Зимний прием, часть 4

В начале Теодор не замечал. Начиналась неделя экзаменов, все были на взводе, сидели до ночи в библиотеке, переговаривались только по делу, спрашивая формулы или даты. И все были заняты своим. Драко с Тео обычно забирались в самый дальний угол библиотеки, где никто не ходил, а Кет с Пенси предпочитали места рядом с камином, где было теплее. Не нужно объяснять, насколько в Хогвартсе большая библиотека. Они не встречались все эти дни. Возможно, только видели макушки друг друга в коридорах, мельком, когда толпа несла их в разные стороны. Вечерних посиделок тоже не было. Все быстрее стремились лечь спать. И это было нормально. Тео не беспокоился. Он знал, что всё наладится. Рано или поздно Кет не выдержит, снова о чём-то его попросит, или спросит, или просто придёт. Так было всегда. Но прошло больше недели, а Эверли так и не смотрела в его сторону. Конечно, Тео предпринимал попытки. Несколько раз садился рядом в гостиной, пытался заговорить, но она находила повод уйти. Один раз он поймал её за руку в коридоре, но она выдернула её и сказала: «Не сейчас, Теодор». И ушла. Это была пятница. Последний день и самый сложный экзамен. Историю магии Кет знала плохо, и то, что знала, когда-то объяснял ей Нотт. Наверное, плохо не знать прошлое магического мира (особенно для наследницы), но все эти даты, события, имена… Кет совершенно не хотела думать о прошлом. По понятным причинам. Когда девушка получила свой тест, он был, естественно, заваленным. Эверли заехала себя по щеке пергаментом, рассматривая усердно пишущих однокурсников. Профессор сидел за своим столом и что-то читал, а погода за высокими окнами была на удивление хороша для декабря. Кет думала только о том, как быстрее выйти на поле и погонять младшую группу. Тренировка, ветер, холод — вот что сейчас имело значение. А не эти древние войны, которые уже ничего не значили. Прошло ещё минут пятнадцать. Её нога чесалась так, будто по ней кто-то полз. Кет смахнула раз, два, но кто-то был слишком настойчивым. Она взглянула вниз и увидела, как снова и снова по её стопе ползёт бумажный жучок. Хорошо, что не живой. Кет выдохнула с облегчением и подняла его с туфли. Она могла догадаться, от кого он. Развернув, на первой странице увидела все ответы теста, аккуратно переписанные мелким, узнаваемым почерком. А внизу стрелочка указывала на обратную сторону. Там было приглашение. Вернее, в его положении — мольба о встрече в обед у восточных ворот. Эверли повернулась назад на предпоследнюю парту, где Теодор с пристальным вниманием наблюдал за ней. Кет вскинула бровь, указывая на листок, а Тео, как попугай, глупо закивал головой. Профессор обратился к девушке по имени, попросив не отвлекать однокурсников. Кет пожала плечами и отвернулась. В итоге она получила хорошую отметку и со спокойной душой пошла тренировать команду. — Обед закончился, — кинул взгляд на фамильные часы на бледном запястье Малфой. — Она не придет. Парень спрятал руки в карманы мантии и пнул ботинком грязные листья вперемешку со снегом. Они разлетелись в стороны, оставляя на белом покрове тёмные, неровные дыры. — Я подожду ещё немного, — отозвался Тео с противоположной стороны ворот. Он прислонился к холодному камню, чувствуя, как холод пробирается сквозь ткань, и вращал самокрутку в пальцах. Нотт нервничал. Слишком долго. Слишком тихо. — Иди сам, — махнул он в сторону замка. Драко помялся. Он очень не хотел получить выговор от Снейпа за опоздание, но и бросать друга не хотелось. Он кинул взгляд на замок, на пустые арки и коридоры, а потом посмотрел обратно на ворота. Никого. Только ветер и снег. — А что вообще случилось? — спросил Малфой, стараясь вникнуть в эту драму, которая высасывала из Тео всю его привычную манеру. — После игры мы сильно поссорились, — тихо сказал Тео, не поднимая глаз. — И? — Драко выдержал паузу. — Я много наговорил. И чуть не сказал ей… — Нотт замолчал, подбирая слова или в надежде, что друг догадается и ему не придется это произносить. Драко дёрнул бровью, намекая на продолжение. Пока всё как обычно. Тео с Кет ссорились стабильно раз в месяц, иногда чаще. Это было обычным ритуалом тех, кто знаком очень долго и не отходил друг от друга ни на шаг. И чаще всего они ссорились по пустякам, как старые женатики. Тео помялся, думая, говорить или нет. Его пальцы сжали самокрутку так, что та сломалась и весь табак посыпался на снег. Потом он опустил голову и устало выдохнул, будто признание вырывали из него силой. — И мы переспали, — сказал он и поднял на друга испуганные, полные отчаяния глаза. — Примирительный секс — это хорошо, — скептически заметил Драко, потирая подбородок костяшками пальцев. — Обычно помогает. — Он не был примирительным, — Тео покачал головой. — Скорее отчаянным. Будто это был последний раз. Драко замер и странно рассматривал. Его глаза бегали по лицу Нотта, пытаясь переварить услышанное. — Отчаянный? — Малфой сделал шаг ближе, понижая голос. — Она плакала? Тео замялся, прикусил губу, и этого жеста оказалось достаточно для ответа. Он не мог смотреть на друга. Не мог признаться вслух в том, что до сих пор не мог себе простить. И вообще не понимал, что с ним было тогда. «Прости»? Серьезно? Тео сжал кудри, оттягивая назад. Тупой. Тупой. — И ты не остановился? — голос Драко похолодел, стал чужим, почти металлическим. Он отшатнулся, провёл рукой по белоснежным волосам, взлохматив их. — Даже когда она плакала? Драко был своеобразным другом. Да и вообще человеком. У него были двойственные принципы. Своеобразный кодекс чести, который не распространялся на грязную кровь. Таких он за волшебников не принимал. Всему этому, конечно, поспособствовало отличное воспитание отца. Его отец, Люциус Малфой, каким бы жестоким и зловещим ни казался, любил своего сына. Любил сильно. Драко рос не с одной серебряной ложкой в заднице — там был весь столовый набор, и каждый предмет из чистого драгоценного металла. Как сильно Люциус любил своего единственного наследника, так же сильно любил и свою чудесную жену Нарциссу. Драко рос в семье, где женщину не только ценили и любили, но и превозносили на самый верх. Он перенял от отца почти всё: предубеждения, ненависть к грязной крови, манеры и привычки, взгляды на мир. Уважение к девушкам, к чистокровным естественно, всегда было с ним. В нем взращивали лучшие качества аристократов и это было в том числе. Он любил Пенси и не мог представить, чтобы сделать что-то против её воли. И сейчас слушая это… мир наследничка перевернулся. — Ты её… — Нет! — Теодор испуганно отрезал, подняв руки вверх. — Нет, Драко. Не так. Никогда. Драко молчал. Его глаза сузились, он смотрел на друга так, будто видел впервые. Будто перед ним стоял не Теодор Нотт, которого он знал с детства, а кто-то чужой, кто совершил непростительную ошибку и теперь пытается оправдаться. Малфой был разочарован. Это было видно по его лицу — по взметнувшимся бровям, по тому, как дёрнулся уголок рта, как напряглись плечи. Он всегда считал Тео лучшим. Умным, сдержанным, думающим на тысячу шагов вперед, не таким, как все. А теперь смотрел на него и не узнавал. — Я не думал, что нужно… я… — Тео резко поднял голову, пытаясь объясниться. Слова путались, вылетали обрывками, не складывались в связную речь. Но Драко поднял руку, заставляя его замолчать. Нотт замер с раскрытым ртом, так и не договорив. — Вы куда пропали? — раздался голос Забини издалека. Он шёл к ним, широко улыбаясь, не замечая поникшего состояния Нотта. — Драко в любви признаётся? Могу я поприсутствовать? Блейз подошёл, перевёл взгляд с одного на другого, и его улыбка сползла. — Вы что тут обсуждали? — нахмурился он, складывая руки на груди. — Ничего, — резко ответил Драко, взмахнул мантией и зашагал широкими шагами к замку, не оглядываясь. Парни глянули вслед черной летящей ткани, стремительно удаляющиеся под блеклым солнцем. — Пошли, Снейп рассказывает про правила безопасности на зимних каникулах, — приобнял его Блейз за плечи и повёл к замку. Теодор не вырвался и послушно пошел, глядя себе под ноги. Кетрин ненавидит его, Драко разочарован. Нотт провалил дипломатию, даже еще не взяв руководство рода на себя. — Риддл писал, спрашивал о тебе. Ты уже готов? Теодор что-то ответил, коротко, невнятно, и Блейз не стал переспрашивать. Потому что ответ был очевиден. Он не был готов. Не был готов поставить на предплечье клеймо, которое навсегда изменит его жизнь. Но кто из них был готов? Замок гудел последними отголосками экзаменов. Коридоры были забиты суетливыми студентами, которые тащили чемоданы, свитки, клетки с совами и потерянный вид. Стены, ещё вчера хранившие тишину библиотек, теперь оглашались криками и торопливыми шагами. В мужском общежитии царил хаос. Все парни в последний момент бросились собираться, поэтому теперь бегали как ошпаренные, разыскивая свои пиджаки и галстуки. Крэбб и Гойл, как обычно, пытались запихнуть в один чемодан всё, что не влезало, и, как обычно, безуспешно. Их чемодан трещал по швам, но они продолжали наваливаться на него сверху, будто это могло помочь. Кто-то из младшекурсников потерял мантию и теперь метался по комнате, заглядывая под каждую кровать, сдувая пыль и чихая от поднявшейся вековой грязи. Чья-то дикая сова вырвалась из клетки и уже пометила статую древнего волшебника. С каменного лица стекала белая, наверное, переваренная мышь. Блейз аккуратно складывал свои вещи. Неспешно, с ленцой, будто у него было ещё сто лет в запасе. Он перебирал рубашки, разглаживал складки ладонью, укладывал их стопкой, как в витрине магазина. Вокруг него кипела суета, кто-то наступил ему на ногу, кто-то бросил чемодан рядом, но Забини даже бровью не повёл. Тео стоял у окна и смотрел на озеро. Его чемодан был открыт, но пуст. Он даже не начинал собираться. — Ты так и будешь стоять? — спросил Блейз, не оборачиваясь. — Поезд не подождёт, даже если ты Нотт. Тео не ответил. Он смотрел на воду — серую, холодную, похожую на ртуть, и думал о том, что сюда они вряд ли вернутся прежними. И это пугало. Предплечье фантомно болело, будто уже ждало, когда грязная метка с черепом коснётся бледной кожи с россыпью родинок. — Кет спускалась? Я хотел вернуть ей конспекты, — Блейз не отрывался от чемодана, аккуратно укладывая комиксы. — Я не знаю, — ответил Тео в своей привычной меланхолии, так и не сдвинувшись с места. — О, ну что ты сразу так, — Забини убрал отросшие дреды с лица и вскочил на ноги. — Вы всегда ссоритесь. Три месяца назад вы поссорились, потому что ты надел галстук не под цвет её платья. Или когда слишком громко шелестел книгой. Это нормально, Тео. — В этот раз всё хуже, — тихо сказал Нотт, и в его голосе не было привычной ленивой усмешки, только пустота. — Просто будь паинькой, — Блейз подошёл и хлопнул друга по плечу. — Ты знаешь. Ты умеешь ей быть. — Паинькой? — Тео приподнял бровь, и в этом жесте на секунду вернулся прежний Нотт — насмешливый, колкий. Он устало фыркну и покачал головой. Забвини закатил глаза. — У меня две сестры, — сказал он, складывая руки на груди. — Поверь, они обижаются на то, что я сел не на то место на диване. Занял место их любимого мистера Уса. И я знаю, каково это. Просто будь внимательным и делай всё, что она скажет, что она любит. Вот буквально всё. Конечно, немного придётся переступить через свою гордость, но это лучше, чем быть таким… — Блейз обвёл хмурое лицо Нотта рукой, как художник, указывающий на неудачный портрет. — Ладно, брат. Вещи собирай. Тео вздохнул, отлип от подоконника и подошёл к кровати. Открыл пустой чемодан, посмотрел на него, потом на шкаф, потом снова на чемодан. Чёрные существа, которых видели совсем немногие дети, шли ровным шагом, не сбиваясь, не оглядываясь. Костянистые крылья, серебристые глаза, гладкая кожа без шерсти — они выглядели так, будто пришли из другой реальности, из мира смерти. Возможно и Тео окажется там в конце. Он видел их с первого курса, как и все, кто видел смерть, и никогда не чувствовал себя из-за этого особенным. Особенным в хорошем смысле. Это не дар. Это проклятие. Теодор вспомнил, как однажды, давно, он сидел с Кетрин в старом крыле, и она просила описать ей этих печальных тёмных существ. Он тогда долго подбирал слова, хотел, чтобы она поняла. Сравнивал их с лошадьми из магловских книжек, только без плоти, только с кожей, обтянувшей кости. С существами, которые несутся в темноте и видят то, что скрыто от других. Она слушала, не перебивая, и в её глазах не было страха. Только любопытство. Только желание понять его мир, даже ту его часть, которую нельзя увидеть, пока не потеряешь кого-то. Теперь, глядя на фестралов, он думал о том, что скоро ему придётся увидеть смерть снова. Может быть, даже принести её. И он не хотел, чтобы Кет была рядом в этот момент. И знала. Поезд мерно покачивался на стыках рельсов, и этот ритм убаюкивал, смешивался с шёпотом колёс и далёкими обрывками разговоров из соседних купе. За окном проплывали заснеженные луга, белые, бескрайние, похожие на чистый лист пергамента, на котором ещё ничего не написано. Деревья стояли в серебряных шубах, их голые ветви тянулись к низкому небу, как просящие руки. Изредка мелькали крыши деревенских домов, затянутые дымкой, и маленькие станции, где почти никто не выходил. В купе было тепло и тесно от молчания. Драко сидел у окна, положив ногу на ногу, и листал «Ежедневный пророк», но не читал — взгляд его бегал по строкам, не задерживаясь, застревая на одних и тех же словах. Газета была старой, вчерашней, но он держал её, как щит, как оправдание того, что не нужно говорить. Тео сидел напротив, у другого окна, и смотрел на снег. Парень смотрел на белое поле, которое тянулось до самого горизонта, и думал о том, как много снега выпало в этом году. — Ты так и будешь молчать? — спросил Драко, не поднимая головы. — А о чём говорить? — ответил Тео, не отрываясь от окна. — Не знаю. О погоде. О том, что Снейп влепил мне «посредственно» за практику по зельям. — Ты заслужил. Драко хмыкнул, но без обиды. Отложил газету на сиденье и тоже посмотрел в окно. Снег, деревья, снова снег. Ничего интересного. — Ты думаешь о ней, — сказал он не вопросом, утверждением. Тео не ответил. Он смотрел, как за окном пролетает стая птиц, чёрные точки на белом фоне, и думал о том, что эти птицы свободны. Они могут лететь куда захотят. А он — нет. — Она простит, — сказал Драко. — Она всегда прощает. — Не в этот раз, — тихо ответил Тео. За дверью купе кто-то засмеялся — громко, по-детски, беззаботно. Кто-то, у кого ещё не болело предплечье от невидимой метки, кто не боялся, что следующая сова принесёт приказ, который изменит всё. Тео провёл пальцем по стеклу, рисуя в инее кривую линию. Она получилась неровной, дрожащей, похожей на шрам. Как у Кет. — Поспи, я посторожу, — буркнул Драко, откладывая газету на сиденье. Это было единственное, что он мог сделать для него сейчас. Ничего больше. Ни советов, которые Тео не хотел слышать, ни обещаний, которые невозможно выполнить. Теодор долго рассматривал друга, будто проверял, не шутит ли он. Но лицо Драко было серьёзным, даже суровым — без обычной надменной усмешки, без привычного высокомерия. Просто усталый парень с тёмными кругами под глазами, который тоже нёс свою ношу. Тео кивнул, поверил ему. Укутался в шарф и облокотился виском на холодное стекло. — Привет, сумка Пенси тут? — Кет заглянула в купе и ласково улыбнулась. Кажется, они веселятся в другом купе, на лице девушки был румянец, а в глазах играли смешинки. Драко вскочил так резко, будто его поймали за чем то непристойным. — Я сам принесу, — сказал он, потянувшись за сумкой Пенси, стоявшей в углу. — А ты посиди с ним. Блондин перекинул лямку через плечо и вышел, даже не взглянув на Кет. Малфой словно ждал повода свалить — либо ему сильно приспичило, а оставлять друга одного не хотелось. Или он просто понимал, что этим двоим нужно побыть наедине. Второй вариант ей не нравился. Кет не успела даже кивнуть, а его уже след простыл. Она устало выдохнула, прикрыла за собой дверь и села рядом с Тео. Плечом к плечу. Он мирно спал, привалившись виском к холодному стеклу, и в этом сне исчезла вся его привычная маска. Лицо было бледным, почти прозрачным в сером свете зимнего дня, и слишком нежным. Не хмурился. Не кривил губы в своей вечной самоуверенной усмешке. Не прятал глаза. Он был просто человеком, уставшим от всего, что на него свалилось. Но Кетрин это не разжалобило. На всех навалилось и будет наваливаться. Это не позволяет быть мудаком. Эверли аккуратно пригладила его волосы. Тёмные, спутанные, они выбились из-под воротника и падали на лоб мягкими волнами. Она провела кончиками пальцев по его виску, по скуле, по подбородку, едва касаясь, будто боялась разбудить. Нотт не дёрнулся. Спал. Кет смотрела на него и думала о том, что скоро начнётся всё то, о чём они молчали весь семестр. Что этот поезд везёт их не домой, а в пропасть. Она убрала прядь с его лба, заправила за ухо, провела пальцем по родинке под глазом — той самой, что делала его лицо таким запоминающимся. Тео вздохнул во сне, чуть повернул голову, и его дыхание коснулось её запястья. Кетрин опомнилась, отдернула руку и пересела на противоположную сторону. Эверли злилась. Злость была единственным, что оставалось, когда страх заливался под кожу и не давал дышать. Она была напугана. До дрожи в коленях, до тошноты в горле, до липкого холодного пота на ладонях. Знала, что верить ему больше нельзя. Знала, что это больше не её любимый, не её друг, не её душа. Её Тео умер где-то между их последним разговором, ложью и этим молчанием, которое тянулось уже больше недели. Всем страшно. Каждый боится. Но почему Тео думает, что он особенный? Почему решил, что только на него кладут надежды, род, будущее, что только его выбор способен уничтожить всё, что они строили? Из-за этого можно было врать ей? Из-за этого можно было смотреть в глаза и говорить одно, а делать другое? Она зла не потому, что он не идеален. Она зла, потому что не знает правды. Ту самую, которую он скрывает за глупым беспокойством, за дешёвым страхом, что её сожрут с потрохами Тёмный Лорд и его приспешники. Так глупо. И он думал, что она купится? Что она не заметит, как он отводит взгляд? Как дёргается, когда речь заходит о будущем? Как сжимает кулаки, когда она говорит о Ноттах и Эверли как об одном целом? Она не слепая. И не наивная дурочка, которую можно успокоить сладкой ложью и тёплыми объятиями. Она знает цену страху. Знает, как он меняет людей. Но Тео, похоже, забыл об этом. Или никогда не знал. Или просто не хотел знать, потому что правда была слишком тяжёлой. А ложь — такой удобной. Удобной для него. Удобной для его совести. Удобной для того, чтобы продолжать верить, что он всё делает правильно. А Кет думала о том, что когда-то верила ему безоговорочно. Когда-то считала, что они одно целое. Когда-то не сомневалась, что их союз это не просто сделка отцов, а что-то настоящее, живое. Теперь она не была ни в чём уверена. И эта неуверенность была страшнее любого проклятия. Потому что, когда ты теряешь веру в человека, ты теряешь веру в себя. В своё право любить, выбирать, надеяться. А без этого жить нельзя. Но и умирать как-то не хочется. Она восстала из мертвых, чтобы жить. Поезд мерно покачивался на стыках рельсов, убаюкивая, усыпляя. За окном сгущались сумерки, снежные поля сливались с небом в одно серое полотно, и только редкие огоньки деревень напоминали, что мир ещё существует, что где-то есть жизнь, не затронутая войной, не испорченная выбором, который уже сделан за них. Поезд увозил их домой. Или на войну. Или туда, где одно становилось другим. Где друзья превращались в солдат, а любовь — в оружие. Где снег падал на могилы. На их могилы. Поезд приехал рано. Платформа девять и три четверти тонула в пару и суете. Все тащили чемоданы, кто-то бросался в объятия любящих родителей, а другим, чьи отцы и матери были слишком заняты, хватило денег нанять водителей, чтобы довезти детей до дома. Кет прощалась с Пенси, обняла её на прощание крепко, по-сестрински, и что-то прошептала на ухо. Та кивнула, отошла к своей семье, где уже ждал строгий лимузин с гербом Паркинсонов. Ванесса сонно клевала носом, держась за пальто сестры, чтобы не потеряться, пока её толкали сильно спешащие пассажиры. Она почти спала на ходу, и Кет приходилось то и дело одёргивать её, чтобы та не налетела на чей-то чемодан. Кет выглядывала Тео. Он стоял чуть поодаль, прощался с Блейзом, хлопал его по плечу и что-то говорил, но Забини только качал головой и улыбался своей обычной ленивой улыбкой. Нотт встретился с ней взглядом, и Кет кивнула — коротко, но так, чтобы он понял. Иди сюда. Тео на миг замер. В его глазах промелькнуло что-то удивление, надежда, страх. Словно он не ожидал, что она позовет. А потом парень сорвался с места и пошёл к ним, лавируя между чемоданами и снующими людьми, будто боялся, что она передумает. — Я поеду с вами, — потоптался Тео на месте, не решаясь подойти ближе. — Ну да, — Кет странно оглядела его, будто он спросил самую глупую вещь на свете. — Конечно, ты едешь с нами. А иначе куда тебе ехать, как не домой? Тео выдохнул. Долго, шумно, будто только что нырнул под воду и наконец вынырнул на поверхность. Его плечи чуть расслабились, лицо потеряло ту острую напряжённость, которая держалась на нём всю последнюю неделю. Он глянул на чёрную машину, припаркованную у самого выхода. Сразу узнал в ней личный автомобиль отца. Узнал темнокожего водителя, с которым шутки плохи. Громила уже вышел из машины, опирался на дверцу и смотрел прямо на Тео. Нотт отвернулся. Поднял сумку Ванессы, что слетела с её плеча, пока она зевала, и пошёл следом за Кетрин. Не оглядываясь на машину, не смотря на водителя, который, кажется, был готов окликнуть его в любую секунду. Тео ускорил шаг, прижимаясь ближе к Эверли, будто она могла стать щитом от всего мира. С сегодняшнего дня он будет самым послушным на свете. Это должно сработать. Иначе у него не останется ничего. Ни дома, ни семьи, ни её. Он просто будет делать всё, что она скажет. Говорить то, что она хочет слышать. Быть тем, кем она хочет его видеть. И, возможно, когда-нибудь он простит себя за эту ложь. Или она простит его. Или они оба забудут, зачем вообще всё это началось. — Мы дома! — крикнула Кетрин, разрезая тишину поместья. Её голос звонко разнёсся под высокими сводами Эверли-Холл. И откуда-то из глубины коридоров послышался радостный лай и топот быстрых лап. Две утончённые борзые неслись сломя голову, их длинные хвосты виляли в разные стороны, сметая всё на своём пути. Собаки накинулись на вошедших, облизывали руки, прыгали на месте, скулили от восторга. Собака побольше, с черепаховым окрасом, словно кошка потёрлась о руку Кетрин, тыкаясь влажным носом в ладонь. Другая, поменьше, длинными лапами потянулась к Ванессе, и та довольно осела на пол, позволяя себя облизать с ног до головы, не обращая внимания на слюни и шерсть, которые мгновенно оказались на её дорожном пальто. Она блаженно улыбалась, наконец чувствуя себя дома. Из боковой двери появилась пышная женщина в синем платье с фартуком поверх, который совсем выделялся на синеве дорогой ткани, словно ему там не место. Её лицо расплылось в улыбке, руки потянулись к вошедшим. — Дети! — воскликнула она. Женщина потянулась целовать каждого, строго по матерински прогнала псов и крепко обняла младшую дочь. Кетрин тоже обнялась, поцеловала маму в щеку и на секунду закрыла глаза, вдыхая родной запах духов и выпечки. Тео, как всегда, неловко топтался на месте в такие моменты, чувствуя себя до сих пор чужим. Он не знал, куда девать руки, куда смотреть, как правильно дышать. Но женщина уже повернулась к нему. — Мой прекрасный мальчик! Как ты побледнел, — она погладила его по щекам, прищурилась, будто врач, осматривающий пациента, и крепко прижала к себе. — Матушка… — Тео обнял в ответ, наклоняясь к небольшому росту женщины. Его голос дрогнул, и он постарался сделать вид, что это от простуды. — Кетрин, ты почему не присматриваешь за ним? — тут же начала причитать Долорес, приглаживая волосы Теодора, заправляя выбившиеся пряди за уши. — Мой хороший, совсем себя не бережёшь, — приговаривала она, и в её голосе было столько тепла, что у Тео защипало в глазах. — Долорес, это из министерства? — раздался сверху сиплый голос мужчины. — Нет, дорогой! Наши дети вернулись. Ответ не последовал, но можно было слышать, как металлический наконечник трости мерно и тяжело бьётся об вековой паркет. Звук приближался, отмеряя шаги, и наконец в проёме лестницы показалась полуседая макушка главы семьи. Тео, одурманенный материнской лаской, только что согревшей его изнутри, тут же дёрнулся, расправляя плечи. Его лицо застыло, маска вернулась на место, и он незаметно сделал полшага назад, отделяя себя от Кетрин и Ванессы. Лорд Эверли спускался медленно, опираясь на трость, грубые пальцы сжимали голову змеи на верхушке деревянной опоры, и его взгляд тяжёлый, изучающий скользнул по фигурам детей, задержался на Тео чуть дольше, чем на остальных. А потом вернулся к дочкам. — Девочки! — отец улыбнулся, потирая усы, и приобнял дочурок, прижав к себе по очереди, сначала Ванессу, потом Кетрин. Его большая тёплая ладонь легла на затылок старшей, и она на секунду позволила себе закрыть глаза. Дома точно не обидят. — Сын, — Вильгельм заулыбался ещё шире, и тут не нужно было спрашивать, кто был любимчиком. Его лицо преобразилось, стало моложе, светлее, исчезла та суровая складка между бровей, которая появлялась всякий раз, когда речь заходила о политике. — Рад тебя видеть. У меня накопилось много занятной литературы. Зайди вечером, посмотрим. Тео кивнул, его плечи чуть расслабились. Только чуть. Только на долю секунды. Кетрин уже разделась, скинула пальто в руки подбежавшего эльфа, поприветствовала остальных коротким кивком и завалилась на диван, вытягивая ноги. Один из псов сразу окупировал её колени, устроил длинную морду на бедре и довольно засопел. Она запустила пальцы в его мягкую шерсть и наконец позволила себе выдохнуть — по-настоящему, глубоко, первый раз за весь долгий день. Или семестр. — Я готовила вам ваши любимые кексы, — Долорес улыбалась с мукой на виске, а на фартуке виднелись следы теста. — Отец, конечно, был против, но я почти приготовила! — Не нужно стоять у плиты, когда есть эльфы, — мужчина усмехнулся, подхватил чемодан Ванессы, который та оставила у двери, и зашагал наверх. — Но эта женщина меня не слушает. Ванесса оживлённо запрыгала рядом с отцом, уже рассказывая ему про свои экзамены и про то, как они с командой чуть не выиграли последний матч. Её голос звенел под сводами, отскакивал от стен, и Кет с улыбкой провожала их взглядом. Можно снять груз старшей сестры и оставить на полке. У Кет холидейс. — Пироги с мясом будут через час, — мать подошла к дочери, поправила сползший плед, которым та укрылась, и поцеловала в макушку. — Отдыхай, милая. Ты тоже бледна. — Долорес покачала головой. — Может вы простыли? — вопрос был задан больше себе. Женщина поплелась на кухню, вспоминая, где эльфы оставили лечебные настойки. Как только матушка скрылась за углом, Тео взглянул на Кетрин и сел рядом. Он долго мялся, теребил край рукава, подбирал слова, которые давались ему тяжелее всего. — Послушай… — Заткнись, Теодор, — Кет лениво оглядела его, и пёс удивлённо поднял голову от её тона. Обычно так она не разговаривала. Обычно она была мягче. Особенно с Тео. Парень рыкнул, оттягивая горло шерстяного свитера, и продолжил. — Я виню себя за то, что молчал. Мне нельзя здесь быть. Отец ещё три недели назад прислал письмо, в котором сказал, что ждёт меня в поместье Нотт, и что я до Рождества не увижу вас. Или вообще не попаду на него. Что он будет готовить меня и включать во все советы. Ты знаешь, Маттео там уже с головой. И меня это тоже затягивает. — опустил голову, рассматривая ее тонкую кисть с изящными пальцами и серебряными кольцами. Кетрин оглядела его, не меняя выражения лица. Это то, что он скрывал? Врал, потому что ему приказал отец вернуться в родовое имение? Эта жалкая тайна? Тео никогда не возвращался туда. Там не был его дом, только одинаковые буквы в имени, только холодные стены без единого тёплого воспоминания. Парень мог по пальцам пересчитать, сколько раз он был в том мрачном, сыром, покрытом мхом и паутиной месте, где на мебели были натянуты простыни, словно призраки, не защищавшие старинную утварь от пыли. — Ты извиняешься? — Кет знала, на что давить. Она склонила голову набок, заглядывая в эти глаза с вечно опущенными ресницами, делающими его взгляд сонным и просто печальным. Девушка ждала этих слов. Тео хотел скривиться, отмахнуться и уйти к себе. Закусил губу, бегал взглядом по её лицу, по вздёрнутой с вызовом брови. Вспомнил слова Забвини. Эверли смотрела снизу вверх, но он был в опущенном положении. И это бесило. И это было правильно. — Да, извини меня, — проговорил Тео, уставившись куда-то в сторону. Слова дались тяжело, выходили сквозь зубы, как через силу. Девушка долго молчала. Это тоже была ложь. Может, не большая правда, но не то. Не то, почему он врал ей. Не то, почему говорил, что их союз обречён. Но она решила играть. Играть в эту игру, пока может. Она улыбнулась той самой улыбкой, которая ничего не значила, но должна была означать всё. Вытянула руку. Тео по привычке потянулся к ней, чтобы прижаться, уткнуться носом в её запястье. Потому что он реально скучал. Нуждался в этом коротком миге, когда можно забыть, что скоро его заберут, как зверушку из питомника. Но её пальцы сомкнулись на лохматом ухе борзой, которая всё это время смотрела на них с прищуром, чувствуя напряжение хозяйки. Тео замер, удивлённый. Он думал, что всё получилось. Что они помирились. Что его простили. Но не всегда всё бывает так просто. Кет погладила пса, взъерошила шерсть, почесала за ухом. Другой рукой она коснулась Тео — тоже по голове, провела по волосам. И Нотт понял. Теперь его понизили до пса. Теперь он ничем не отличался от домашнего, послушного пса. Он сидел, не двигаясь, чувствуя, как её пальцы путаются в его волосах, как гладят без нежности, без тепла машинально, будто он был предметом мебели. И впервые за долгое время Тео захотелось убежать. Не от отца. Не от войны. Не от метки, которая скоро украсит его руку. А от неё. От этой унизительной ласки, которая была хуже любой пощёчины и слов. Но он остался. Сидел и терпел. Потому что выбора у него не было. Потому что если он уйдёт сейчас, то потеряет всё. Даже когда она смотрела на него, как на пса. Даже когда гладила по голове, будто он не заслуживал большего. И он не заслуживал. Малфой-мэнор был раза в три больше Эверли-Холл. Это был полноценный замок со всем прилагающим — конюшня, поле для поло и гольфа, подъездная аллея, усаженная вековыми деревьями, которые в декабрьском сумраке казались чёрными стражами. По плечам сразу побежали мурашки, стоило только переступить порог. Холод проникал не снаружи — он исходил от самих стен, пропитанных столетиями интриг, лжи и высокомерия. Вильгельм с женой шли впереди под руку, неторопливо, с достоинством. Тео держал обеих сестёр под руки — Кетрин справа, Ванессу слева. Младшая сразу выпуталась, когда увидела одну из своих знакомых, и попыталась слинять, даже не попрощавшись. Парень без проблем опустил руки и крепче прижал Кетрин к себе, прижимая её локоть к своему боку, словно пытаясь согреть её. Девушка снова была в утончённом строгом платье — чёрном, с идеальным декольте, открывающим ключицы и нежную кожу с россыпью родинок. Тео старался не смотреть. Но очень трудно, когда прямо перед носом маячит что-то прекрасное, что-то, что давно не было в его руках, что он не касался уже вечность, которая тянулась как несколько жизней. Он смотрел куда угодно — на люстры, на лепнину, на портреты предков Малфоев, которые следили за гостями с высоты своих золочёных рам. Он ждал строгого взгляда отца, даже зная, что сегодня сам представляет свой род. Но тень отца всё равно следила за ним по пятам. Дальше начались формальности. Приветствия с семьями, которые тянулись бесконечной чередой — герцоги, графы, лорды и леди, каждый с идеальной осанкой и отточенной улыбкой. Короткие разговоры ни о чём, которые длились ровно столько, сколько требовали приличия. Ни больше. Ни меньше. Кто-то спрашивал о здоровье, кто-то об успехах в школе, кто-то просто проходил мимо, бросая холодное «рад вас видеть». Кетрин присела на резной стул с бархатной обивкой, забирая у подошедшего официанта бокал с шампанским. На трезвую она не выживет здесь. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках, потому что за чёрными резными дверьми, в большой зале, куда их ещё не пускали, был он. Виновник. Тот, чьё имя боялись произносить вслух даже здесь, в этом святилище чистокровной магии. Он переродился и готов показаться им. Своим подданным. Тёмный Лорд. Волан-де-Морт. Кет резко выпила всё до дна, чувствуя, как игристое обжигает горло, но не согревает. Поставила бокал на поднос пробегающего мимо эльфа и огляделась. Отец с матушкой говорили с Малфоями — Люциус что-то втолковывал Вильгельму, жестикулируя тростью, а Долорес кивала словам Нарциссы. Тео куда-то испарился. Растворился в толпе гостей, оставив её одну посреди этого мраморного великолепия. Кет почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Не от шампанского. От всего. От этого холода, от этих взглядов, от ожидания, которое висело в воздухе, как топор над головой. Она провела пальцами по гладкой поверхности стола, чувствуя, как дрожат руки, и заставила себя успокоиться. Она — Эверли. Она не имеет права бояться. Или имеет, но никто не должен это видеть. Она оглядывала собравшихся, людей, которые были её союзниками. Или должны были стать ими. Здесь все собрались ради одной цели. Но какая это цель? Лишить жизни грязнокровных? Это цель? Иметь абсолютную власть над маглами? Кетрин не любила грязнокровных. Это воспитывали в семье, в обществе, в каждой книге, которую она прочла, в каждом разговоре, который слышала за ужином. Но это не означало, что их нужно выкорчевать. Кетрин считала так, но признаться кому-то боялась. Это было опасно. Для нее и для семьи. Они существуют. И нельзя лишать жизни тех, кто просто родился не там и не тогда. Нельзя отнимать будущее у детей, чья единственная вина — их кровь. Но никому не докажешь. Кетрин смотрела на эти холодные, надменные лица, на фамильные перстни, поблёскивающие в свете свечей, на жемчужные ожерелья и бриллиантовые броши. Все они улыбались, кивали, жали руки, но в глазах каждого застыла одна и та же пустота. Или жажда. Или страх. Девушка не могла разобрать. Возможно, там было всё вместе. — Кетрин Эверли, — протянул чужой голос, глядя на неё сверху вниз, с высоты своего роста и своего положения. — Ты всё ещё ходишь? Неплохо выглядишь. Даже не скажешь, что бракованная. Парень снисходительно обвёл её фигуру взглядом, задержался на пустом бокале в её руках, на дрожащих пальцах, которые она не успела спрятать, и усмехнулся. Маттео Риддл. Сынишка Темного Лорда. Старше их на два, а может, на три года — Эверли точно не помнила. Тео поддерживал с ним связь. Потому что многое у них было схоже в обязанностях. Кет не хотела знать, насколько много. Он появился в их кругу с самого начала, заручившись поддержкой Малфоев и прочно обосновавшись здесь с отцом. Маттео не закончил Хогвартс — перешёл на домашнее обучение, когда стало ясно, что школьная программа больше не может дать ему то, что он искал. А искал он не знания. Он взял предпочтение убивать, а не учить зельеварению. Теодор рассказывал, что Риддл уже убивал. Не в бою, не защищаясь — просто так, потому что мог. Потому что ему было интересно. Потому что его учили, что жизнь другого волшебника не стоит и щепотки летучего пороха, если этот волшебник не чистокровный. Она смотрела на него сейчас — на этого парня с чёрными глазами, в которых не было ни капли света, ни проблеска того, что можно было бы назвать душой. И Кет вдруг подумала: а таким ли станет Тео через год? Через два? — Здравствуй, Маттео, — Кет лениво подняла голову, заставила себя улыбнуться той самой дежурной улыбкой, которая ничего не стоила, но выглядела убедительно. — Да, хожу, — кивнула она на свои каблуки с алой подошвой, стараясь говорить равнодушно, будто не она тряслась от страха пару секунд назад. Тео выглянул из-за спины друга. Или союзника. Кетрин не хотела знать, что у них за отношения, и, честно говоря, боялась узнать. Нотт придержал Кет за талию, помогая встать. Девушка поправила длинные темные волосы и холодный зеленый лес в ее глазах оглядел Ридла. Нотт прижал ее к себе чуть сильнее обычного, сразу разграничивая территорию. Его пальцы впились в поясницу, и она почувствовала, как напряглись его мышцы. Парень с чёрными волосами и чёрными глазами, как у самого Сатаны, усмехнулся на этот детский жест. Покачал головой из стороны в сторону, будто смотрел на нашкодивших щенков. — Ты всё ещё с ней возишься? — фыркнул Риддл, оглядывая девушку с ног до головы — медленно, нарочито, будто она была экспонатом на ярмарке. — Когда уже повзрослеешь? Он кинул эти слова уже на ходу, разворачиваясь, и сунул руки в карманы брюк. Он чувствовал себя здесь королём. Он знал, что ему можно говорить все, что вздумается. Его походка была уверенной, почти надменной, и каждый жест говорил о превосходстве. Ведь его отец был на десять голов влиятельнее. А они были для него просто жалкими пешками, фигурами на доске, которые можно двигать по своему усмотрению. Это впервые удивляло. Вот что значит чувствуют простые гриффиндорцы, когда влиятельные змея начинают шипеть. Такое же смятение. Нотт скривился, пытаясь пересилить себя. Его пальцы спустились к тонкому запястью Кет сжали сильнее почти до боли, будто он хотел удержать её, защитить, спрятать от этого взгляда. Но потом разжал. Натягивая привычную маску наследника Нотта. Послушно поплёлся за Риддлом, оставляя Кет одну посреди мраморного зала. Девушка смотрела ему в спину прямую, напряжённую, и чувствовала, как внутри поднимается злость. Не на Риддла. На него. На Тео, который не сказал ни слова в её защиту. Который позволил назвать её бракованной. Который ушёл, как слуга, даже не оглянувшись. Чёрная дверь отворилась сама собой, без скрипа, без шороха, будто её толкнула невидимая сила. Длинный стол уходил во тьму и не заканчивался — терялся где-то в глубине зала, сливаясь с чёрными стенами и чёрным потолком. На чёрных скатертях, словно на жертвенном алтаре, были запечены молочные ягнята. Их маленькие головы с застывшими глазами смотрели в потолок, а из распоротых животов торчали пучки розмарина и тимьяна, присыпанные золой. Кет отшатнулась, но Ванесса не дала ей отступить. Схватила за локоть, впилась ногтями. И они пошли к своим местам, туда, где на белоснежных карточках витиеватым почерком были выведены их имена. Эверли сидели через две семьи от Тёмного Лорда. Это показывало их положение за столом — достаточно близко, чтобы быть замеченными, но достаточно далеко, чтобы не смотреть ему в глаза каждую секунду. Малфои, естественно, были рядом. Люциус стоял у огромного каменного трона, пустующего пока, но уже готового принять своего хозяина. На противоположной стороне сидела самая преданная его обожательница, Беллатриса Лестрейндж. Она то и дело поправляла причёску, проводила языком по губам и смотрела на пустой трон с таким вожделением, что Кет стало дурно. Беллатриса по желанию Лорда выносила для него ребёнка. Кет не знала, правда это или нет, но смотреть на эту лохматую сумасшедшую было мерзко и страшно одновременно. Маттео Риддл сидел рядом с ней, с матерью, но между ними не было той любви, которая связывает мать и сына. Они не смотрели друг на друга, не обменивались взглядами, не касались. Будто терпели друг друга ради одной цели, ради слова Лорда. Теодор Нотт, как и говорилось ранее, представлял род Ноттов. Старший сейчас выполнял какое-то задание в западной части страны, и Тео остался один на один с этим змеиным клубком. Он сидел ровно, смотрел прямо перед собой, и по его лицу невозможно было прочитать ни одной эмоции. Ванесса сжала руку сестры от испуга и тем самым отвлекла Кетрин от разглядывания серебра у себя под носом. Кровь стучала в ушах, ладони взмокли, и платье вдруг стало слишком тесным. Не стоило так утягивать корсет. А потом трон задымился. Густой чёрный туман пополз по полу, как живой, как разумный. Он стелился по каменным плитам, обволакивал ножки стульев, поднимался выше, выше, просачиваясь между людьми, не спрашивая разрешения. Кет почувствовала, как холодные щупальца коснулись её лодыжек, обвили икры, поднялись к коленям. Она хотела дёрнуться, но не смогла. Туман заполнял зал. Он подбирался сзади, обвивал шею, гладил по щекам, забирался в волосы. Он был живым. Он был везде. Ванесса испуганно глянула на сестру, и Кет увидела в её глазах панику дикую, животную, ту, которая не знает пощады. Кетрин хотела ответить тем же, хотела сжать её руку, но не смогла. Она не смогла сдержать лицо. Не смогла изобразить спокойствие. Потому что совершенно не ожидала такого. Туман забирался в лёгкие. Он был плотным, липким, жирным, и каждый вдох давался с трудом. Кет пыталась дышать, но воздух не поступал. Лёгкие горели, горло сжималось, и на глаза наворачивались слёзы — не от страха, от удушья. Краем глаза она заметила Тео. Его это совершенно не волновало. Он сидел с прямой спиной, сложив руки на столе, и смотрел куда-то в пустоту. Его челюсть была сжата, но он не был напуган. Ни тени беспокойства. Ни тени того животного ужаса, который сковал всё тело Кетрин. Значит, он уже видел Лорда. И как всегда, не сказал. Ни слова. Ни предупреждения. Ни намёка на то, что их ждёт это. Дым проник через лёгкие, через кровь, через каждый капилляр и достиг мозга. Голова заболела моментально — словно чьи-то невидимые тиски сжали её с двух сторон. Боль была безумной, пульсирующей, дробящей кости изнутри. Кет показалось, что её голова сейчас лопнет, как орех под каблуком. Она хотела закричать, но не могла открыть рот. Хотела вскочить, но ноги не слушались. А потом боль исчезла. Так же быстро, как началась. Мгновенно. Будто ничего и не было. Туман рассеялся, оставив после себя запах серы, горелой плоти и чего-то сладкого, приторного, похожего на разлагающиеся лилии. В горле пересохло, глаза слезились, а пальцы дрожали так сильно, что Кет пришлось спрятать руки под стол, чтобы никто не видел. Посмотрела на трон. Он был пуст. Только клубы дыма медленно оседали на чёрный камень, и Кет вдруг поняла, что это было только начало. Что Лорд ещё не пришёл. Что он просто проверил их. На прочность. На страх. На готовность. И она провалила этот экзамен. Провалила так позорно. Потому что её выдал не крик, не взгляд, не дрожь в коленях. Её выдало сердце, которое билось сейчас где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу. И она знала, что Лорд его услышал. Он всё слышит. Он всё видит. Он уже здесь, даже когда его нет. Люциус привлёк внимание. Он поднялся из-за стола, поправил мантию, и в зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как потрескивают свечи в высоких канделябрах. Его голос, холодный и размеренный, разнёсся под сводами, не встречая преград. — Тёмный Лорд рад вас видеть, — произнёс он, обводя взглядом присутствующих. — Но, к сожалению, он еще не готов появиться. Поэтому я и Маттео будем говорить от его имени. Ридлл поднялся с места, неспешно, с ленцой, будто делал одолжение всем собравшимся. Он поправил манжеты, отряхнул невидимую пылинку с плеча и взял инициативу в свои руки. Его чёрные глаза скользнули по лицам гостей, и Кет почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. В его взгляде не было той театральности, что у Люциуса. Не было желания угодить или произвести впечатление. Была только власть. Холодная, уверенная, не требующая доказательств. Он встал во главе стола, туда, где стоял каменный трон, устланный черепами, и положил руки на спинку пустующего кресла. Его пальцы — длинные, бледные, с идеально остриженными ногтями барабанили по тёмному дереву, и этот звук, тихий, ритмичный, гипнотизировал. — Наш Лорд следит за вами, — сказал Маттео, и его голос был мягким, почти ласковым. — Он знает всё. Каждое ваше слово. Каждый вздох. Каждую мысль. Он сделал паузу, давая словам осесть, проникнуть под кожу, впитаться в кровь. — Но сегодня не время для страха, — продолжил Маттео, и его губы изогнулись в улыбке холодной, как и весь его облик. — Сегодня время для обещаний. Для союзов. Для тех, кто готов доказать свою преданность. А потом он отвернулся, и туман рассеялся окончательно. Боль прекратилась, но от этого ясность ума не восстановилась. В ушах звенело, создавая вокруг головы липкую пустоту, словно девушка оказалась под куполом из плотного стекла — глухая, отрезанная от мира. Она слышала отголоски, обрывки, слова, которые долетали до неё искажёнными, как через толщу воды. Слышала, как объявляли первые обряды посвящения, первые официальные союзы. Имена падали на мраморный пол, как камни. Чьи-то судьбы решались здесь и сейчас, без права голоса, без надежды на протест. Кет помнит, как шла на ватных ногах за плачущей Паркинсон. Пенси закрывала лицо руками, но плечи её вздрагивали, и Кет видела каждое движение, каждый сдавленный всхлип. Всю молодёжь отпустили. Взрослые остались внутри — за тяжёлыми дверями, где решались настоящие дела, где перекраивались границы и подписывались контракты на человеческие жизни. А пока ещё дети вырвались из тёмного помещения наружу, распыляясь по всему замку, как стая испуганных птиц. Кто-то молча сжимал кулаки, кто-то пытался улыбаться, делая вид, что ничего не случилось, кто-то просто забился в угол и не выходил до самого вечера. Малфой младший, Нотт, Забвини, Пьюси, ещё четверо парней вышли следом. Они переваривали услышанное, и их лица были бледными, даже у тех, кто всегда казался непробиваемым. Они были следующими в очереди. Следующая волна посвящения. Следующие имена, которые положат на алтарь. Маттео шёл последним. Он лениво осматривал девушек, которые едва сдерживали слёзы, прятали лица, уходили в тень — подальше от чужих взглядов, подальше от этого вечера, который обещал быть светским, а оказался пыточной. Он рассматривал их, как на расходный материал, и на его губах играла лёгкая, почти скучающая улыбка. Ему нравилось. Или он делал вид. Или ему было всё равно. — Постой, Пенс. — Кетрин подтянула платье выше, чтобы ускорить шаг. Она легко проскользнула между толпой парней. Спина и ноги уже болели от каблуков, но она не обращала внимания. Темноволосая бежала вперёд, еле сдерживая слёзы, вырвалась на балкон, и Кет бросилась следом, боясь, что та спрыгнет. Паркинсон отвернулась, пряча лицо в темноте. Снег срывался, падал мелкими хлопьями на открытые плечи девушек, оседал на ресницах, таял на горячей коже. Ванесса пошла за ними, не зная, куда деться. Группа наследников, вышедших следом, пугала её до жути — эти холодные взгляды, оценивающие жесты, тихие смешки, которые ничего хорошего не предвещали. Поэтому младшая прибилась к сестре, забилась в самый угол балкона, подальше от чужих глаз. Союза с Малфоем Паркинсон не видать. Девушку уже обвенчали с неизвестным юношей, чей отец держит восточные границы королевства для Лорда. Она даже имени его толком не знала. Только титул. Только цифры на контракте. Только холодное известие, которое ей преподнесли, как подарок, даже не спросив, хочет ли она его принимать. — Я обречена… — Пенси вскрикнула, разворачиваясь лицом к подруге. Её губа тряслась от несправедливости, а бледные скулы залились алым румянцем. — Я никогда его не видела. Я… — Она осела на холодный камень, поджала колени, обхватила их руками и застыла, глядя в одну точку. По щекам не переставая лились слезы, большие жгучие капли стекали, заставляя кожу на морозе краснеть и трескаться. — Всё будет в порядке, слышишь? — Кетрин, игнорируя боль в стопах, опустилась рядом. Пригладила волосы подруги, убрала выбившиеся пряди за уши, погладила по спине. — Тебе легко говорить! — вырвалась Пенси, оттолкнулась, и от слёз, от обиды её лицо перекосилось. Губы изогнулись в уродливую гримасу, нос покраснел, как у одного из оленей Санты, по щекам текли дорожки туши, смешиваясь со снегом, падающим на ресницы. — Ты будешь с Тео. Ты знаешь это. И ты будешь. Он как щенок ластится к тебе. Всегда рядом и все для тебя делает! А вдруг это принц будет бить меня? Насиловать каждую ночь? Она вскинула руки, и голос её прозвучал слишком громко в тишине заснеженного балкона. Слова разнеслись эхом, ударились о стены и затихли, оставляя после себя только стук собственного сердца. Ванесса даже подпрыгнула от этих слов, прижалась спиной к перилам, и её глаза расширились. — У тебя всё, конечно, будет в порядке, — со всей обидой произнесла Паркинсон. — Кетрин Эверли вернулась с того света, у неё лучшая семья, лучший муж. Пенси мотнула каре и убежала, оставляя за собой шлейф злости, слёз и невысказанных слов, которые повисли в воздухе, как снежинки, готовые упасть и растаять на холодных плитах балкона. Ванесса сделала шаг за ней, но Кет остановила её. — Не надо, — тихо сказала она. — Пусть побудет одна. Ванесса помогла подняться Кетрин. Снег всё так же валил, густыми хлопьями укрывая плечи, волосы, ресницы, но Кет не замечала. Ей было это не так важно, как судьба лучшей подруги. Холод, ветер, декабрьская стужа — всё это казалось таким незначительным по сравнению с тем, что осталось за черными дверьми. Ванесса потупила взгляд, прижалась плечом к сестре и замерла. Каменное ограждение балкона холодило поясницу, но тепло плеча спасало. — Что с ней будет? — тихо спросила младшая, провожая глазами фигурку Пенси, скрывшуюся в глубине коридора. Кетрин промолчала. Потому что не знала. Потому что боялась даже предполагать. Ей самой нужно было подумать. Ведь о них с Тео ничего не сказали. И вообще о них не зарекались. Ни слова, ни намёка, ни случайно обронённой фразы. Это могло означать что угодно — что о них забыли, что им пока не до них, или что всё уже решили за их спинами, тихо, без свидетелей, в кабинетах, куда детям вход воспрещён. — Давай покурим, — сказала Кет. — У меня нет, — Несса потопталась на месте, потирая плечи, но в её голосе не было уверенности. — Не рассказывай. Ты стащила портсигар отца сегодня утром. Кетрин ласково усмехнулась, и в этой усмешке не было осуждения. Только усталое понимание. Ванесса расслабилась, поняв, что её не будут ругать. Она достала из сумки две сигареты — дорогие, отцовские, в тонкой золотистой обёртке, протянула одну сестре. Кетрин дрожащими руками подожгла сначала себе, потом сестре. Пальцы не слушались, палочка не колдовала, но с третьей попытки огонёк зажёгся, и первый вдох оказался спасительным. Липкая, тяжёлая дымка от ужина, от чужих взглядов, от присутствия Лорда, сменилась горьким, горячим, настоящим. Тем, что можно было потрогать. Тем, что можно было выдохнуть и увидеть, как оно исчезает. Кетрин облокотилась назад, запрокинула голову, зажала сигарету между розовых губ, которые уже не чувствовали холода. Волосы прядями свисали в чёрную пропасть за её спиной — туда, где не было света, где кончался балкон и начинался ад. Снег оседал на коже, щекотал виски, задерживался на ресницах и почти не таял. Бледное открытое бедро покрывалось красными пятнами от снега, который таял и ручейками бежал по коже. Декабрь не хотел отпускать. Декабрь обнимал, укутывал, прятал от всего мира в своём белом безмолвии. — Когда начала курить? — Кетрин лениво глядела в пасмурное небо, где не было ни единой звезды. Только тьма, только снег, только бесконечное падение хлопьев, похожих на пепел, который не долетел до земли. — Полгода назад, — стыдливо призналась Несса, отворачиваясь. Кетрин кивнула. Не спросила почему, не спросила где, не спросила с кем. Просто кивнула и выпустила дым в небо. Ей не нужно было знать подробности. Ванесса курила. Ванесса делала что-то запретное. Ванесса взрослела, и это пугало. Время летит слишком быстро. Она прикрыла глаза. Изредка подносила сигарету к губам, делала медленный, тягучий вдох, выпускала дым и снова замирала. Снег оседал в её волосах, белыми звёздочками на тёмных прядях, и она казалась статуей — идеальной, каменной, высеченной из мрамора древним мастером. Открытую груди припорошило резными снежинками. Единственное, что выдавало в ней жизнь, — это тонкие струйки дыма, которые вырывались из её губ и таяли в декабрьской темноте. — Вот и Эверли! — знакомый голос заставил Кетрин поднять голову. Она распласталась на камне, совсем позабыв о том, где они. Холодные перила впились в спину. Девушка была где-то далеко в мыслях, в своём кошмаре, который никак не хотел заканчиваться. Все наследники стояли перед девушками. Дверь балкона была раскрыта настежь, тёмные занавески взмывались в воздухе, как крылья испуганных птиц, и это привлекало внимание. Кто-то уже обернулся, кто-то толкнул соседа локтем, указывая на двух девушек, застывших в снегу с сигаретами в руках. Кетрин вернула лицо. За секунду. Без паники, без суеты, как учили годами. Вытащила из губ сигарету, выпустила последнюю струйку дыма прямо в снегопад и ласково улыбнулась Блейзу. — Привет, — она помахала рукой с ленивой, почти кошачьей грацией, и можно было увидеть, как у остальных отвисла челюсть. Снежные нимфы, сошедшие с картин древних мастеров, бледные, с влажными волосами, с заиндевевшими ресницами, с дымом, который ещё не успел рассеяться. Маттео, стоявший рядом, усмехнулся и подтолкнул Теодора локтем. Нотт не двинулся с места. Он смотрел на Кет так, будто видел её впервые. Впервые с другой стороны, хотя раньше он думал, что видел ее любой. Но не такой идеальной, как сейчас. Словно сама смерть высеченная из мрамора. Малфой быстро оглядел балкон и двинулся дальше, в надежде найти свою девушку. Его лицо было бледным, плечи напряжёнными, и Кет вдруг подумала, что он, наверное, тоже переживает. Точно переживает. Драко был не меньше ошарашен решением отцов. Тоже боится. Тоже не знает, что делать с той правдой, которую им только что выложили на серебряном блюде. Остальные всё так же стояли и пялились. На снежных нимф. На девушек, которые осмелились курить на балконе в разгар приёма. На тех, кто не боялся казаться странными. Или кому было уже всё равно. — Мы идём играть в бильярд, — Блейз подскочил ближе, сияя улыбкой, которая, казалось, не могла погаснуть даже в этой атмосфере страха и лжи. — Вы с нами? Ну же, Кети, давай. Блейзу нравилось то, как он мог неформально обращаться к ней, показывать близость с наследницей Эверли наведу у всех. Девушка обвела их взглядом, выдержала паузу — такую долгую, что можно было успеть порезаться и усомниться в себе. Снег падал на её плечи, таял на губах, делал её ещё более недосягаемой, ещё более прекрасной в своей отрешённости. — Мы догоним, как только закончим, — сказала старшая и выпустила дым из губ. Медленно, будто нехотя, будто прощаясь с единственным, что сейчас имело значение. Блейз заулыбался, кивнул и побежал обратно к компании, на ходу что-то рассказывая жестами. Наследники пошли дальше, наверх, туда, где их ждали бильярд, сигары и разговоры о том, что им только что объявили. Ванесса наблюдала, как легко Кет это далось. Как легко она умела делать это — производить впечатление, сводить с ума, пленять. Как вела себя при других, как не боялась, как играла свою партию на этом шахматном поле, где каждая ошибка могла стоить жизни. Младшая лишь крепче втянула голову в плечи, кутаясь в холод, который не могли прогнать даже дорогие меха. — Мы правда пойдём? — спросила она, хотя ответ уже знала. — Привыкай, — Кетрин печально скривила улыбку и поправила платье, одёрнула подол, который намок от снега, но не обратила на это внимания. Она расправила влажные волосы и вступила внутрь. — Это не закончится никогда. Рано или поздно ты тоже научишься улыбаться тем, кого ненавидишь, и делать вид, что тебе не страшно. Ванесса кивнула, хотя не была уверена, что хочет этому учиться. Не была уверена, что хочет стать такой же, как сестра. Сильной. Холодной. Недосягаемой. Но когда она смотрела на Кет, на её ровную спину, на идеальную причёску, на маску, которая не спадала даже под снегопадом, она понимала: выбора у неё нет. Она тоже Эверли. И тоже должна уметь играть. Даже если внутри всё сжимается от страха. Даже если хочется плакать. Даже если хочется сбежать и никогда не возвращаться. Эверли зашли, распахнули двери бильярдной. Тяжёлое дерево податливо скользнуло в стороны, и их тут же окутал запах табака, полированного дерева и мужского одеколона — плотный, почти осязаемый. Кет быстро глазами нашла своих. Ей было неловко: девушек почти не было, словно только их с Ванессой пронесло от союзов, от тех холодных сделок, которые заключались за их спинами. На них сразу обратили внимание. Разговоры стихли, кто-то отложил кий, кто-то поднял бокал, приветствуя, кто-то просто смотрел, не скрывая любопытства. Тео будто только и ждал. Он постоянно отвлекался, натирая кий и поглядывая на дверь, пока Маттео подталкивал его локтем, снова и снова объясняя то, что его ждёт, то, от чего нельзя отказаться. Нотт слушал краем уха, кивал, но глаза его были устремлены туда, где должна была появиться она. Увидев девушек, Тео тут же снял пиджак — резко, небрежно, будто только этого и ждал, желая накинуть на плечи старшей. Кетрин увернулась, мягко, но твёрдо, и кивнула на Ванессу. Нотт замер на секунду, понял, послушно накинул на младшую тёплую ткань, сохранившую остатки тепла его тела. Ванесса укуталась, втянула носом запах его парфюма и отвела взгляд, чтобы никто не заметил, как она краснеет. А Кетрин Теодор приобнял за талию — крепче, чем следовало, прижал к себе ближе, всё так же глупо, по-мальчишески показывая, чья она. Властно, собственнически, будто боялся, что кто-то посмеет подойти, забрать, усомниться. Его пальцы впились в ткань платья, оставив маленькие складки, они были горячие от чего по холодным бокам побежали мурашки из-за разницы в температуре. Тео поправил ее прядь у лица, от нее веяло загробным холодом и парень, пытаясь спастись от духоты в комнате, вдохнул, и холод защипал нос. Нотт подвёл её к Маттео. Тот стоял у стола, облокотившись на кий, и смотрел на них с ленивой усмешкой, как кот, который наигрался с мышью и теперь наблюдает, как она пытается убежать. Его чёрные глаза скользнули по Кет, по руке Тео на её талии, по её лицу, которое ничего не выражало, и он покачал головой — едва заметно. Вытащил сигарету из тонких губ и выдохнул дым прямо в их лица. — А вот и наша потеряшка, — протянул он, обращаясь к Кет. — А мы уж думали, ты решила сбежать. Замёрзла, Эверли? — Немного, — ответила она ровно, не улыбнувшись. — Теодор, ты же у нас джентльмен, — Маттео перевёл взгляд на друга, и в его голосе зазвучала едкая насмешка. — Почему дама без верхней одежды? Или ты решил, что она привыкла к холоду? Тео напрягся. Кет почувствовала, как его пальцы сжались на лопатках сильнее. — Пиджак на Ванессе, — сказал он коротко. — Ей нужнее. — Ах да, — Риддл перевёл взгляд на младшую, которая стояла чуть поодаль, кутаясь в чужую ткань. — Младшая Эверли. Тоже с нами? Ванесса не ответила. Только вздёрнула подбородок выше, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовала себя на самом деле. — Оставь её, — тихо сказала Кет, и в её голосе впервые за вечер проскользнули стальные нотки. — Она здесь со мной. Маттео поднял брови, усмехнулся и, не сказав больше ни слова, подцепил свой пиджак со стула и под злобным взглядом Теодора накинул ей на плечи. Кетрин удивленно глянула на Нотта, а он лишь сжал кулаки пытаясь прогнать и подавить чувства. — Твоя очередь, Нотт, — бросил он через плечо. — Покажешь даме, как нужно играть? Тео помедлил, глядя на Кет. Она кивнула. Он нехотя разжал пальцы, проскользил ими по ее рук к тонким пальцам, и подошёл к столу, принимая кий из рук Риддла. Кет осталась стоять у стены, скрестив руки на груди, наблюдая, как он наклоняется, прицеливается, бьёт. Как шары раскатываются по зелёному сукну, сталкиваются, закатываются в лузы. Как Маттео комментирует каждый удар, вставляя колкие замечания, и как Тео делает вид, что не слышит. Блейз и ещё несколько парней не дали им заскучать. Они благородно усадили девушек на мягкий диван у стены, налили напитки и устроились рядом, как верные стражи, готовые развлекать, отвлекать, не давать думать о том, что происходило за стенами этой тёплой, пропахшей табаком комнаты. Забиви присел с ними, закинув руку за плечи обеих сестёр, притянул к себе, по-братски, по-хозяйски, и начал что-то лепетать — про бильярд, про прошлую игру, про то, как он однажды выиграл у самого Драко, хотя все знали, что это была ложь. Ванесса хихикнула, Кет улыбнулась уголками губ, слушая вполуха, и всё равно краем глаза следила за зелёным сукном, за фигурами, склонившимися над столом, за Тео, который никак не мог расслабиться. Нотт выдохнул и продолжил играть. Его движения были резкими, непривычными — он нервничал, хотя старался не показывать. Кий скользил в пальцах, шары разлетались с глухим стуком, и каждый удар сопровождался коротким, едва слышным вздохом. Маттео стоял напротив, наблюдал, комментировал, и его голос, тихий, вкрадчивый, вплетался в паузы между ударами. — Ты слишком много думаешь о ней, Нотт, — сказал Риддл, когда шар пролетел мимо лузы и застыл у самого борта. — Это мешает. Теодор выпрямился, положил кий на стол. Вздернул бровью, запуская ладонь в темные волосы. — Я выигрываю, — ответил он ровно. — Дело не в победе, — Маттео подошёл ближе, положил руку ему на плечо, наклонился к уху. — Ты должен думать сейчас о другом. О долге. О чести. О том, что отец от тебя ждёт. А не о том, что у нее под этим милым платьицем. Маттео оглядел Кетрин в другом конце: ее бедро выглядывающее из разреза черной ткани и руку Блейз рядом с ее ключицей. Тео выпрямился в полный рост, следя за взглядом Риддла. Этот взгляд ему не нравился. Парень не знал чего можно и нужно ожидать от сына Лорда. Но точно ничего хорошего. Нотт поднял стакан с края и глотнул огневиски. — Девушка не должна быть главной, — продолжал Риддл, не повышая голоса. — Главной всегда будет дело. Всеобщая цель. Ты понял? Тео промолчал. Он смотрел в зелёное сукно, на разноцветные шары, которые застыли в ожидании следующего удара, и не знал, что ответить. Потому что если он скажет да, то предаст себя. Если скажет нет предаст отца и род. А правды не было. Или она была где-то посередине, там, где кончались слова и начиналась та самая пустота, в которой он жил последние недели. Вечером все уставшие расплелись по дому. Эльфы бесшумно скользили по коридорам, тушили огни в канделябрах, задергивали шторы, и Эверли-Холл погружался в глубокий, уютный полумрак, пахнущий воском и сухими травами. Теодор заглянул в свою мастерскую. Маленькую комнату рядом с рабочими помещениями, которая пахла деревом, металлом и чем-то сладковатым — возможно, старой магией, осевшей в стенах. Когда-то он любил мастерить магические приборы и чинить их. Так он усовершенствовал многое в этом доме — часы, которые теперь показывали время в любой точке мира, кухонную утварь, которая сама мылась, систему отопления, которую позже ставили на заказ. Это было единственное, чем он мог отплатить Эверли за их тепло. За то, что приняли его. За то, что любили. Чертежи устилали длинный деревянный стол, свисали с полок, лежали стопками на подоконнике. Здесь Тео получал ту отцовскую любовь, которой был лишён от настоящего отца. Вильгельм часто мастерил с маленьким Тео в этой комнате — терпеливо объяснял, как работают механизмы, показывал, как соединять детали, хвалил за удачные изобретения. Но сейчас Лорд Эверли был слишком занят политикой, войной, союзами. У него не оставалось времени на мальчика, который уже вырос. Теодор провёл рукой по столу. Тут было чисто — эльфы протирали пыль каждое утро, даже если он не появлялся здесь. Риддл уже приказал смастерить для Тёмного Лорда кое-что. Тео не спрашивал, для чего это нужно. Не хотел знать. Он просто взял чертежи, кивнул и ушёл. Теперь он пришёл проверить, всего ли достаточно, чтобы завтра начать работать. Инструменты на месте, материалы заказаны, эскизы готовы. Осталось только собраться с мыслями. Это всегда занимало много времени. Порой он не выходил из этой комнаты днями, сильно увлекаясь, забывая о еде, о сне, о том, что снаружи существует мир. Здесь он прятался от мыслей, от страхов, которые впервые настигли его, когда Кет упала с метлы. Он не мог видеть Эверли тогда. Не мог смотреть ей в глаза, зная, что она лежит на втором этаже дома, перевязанная, под сильными седативными, и целители не знают, сможет ли она ходить. Он заперся здесь на три дня. Чертил, пилил, паял, собирал какие-то бесполезные механизмы, которые потом выбросил. Потому что не мог ничего сделать. Не мог помочь. Его карточный домик развалился. Ему нужно работать. Начинать как можно скорее. Он и так рискует — Тео должен быть в своём поместье, и когда отец узнает, что он ослушался, что не явился по первому требованию, это будет только вопросом времени. И времени оставалось всё меньше. Но он знал и другое: нужно провести последние дни с Эверли. С его настоящей семьёй. Пускай не по крови, пускай по выбору, по любви, по той самой странной магии, которая не подчиняется законам. Тео впервые не выполнил просьбу отца. Впервые выбрал не долг, не имя, не род. Он выбрал Эверли. Впервые. Парень поднимался по лестнице на спальный этаж. Пальцами в темноте пытался наконец расслабить галстук, но узел затянулся слишком туго, будто издевался. Длинный коридор тонул в мраке, Нотт подсвечивал палочкой, вспышки света отбрасывали пляшущие тени на старинные портреты. Его привлекло свечение из спальни Кет. Дверь была приоткрыта, а значит, это приглашение. Нотт вошёл без стука, как всегда. — Наконец-то, я думала, ты уже не придёшь, — Кетрин сняла очки, откладывая книгу на прикроватную тумбочку. Она сидела в постели, поджав ноги, в лёгкой ночной сорочке, и её лицо было недовольным, даже сердитым. Она спрыгнула с кровати, босиком прошлёпала по ковру из кого-то магического животного и принялась стаскивать с него пиджак. Тео задумался, как было бы хорошо, будь это вечность. Каждый вечер возвращаться туда, где его ждут. Кетрин притянула его к себе, сунула в руки мягкое махровое полотенце и легонько подтолкнула в сторону ванной. — Иди, от тебя пахнет табаком и чужими духами. Я не собираюсь дышать этим всю ночь. Тео послушно пошёл, бросил пиджак на спинку стула, стянул рубашку, и через десять минут из душа доносился только шум воды и его тихое мычание какой-то мелодии, которую он пытался вспомнить. Свет в спальне уже был погашен, только ночник у кровати отбрасывал тёплый янтарный круг. Кет отвернулась к стене, свернувшись калачиком. Она злилась и всё ещё не простила, но всё равно ждала его каждый вечер у себя. Тео махнул мокрыми кудрями, разбрызгивая капли по стенам, вытерся насухо, надел пижамные штаны и забрался в постель на другую сторону. Простыни были прохладными, пахли лавандой, и он утонул в них с наслаждением. Девушка резко повернулась к нему и Нотт даже дернулся, тихо прошептав проклятие, и теперь они лежали так близко, что могли касаться ресницами. — Ты не заступился за меня, — сказала она, глядя прямо в глаза. — Иначе бы он не отстал от тебя и от меня, — тихо ответил Тео, не отводя взгляда. Он аккуратно заправил её волосы за ухо, провёл пальцем по щеке, по родинке у виска. Если бы Тео проявил хоть каплю эмоций, показал слабость, показал, что она для него важнее всего, Риддл заинтересовался бы сильнее. Он бы привлёк внимание, он бы не оставил всё как есть. Он бы сделал всё, чтобы разъединить их. Разбить, растоптать. Проще, если он будет думать, что они не в серьёз. Что это просто привычка. — Он смотрел на тебя не так, как нужно, — добавил Тео, и в его голосе проскользнула едва заметная дрожь. — Олфорд тоже смотрел, — парировала Кет. — Тебя не волновало. Тео фыркнул, устраиваясь поудобнее на подушке. — Этот взгляд желает не раздеть тебя, — сказал он, глядя в потолок. — А подчинить. Пленить. Сделать безвольной куклой. Он выдержал паузу, повернулся к ней, вглядываясь в её глаза — тёмные в ночи, такие глубокие, словно то озеро, в которое он нырял каждую ночь, убегая от кошмаров. — Поэтому никогда с ним не связывайся, — он поцеловал её в лоб долго, бережно. Кет не отстранилась. Она лежала, чувствуя, как его губы касаются её кожи, и думала о том, что он прав. И это бесило. Бесило, что приходится играть по чужим правилам. Бесило, что врать — это единственный способ выжить. — И сама подумай, как глупо было бы выяснять отношения при всех, — добавил он, отстраняясь. — Так не делают Эверли и Нотты. Кетрин слабо кивнула и прижалась носом к его шее. Его волосы всё ещё пахли лесным одеколоном, а тело ее вишнёвым гелем. Тео погладил её по голове лениво, рассеянно, проводя пальцами от макушки до самых кончиков волос, и думал о своём. В голове не выходил её образ с балкона. Ледяная статуя, белые ресницы, синие губы от холода и снег на чёрном платье, словно пепел, осевший на траурном покрывале. Он видел её такой впервые, и внутри всё переворачивалось. Кетрин была прекрасна. И смертельно опасна. — Ванесса начала курить? — вскинул бровью Тео, но этого никто не видел, кроме месяца, который заглядывал в окно, подглядывая за ними. — Представь, Несса курит, — Кетрин усмехнулась, перекидывая на него ногу, устраиваясь поудобнее. — Её ждёт казнь? — Тео даже не мог представить, как бы Кетрин наказала младшую за такое прегрешение. — Холодная и безжалостная? — Нет, — она покачала головой, уткнувшись губами в его ключицу. — Я виновата, что не доглядела. — Она берёт пример с тебя, — ответил Тео, помогая девушке окончательно устроиться на себе. Матрас под ними скрипнул, и Кет почувствовала, как его руки легли на её поясницу, удерживая, не позволяя отстраниться. — Думаешь, она догадывалась, что я курю? — спросила Кет, приподнимая голову и глядя на него в полумраке. — Не сложно догадаться, — усмехнулся Тео. — Ты подсадил меня на это, — она ткнула его пальцем в грудь. — Мне не жаль, — он перехватил её руку, прижал к своим губам, поцеловал кончики пальцев. — Я люблю эти моменты. Кет закатила глаза. Тео был приторным. Слишком ласковым, слишком нежным, слишком правильным. Он явно хотел угодить ей. И это раздражало почти так же сильно, как его молчание. — Ты меня подкупаешь, — сказала она, но голос её звучал уже не так сердито. — Работает? — спросил он, и в его голосе проскользнула надежда. — Пока нет. Девушка рассмеялась — тихо, почти мурлыкающе, и поцеловала его. Нужно брать, пока дают. Раз такой ванильный. Кетрин в спешке скинула ночную сорочку через голову, и та бесшумно упала на ковёр, оставляя её обнажённой в лунном свете. Тео очнулся мгновенно. Сон слетел с него, как шелуха. Перед ним была идеальная грудь — мягкая, нежная, с розовыми сосками, которые уже затвердели от прохладного воздуха. И о ней то он и думал весь вечер. Он заурчал, зарываясь лицом, вдыхая запах её кожи, смешанный с вишней. Одна ладонь скользнула по её талии, пальцы впились в изгиб бедра, притягивая ближе. Другая сжала грудь — аккуратно, но требовательно, подушечками касаясь, сжимая, чувствуя, как она отзывается на каждое движение. Они целовались быстро. Очень быстро. Жадно. Губы сталкивались, языки переплетались, дыхание сбивалось, и Кетрин привстала на его бёдрах, пытаясь стянуть с него пижамные штаны. Её пальцы дрожали от нетерпения, и Тео помогал ей, приподнимая таз, пока ткань не сползла ниже. — Постой, — выдохнул он, перехватывая её запястья. — Выгони пса. Тео кивнул в угол комнаты, где на лежанке лежала борзая. Длинная морда с прищуром наблюдала за ними, уши прижаты, жуткие глаза блестят в темноте. Пёс смотрел на Тео с таким выражением, будто он был великим преступником. — Приятель осуждает меня, — простонал парень, сжимая её пальцы. — Я чувствую, что делаю что-то запретное. Под наблюдением. Кетрин закатила глаза, прикрыла грудь рукой, соскользнула с кровати и прошлёпала босыми ногами к двери. Её тело мелькнуло в лунном свете — бёдра, талия, тёмные волосы, рассыпавшиеся по спине и плечам. — Малыш, вперёд, поспишь у двери, — скомандовала она, открывая дверь. Пёс последний раз глянул на Тео — долгим, осуждающим, полным непонимания взглядом, нехотя поднялся, зевнул, щёлкнув зубами, и вышел в коридор, цокая когтями по паркету. — Мне кажется, он понимает всё, — сказал Тео, когда дверь закрылась. — Собаки умные, — Кетрин повернулась к нему, её силуэт вырисовывался на фоне двери. — Конечно, понимает, что его хозяйку сейчас будут трахать. Тео усмехнулся, наблюдая, как она закрывает дверь на ключ. Щелчок замка прозвучал громко в тишине. Это было предосторожностью, выученной горьким опытом — когда врывались эльфы, заходила мама без стука, влетала Ванесса с дурацким вопросом. Кет передёрнуло от воспоминаний о тех неловких моментах. Она вернулась к кровати, всё так же прикрываясь длинными волосами и руками по привычке. Хотя знала, что перед Нотт нет смысла. Он и так видел и увидит вновь. — Всё? — наигранно спросила она, обводя его взглядом. — Мой лорд желает что-то ещё? Погасить луну? Подогреть подушки? — она наклонила голову, усмехаясь. Теодор залился тихим, хриплым хохотом. Его глаза бегали по её телу — задерживались на ключицах, на груди, на изгибе талии, на тонкое кружеве ниже. Он специально тянул время, чтобы смотреть на неё чуть дольше, чтобы запомнить каждую чёрточку, каждую тень, падающую на её кожу. — Тео? — Эверли закатила глаза, понимая, почему он молчит. Она сократила расстояние, её нога коснулась его бедра. — Не кончи раньше времени, кретин. Она снова забралась сверху, села на него, чувствуя, как его тело напрягается под ней. Рука Нотта легла на её бедро как влитая, пальцы впились в мягкую кожу, придерживая. Другой он потянулся к пиджаку, нащупывая пару презервативов. Кетрин улыбнулась, прогибаясь в спине под его горячей ладонью. Она медленно, дразняще, повела бёдрами, проводя им по его животу, чувствуя, как он вздрагивает, как его дыхание становится глубже, как пальцы сжимаются сильнее. Тео приподнялся, ловя её губы, целуя долго, глубоко, не торопясь. Она запустила пальцы в его мокрые кудри, сжала, откинула голову назад, позволяя ему целовать шею, грудь, ключицы. — Возьми меня, — прошептала она, и это был приказ, ведь Теодор ее послушная сучка на все эти каникулы. Нотт перевернул их, навис сверху, раздвинул её ноги коленом. Пальцем подцепил тонкую ткань белья, и она соскользнула с бледных бёдер, обнажая всё, что было скрыто до этого. Он замер, глядя в одну точку — на её живот, на изгиб талии, на родинку чуть ниже пупка, которую целовал, словно грешник икону. Потом испуганно поднял глаза, вспоминая, каким был прошлый раз. Её слёзы, её молчание, её отстранённый взгляд. Он тогда не остановился. — Тео, всё в порядке? — Кетрин привстала на локтях, пытаясь заглянуть ему в лицо, понять, что случилось. — Ты же не чувствовала себя изнасилованной тогда? — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Чего? — Кетрин вскочила, отодвинулась на край кровати, пытаясь понять, о чём вообще речь. Её голова начала лихорадочно вспоминать. Вдруг она выпила что-то и не заметила? Или подсыпали? Или… Мозг со скоростью магловского экспресса перебирал все рискованные моменты: вечеринки, вечеринки. Она не понимала, о чём он. И от этого становилось страшно. — О чём ты? — спросила она, уже испуганно прикрываясь простынёй, натягивая её до самого подбородка. — О нас, — Тео закусил губу, опустил глаза, не в силах смотреть на неё. — Тогда в ванне старост. Ты плакала. Кетрин замялась. Она вообще не думала об этом. Совсем. Те слёзы были совсем о другом — о боли, о страхе, о том, что он уходит, о том, что они, возможно, никогда больше не будут вместе. Но не о нём. Не о том, что он делает. Тео же, видимо, оказался недалёким. Или просто слишком напуганным, чтобы видеть разницу. — Всё нормально, — сказала она, откидываясь на подушки и прикрывая лицо ладонью пряча смятение, которое наверняка читалось на её лице. — Продолжай. — Ты уверена? — переспросил он, и в его голосе было столько сомнения, что у Кет кольнуло в груди. — А ты хочешь, чтобы я снова начала расспрашивать? — резко ответила она, склоняя голову набок и глядя на него сквозь пальцы. — Нет, — тут же замотал головой Тео, и его плечи чуть расслабились. — Продолжай, — рыкнула девушка в том же приказном тоне. Она ближе прижалась к его телу, провела рукой по его груди, чувствуя, как бьётся сердце. Слишком быстро. Слишком громко. Она уткнулась носом в его ключицу, поцеловала, провела языком, оставляя влажную дорожку. Тео подхватил её за бёдра и притянул к себе насколько это было возможно так, что между ними не осталось ни миллиметра, ни воздуха. Отодвинул с её лица волосы, заглянул в зеленые глаза, потемневшие от полумрака, и разорвал фольгированную упаковку зубами, не сводя с неё взгляда. Его губы дрогнули в улыбке насмешливой, нежной, почти испуганной. Его пальцы скользнули между её бёдер, проверили, готова ли она. Кетрин была готова. Влажно, горячо, с лёгкой дрожью, которая пробегала по всему телу, когда его пальцы касались промежности. Он раскатал защиту по члену, привстал, чтобы коснуться губами её шеи — долго, медленно. Вошёл медленно, чувствуя, как девушка выгибается под ним, как её ноги обхватывают его поясницу, как она шепчет его имя, сжимая простыни в кулаках. Она шипела, заметалась по постели, пытаясь жадно поцеловать его, притянуть ближе, впустить глубже. — Всё хорошо? — Тео стиснул её грудь, начиная медленно двигаться. Девушка отозвалась тихим стоном, закусывая ладонь. Стены всё равно не пропустили бы их стоны и вздохи в другие комнаты — Эверли-Холл был построен так, чтобы хранить секреты. Дома всегда было теплее. Камин в комнате тлел, отбрасывая пляшущие тени на стены, балдахин не был нужен, и на их тела пробирался сквозь снежные облака месяц. Не как в холодном подземелье, где нужно упасть в самый мрак, чтобы почувствовать Тео в себе. Месяц оглаживал их тела, ласково улыбался, подсвечивал изгибы, впадины, влажные дорожки на коже. Они двигались в такт. Сначала плавно, почти лениво, наслаждаясь каждым толчком, каждым касанием. Потом быстрее, жёстче, почти исступлённо. Кет ухватилась за спинку кровати, откидывая голову назад, желая вдохнуть немного воздуха, но Тео прикусил её шею, там, где пульс бился сильнее всего, так что она не смогла вдохнуть. Замерла на секунду, выгибаясь дугой, чувствуя, как внутри всё сжимается. Внутри всё резало. Она не думала, что будет так непривычно, хотя прошло всего две недели с последнего раза. Тело отзывалось на каждое его движение, на каждый толчок, на каждое прикосновение губ к груди. Парень облизал соски, прикусил слишком больно и Кетрин выгнулась, впиваясь ногтями ему в спину, оставляя красные полосы на бледной коже. Тео зарычал от боли, утыкаясь лицом в её шею, целовал, покусывал, шептал глупые пошлости на ухо, которые в любой другой день заставили бы её закатить глаза и огреть его чему-нибудь тяжелым, — Ты замечала, что мы слишком похожи? — спросил он вдруг, переплетая их пальцы, убирая её руку с клитора, куда она уже скользнула, желая ускорить развязку. Другой рукой он скользнул туда сам, стал доводить её до дрожи медленно, дразняще, изучающе. — Не только манера и привычки. Мы похожи даже внешне. Тео усмехнулся, целуя её в висок, потом ниже, в уголок губ, в подбородок. Они были похожи. В детстве они были идентичны — одинаковые реакции, одинаковые привычки, одинаковые эмоции. Спорили с Драко одними и теми же словами, закатывали глаза на одни и те же шутки, злились и прощали одинаково. Но по мере взросления, когда они начинали осознавать свой пол и обязанности, которые влеклись за ними, как цепи за каторжником, их пути начали расходиться. Тео становился мужчиной — его уже не интересовали глупые сплетни и милые зверушки в журналах. Он стал жёстче, собраннее, молчаливее. А Кет из ребёнка превратилась в девушку — красивую до дрожи в коленях, до боли в груди, до желания умереть. Тео так считал. Но их редкие словечки, одинаковая реакция на что-то, одинаковый смех, одинаковые гримасы, когда кто-то говорил глупость — всё это выдавало в них многолетнюю историю. Тео провёл пальцами по её животу — по россыпи родинок, которые были разбросаны по бледной коже, как звёзды на ночном небе. На его теле было их столько же — и на плечах, и на спине, и на лице. Они вместе были словно космос, усыпанный этими маленькими тёмными частицами, и в этом тоже было что-то судьбоносное. — Тео, — прошептала Кет, и в этом шепоте было всё. И просьба не останавливаться. И мольба не бросать. И страх, что завтра всё это исчезнет. — Я здесь, — ответил он, ускоряя ритм. Он подхватил её ногу, закинул себе на плечо, вошёл глубже, и Кетрин закричала негромко, сдавленно, уткнувшись лицом в его плечо. Тело её вытянулось, пальцы впились в простыни, и он чувствовал, как она сжимается вокруг него, пульсирует, дрожит. — Не останавливайся, — выдохнула она, чувствуя, что уже готова. Кетрин сжалась, и волна эйфории накатила, накрыла с головой, заставила мышцы сокращаться в сладкой судороге. В ушах приятно загудело, комната поплыла перед глазами, а ртом завладел его умелый язык — будто он не желал отдавать всё это наслаждение только ей одной, будто хотел разделить, впитать, забрать часть себе. Тео вышел. Кет подумала, что он догонится рукой, но он перевернул её на живот, поставил на четвереньки, грубо и требовательно, не спрашивая разрешения. — Тео… — застонала Кетрин, её руки уже дрожали, колени подгибались, и она чувствовала, что в любой момент упадёт, провалится в эту постель, исчезнет в ней. Но парень удержал её за задницу крепко, уверенно, въедаясь пальцами в мягкую плоть. Шлепнул пару раз, и по комнате разнёсся звонкий хлопок. Кетрин рыкнула — по-звериному, глухо, обещая скорую расправу. — Только попробуй сделать так ещё раз, — процедила она, не оборачиваясь. — Как? — Он усмехнулся, собирая её волосы в жгут, наматывая на кулак, оголяя шею, плечи, спину. — Так? — И по комнате снова раздался хлопок. Эверли дёрнулась, хотела встать, закончить этот цирк, пока не стало слишком поздно, пока она не потеряла последние крохи самоуважения. Но Тео быстрым движением провёл по её влажным складкам, скользнул пальцами туда, где она всё ещё пульсировала после недавней разрядки, и пока девушка замялась, замерла на секунду, он вошёл под новым углом так, что Кет уткнулась лицом в подушку и громко, навзрыд, застонала. — Не прогибайся так сильно, — сказал он, глядя, как шрам на её спине, извитый, багровый, проступающий даже в полумраке, выгнулся вместе с позвоночником. Он подтянул её наверх, поправил, чтобы нагрузка легла на плечи и бёдра, а не на поясницу. — Спина будет болеть. Кетрин не ответила. Не могла. Язык не слушался, мысли путались, в голове была только пустота и он. Она подставилась — как течная кошка, как та, кто забыл о гордости, и просто глядела в окно, на месяц, на снег, на ветки, которые царапали стекло. А движения Тео сотрясали её мир, разбивали его на осколки и собирали заново. Тёплая рука провела по лопаткам, вновь собирая тёмные пряди в кулак. Извитый шрам блеснул под серебром месяца, и Тео завёлся ещё сильнее. Потянул её за волосы — намотал на кулак, натянул, заставляя выгнуть спину, замереть, не двигаться. И он знал, что Кетрин убьёт его утром за такое. Своими руками. Но это будет утром. А сейчас было сейчас. Ещё несколько толчков быстрых, рваных, почти жестоких. Он выходил и резко входил, с влажным, неприличным звуком, который разносился по комнате и смешивался с её стонами. Подтянул её за плечи к себе, прижимая ближе, насколько это было возможно, и застонал наконец, кончая глубоко, долго, уткнувшись лицом в её спину, туда, где под кожей бился шрам. Девушка лениво опала на подушки, обессиленная, мокрая. Она наблюдала сквозь полуприкрытые веки, как Тео избавляется от защиты, завязывает её узелком и ставит на пол у ножки кровати. — Не злишься? — Тео поцеловал её в лопатки, туда, где под кожей угадывался извитый шрам, и замер в ожидании ответа. — Я убью тебя утром, — ответила Кет, и в её голосе не было ни злости, ни угрозы. Только усталая нежность, которую она так старательно прятала. Она встала, придерживая спину — поясница ныла после того, как он согнул её в неудобной позе, но жаловаться не собиралась. Поплелась в ванную, чувствуя, как его взгляд скользит по её телу, провожает, запоминает. Неважно, кем ты была простой грязнокровкой или наследницей с древней кровью, — молочница могла настигнуть любую. Поэтому Кетрин на всякий случай поплелась под тёплую воду. Тео поглядел за ней. Раскинул руки, уставился в потолок и прислушался к шуму воды. Кетрин накинула прежнюю сорочку, вернулась, пахнущая мылом и спокойствием, легла на свою сторону, поджав колени. Тео лениво, как сытый кот, перетек на её грудь. Его дыхание щекотало кожу, и Кетрин почувствовала, как внутри разливается тепло глубокое, почти забытое. — Я люблю тебя, — прошептал он в её волосы. Тихо, будто боялся, что кто-то услышит. Ведь признание могло навлечь беду. Кетрин погладила его по спине, провела пальцами по позвонкам, не ответила. Не могла. Слова застревали в горле, превращаясь в ком. Она любила его. Сильнее, чем следовало. Больше, чем было безопасно. Но сказать это вслух сейчас — значило прогнуться, принять решение Теодора, простить его за ложь и недосказанность.