. Карельская шаманка, выслушав всё, что ей передал бес-помощник, назвала Милолику птичкой, заключённой в золотую клетку, с поломанными ножками, с разорённым гнездом. Она угадала, что девушка ранила утром «крылышко» и что в детстве часто жила за границей. Это было правдой. Варвара также увидела смерть матери Милолики, что объясняло, почему девочка так часто выезжала из страны. Отец занимался продажей недвижимости в Германии, всюду возил с собой дочь, первое время она посещала там балетную школу, пока окончательно не поселилась в российской столице.       — Имя интересное. Запутанное. И Вы, простите, так двигаетесь интересно. Вас как будто много: зеркала, много зеркал… Светлые волосы, светлые глаза… — Так её описал Семён Лесков, ведьмак из Сибири, разматывающий чёрные бинты на руках. Он постепенно оголялся, утверждая, что особенно чувствует телом. И в каком бы недоумении ни сидела Милолика, Лесков угадал, что она, во-первых, молодая девушка, что она, во-вторых, танцовщица (спутал сначала с гимнасткой), что она, в-третьих, имела под правой грудью маленькую татуировку в виде лисьей головы. Он смог повторить каждый взмах её руки, и Милолика, переставшая что-либо понимать, попыталась его запутать, шевеля то ногами, то руками. Семён повторил всё. Вот это и впрямь было жутко.       Анжела Гома, женщина привлекательная, лет пятидесяти с красивыми вьющимися волосами, увидела рядом с Милоликой её покойную бабушку и даже почти угадала имя «Мистера Икс», назвав балерину Миленой. Анжела смогла описать внешность, назвала светлые волосы, голубые глаза, повторила позу, в которой сидела девушка, и предположила, что та занимается танцами. А ещё велела голосом бабушки бросать курить. Здесь скепсис закачался, треснул и практически рассыпался. Милолика не ожидала, что это произойдёт так скоро.       Объявили перерыв, во время которого отсматривали отснятый материал, а Милолика, отпросившись, вышла на улицу. И да простит её покойница Глафира Дмитриевна, она закурила. Теперь Третьякова стояла, прижавшись лбом к холодной стене, и смотрела, как дождь размывает огни парковки. После того, что случилось в студии — после того, как чужая женщина заговорила голосом её бабушки, — возвращаться домой не хотелось. Вообще никуда не хотелось.       — Можно?       Анжела подошла неслышно, но Милолика почему-то не вздрогнула. Она уже поняла: эта женщина двигается иначе, чем другие. Мягче что ли, по-кошачьи. Как будто рядом с ней всегда кто-то есть, и этого кого-то она старается не потревожить.       — Вы курите? — спросила Милолика, не оборачиваясь.       — Бросила. Три года как. — Гома поглядела на девушку недовольно, — и Вам велели ли же бросать.       Милолика всё-таки обернулась. Анжела стояла спокойно, сложив руки на груди. В её лице было что-то знакомое — может быть, та самая жалость, с какой смотрят на чужих детей, на птенцов, выпавших из гнезда.       — Зачем Вы пришли? — спросила Милолика. — Я же не поверила. Ну, почти. Вам для передачи хватит. Зрители любят, когда экстрасенс угадывает имя и приплетает покойную бабулю. Эффектно.       — Меня не интересуют зрители. — Анжела тоже прислонилась плечом к стене. — Меня интересуете Вы.       — Я? Почему?       — Потому что вы сидите в кресле с идеальной спиной и улыбаетесь, а внутри у вас — свой личный ад. И с этим жить нельзя. Я знаю. Я тоже так жила.       Милолика глубоко затянулась и выдохнула дым прямо перед собой. Руки всё ещё дрожали.              — Вы говорили с моей бабушкой. Вы не могли ничего о ней знать. Я не даю интервью, я не веду блоги, меня нет в интернете с подробностями личной жизни. Откуда вы узнали про неё?       — Я не узнавала. Она сама пришла. — Анжела говорила просто, будто объясняла ребёнку арифметику. — Она стояла у вашего левого плеча и плакала. Говорила: «Лика, Лика, зачем ты себя хоронишь?». А Лике, видимо, давным-давно всё ясно и понятно, Лике жить не хочется.       Милолика прикусила губу. Потом резко затушила сигарету, бросив её себе под ноги, и, помедлив, заговорила. Слова пошли сами — неровные, колючие, как будто она выдёргивала их изнутри вместе с нитками.       — Мой муж… Мы женаты два года, и он… Господи, за сегодня несколько раз уже сказали об этом, а для меня это как в первый… — Она усмехнулась сухо, зло. — Знаете, что самое обидное? Мне даже изменили некрасиво. Не было тайной переписки, которую я бы разоблачила, не было загадочных звонков. Просто... скучно. Буднично. Как в очереди за хлебом, когда тебя облапошили. Я стояла в прихожей и думала: «Это всё? Это и есть моя великая драма?» Даже предали — и то посредственно.              Анжела ничего не сказала. Она просто смотрела — и в этом взгляде не было ни жалости, ни профессионального любопытства. Только понимание.       — Он был моим партнёром, — продолжила Милолика. — Не только в жизни — на сцене тоже. Мы танцевали вместе. Я смотрела на него и думала: «Вот человек, которому я доверяю своё тело». На сцене это не метафора. Если партнёр ошибётся — ты упадёшь. Ты можешь сломать позвоночник. Ты доверяешь ему жизнь. А он...       Она замолчала. Ком в горле мешал говорить.              — А он уронил вас? — тихо спросила Анжела.       — Нет. — Милолика поджала губы. — На сцене он профи. Там он держит крепко. Но я теперь каждый раз, когда он подаёт мне руку в поддержке, думаю: «Этой же рукой он... её... касался». И меня тошнит.              Она закурила вторую сигарету, нарушая все возможные правила. Да плевать ей было. Анжела не сделала замечания.       — Я не хочу жить, — сказала Милолика. Очень спокойно. Так спокойно, что даже сама испугалась. — Я не понимаю, зачем дальше. У меня есть балет. Только балет. Я выхожу на сцену и танцую Одетту, которая умирает от любви, и мне кажется, что я играю саму себя. А после занавеса возвращаюсь в гримёрку и понимаю, что меня нет. Меня больше нет. Осталась только пустая красивая оболочка.       Анжела открыла рот, чтобы ответить, но не успела.       — Простите.       Голос раздался откуда-то сбоку, от неприметной двери чёрного хода, которую Милолика поначалу приняла за подсобку. Там, в полутьме, стоял мужчина. Худой, темноволосый, небрежно зачёсанный, в руках — картонная коробка из-под печенья. Он щурился под дождём и выглядел так, будто вышел не на задний двор телецентра, а случайно провалился сюда из другого мира.       — Вам нельзя здесь быть, — быстро сказала Анжела. В её голосе мелькнуло беспокойство. — Вы ещё не проходили испытание. Если вас увидят с «Мистером Икс»...       — Знаю. — Незнакомец переступил с ноги на ногу, но не ушёл. — Просто они сказали, что ей плохо. Я должен был проверить, насколько они правы.       Милолика уставилась на него. Какой-то непонятный тип с коробкой. Без повязки на глазах — значит, ещё не был в студии. Не знает, кто она. Или знает?       — Кто «они»? — резко спросила Милолика. — И кто вы вообще такой?       — 目には見えぬものを見るなり陰陽師 (Мэ ни ва миэну моно о миру нари оммёдзи). — Мужчина усмехнулся, — «Оммёдзи — тот, кто видит невидимое глазу». — Затем он кивнул на коробку, и она, как Милолике показалось, вдруг подпрыгнула в его руках. — А это мои духи. Они у меня вместо совести. И иногда вместо мозгов.       Милолика посмотрела на Анжелу. Та не смеялась, но и не выглядела удивлённой. Только вздохнула и покачала головой.       — Виталий, если редакторы узнают...       Милолика смотрела на него во все глаза. Сигарета дотлела до фильтра и обожгла пальцы — она даже не заметила.       — Духи указали путь, и я пошёл по нему, как истинный самурай.