Ванесса, часть 5

Ванесса любила каникулы. Это значило, что она могла все дни быть дома, в уединённом поместье Эверли-Холл, где посреди их владений простирались дикие леса и холодные, тёмные озёра. Никто не бродил по этим землям без приглашения, слишком опасно затеряться в непроглядных лесах. До Лондона нужно было проехать минимум три часа, чтобы попасть в город, и эта удалённость всегда казалась Ванессе проклятием. Вся жизнь была на центральных улицах столицы. А здесь не было даже соседей, не было случайных прохожих, не было тех, кто мог бы нарушить тишину. Ванесса с детства привыкла к одиночеству. Вынуждено привыкла. На ближайшие километры из детей были только Кетрин и Ванесса. Но Эверли-Холл пускай на свое отчужденное положение раньше редко терял огней. Большая семья, с кузенами, которые приезжали на праздники. Дом всегда шумел, всегда лилось вино и пахло чем-то запечённым. Где-то смеялись, где-то спорили, где-то играла музыка. Ванесса всегда была где-то рядом и наслаждалась этими моментами. Когда приезжали дети ее возраста и они месяцами могли веселиться в саду назло уже подросшим Кетрин и Теодору. В детстве старшая Эверли интересовалась маленькой колыбелью с ребёнком, играла с сестрой, читала ей сказки, учила произносить первые слова. Но по мере того как Кетрин взрослела, она уходила всё дальше. Разница в возрасте сейчас почти незаметна, но в детстве это был огромный разрыв. Когда одной год, а другой три. Или когда одной шесть, а другой девять. Кетрин не было интересно играть с Ванессой. У неё были свои дела, свои друзья, свои секреты. А младшая очень хотела быть с ней рядом. Каждый раз радовалась, когда сестра брала её с собой играть. Но это были редкие моменты, которые маленькая Ванесса быстро забывала. Поэтому Несса научилась всему сама. Играть тихо на лужайке, пока Кет на соседнем конце сада пытается соорудить плот, чтобы плыть через озеро. Строить замки из песка, рисовать углём на старых досках, придумывать истории, в которых она была главной героиней. Потом появился Теодор. Маленький, испуганный мальчик с большими серыми глазами, который сначала боялся всего — темноты, грозы, собак, даже шума ветра. Его привезли в Эверли-Холл на несколько месяцев (а получилось навсегда), и с тех пор Ванесса почти не играла с сестрой. Теодор стал отличным другом для наследницы Эверли. Словно кукла слепленная для театра или палочка вырезанная для хвата левши. Одного возраста с Кет, с одними интересами и смехом. Его пришлось немного растормошить, чтобы он стал таким же неугомонным ребёнком, как Кетрин. И спустя пару недель они идеально сплелись, словно змеи в холоде. Теперь всегда, где Кет, там и Тео. Они могли пропадать часами в лесу, в библиотеке, на чердаке или изучать катакомбы под поместьем и строить домики на деревьях. Ванесса стояла на крыльце сжимала игрушку и смотрела, как они возвращаются. Полные смеха, с ветками в волосах, с разбитыми коленями и довольные. Они несли какие-то ягоды, которых нельзя было есть, и всё равно пробовали их на вкус. Кет смеялась, Тео поддерживал её под локоть, и они были такими живыми, такими настоящими, такими недосягаемыми. Ванесса смотрела на Нотта. Каким он был красивым уже тогда. Фамильная красота, истинный аристократ. Темные кудри, серые глаза, которые смеялись, когда Кет говорила глупости. Как легко он говорил с её сестрой, как понимал её с полуслова, как смотрел на неё так, будто она была центром вселенной. Это был первый мальчик, которого Ванесса знала так долго. Первый, кто жил с ней под одной крышей. И первый, кого она возненавидела своим маленьким детским сердцем. Так сильно, что от злости портила его вещи, врала, дерзила, грубила, делала всё, чтобы он уехал навсегда и оставил их вдвоем с сестрой. В её душе тогда расцвела ненависть. И ревность, которая несвойственна маленьким девочкам. Ванесса лениво тянется на хлопковых постелях. Спальня залита солнцем, слабые зимние лучи, отчаянно желающие жить, ударяются об поверхность замёрзшего озера и падают в её окно, рассыпаясь золотыми блёстками по полу. Тёплая голова пса лежит рядом, на подушке. Она проводит ладонью по мягкой шерсти, он урчит, тоже потягиваясь длинными лапами. Ей запрещают пускать собаку в постель. Говорят, что грязь, много шерсти, не гигиенично. Матушка морщит нос, когда видит длинные волоски на пододеяльнике, отец качает головой, но не вмешивается, потому что это не его территория. Эльфы шепчутся за углами и перекладывают одеяла лишний раз, пытаясь вывести запах пса из комнаты. Ванесса слушает всё это и кивает, послушно выгоняет борзую на лежак у двери, но как только родители уезжают, тёплая голова снова оказывается на подушке, а длинное тело сворачивается клубком у её ног. Но Кетрин же спит с Тео. Почему тогда Нессе нельзя? Ванесса усмехается этой мысли. Тео — настоящий, глупо преданный пес. Она лежит в постели, гладит собаку за ухом и улыбается в потолок. Ей нравится сравнивать Нотта с псовыми. У них и правда есть общее — оба преданно смотрят на хозяйку, оба готовы бежать за ней куда угодно, оба не замечают никого вокруг, когда она в комнате. И оба спят в её постели, свернувшись у ног или положив голову на плечо. Разница лишь в том, что одного можно ласкать, а другого — она предпочла бы сжечь в зеленом огне. Девушка открывает шторы шире, впуская в комнату ещё больше света. Заправляет постель, поправляет подушки. Внизу уже привычно раздаётся голос Кетрин. Звонкий, свободный, который означает, что без неё мир крутится. Без неё события случаются, шутки звучат, приключения ждут. Ванесса замирает у окна, смотрит на заснеженный сад, где уже видны следы чужих ног. Теодор показывал боевую стойку Кет в саду. Парень касался её плеча, поправлял осанку, придерживал талию, чтобы она не прогибалась слишком сильно. Они шептали какие-то заклинания, и их голоса, приглушённые стеклом, сливались в один. Потом Кет что-то сказала — видимо, дерзость, — и Тео ухмыльнулся. Кетрин улыбнулась, ударила его в плечо, и они снова начали отрабатывать движения. Ванесса смотрела, как его рука скользит по спине сестры, как она доверчиво отклоняется назад, уверенная, что он подхватит. Как легко им дышится рядом друг с другом. Как будто воздуха вокруг хватает только на двоих. Она закрыла окно. Задёрнула шторы. Пошла одеваться. Будь её воля, она бы не выходила из комнаты никогда. Здесь есть всё: книги, камин, удобная постель, любимый пёс, который дремлет на ковре. А еду могут приносить эльфы — достаточно хлопнуть в ладоши и прошептать желание. Ванесса умела быть незаметной. Она научилась этому задолго до того, как научилась читать. Странно, что это совсем не похоже на нее в Хогвартсе, там она капитан младшей женской команды, известна среди однокурсников, лучшая в своем потоке. Это ли ее заслуга? Или все знают ее только лишь из-за сестры? От идеальной и прекрасной наследницы Эверли. Легендарной нападающей, что так легко лишилась крыльев. Отец даёт Нессе мелкие поручения. Запаковать письма, вылить сургуч на пергамент и поставить семейную печать, отнести совам. Что-то мелкое, невзрачное, то, что не жалко доверить младшей. Спустя полчаса девушка со стопкой писем спускается с лестницы. Пальцы слегка дрожат от холода, но она не обращает внимания. Перед тем как выйти в сад, к совам, она решает быстро взять один из маминых кексов. Матушка печёт их каждое утро по пятницами перед отъездом, так она заглаживает вину перед детьми. Ванесса обожала есть выпечку ещё тёплой, пока шоколадная глазурь не застыла и пачкала все пальцы. Открывая дверь, она ничему не удивляется. Снова неразлучны. Кетрин восседает на небольшом кухонном столике. Лениво рассказывает какие-то незначительные новости, которые успела прочесть в газете утром. Туфля на ее стопе качается в воздухе, готовая вот-вот спасть и оголить ровный педикюр. Тео собирает какой-то небольшой механизм рядом. Он первый замечает её. — Доброе утро, Несс, — говорит, поднимая голову. Голос его чуть хриплый, а улыбка прежняя. — Привет, — бормочет Ванесса, ища глазами кексы. Она тянется к угощению — длинная столешница, большая ваза с выпечкой, мамина гордость, — и сносит рукой графин. Тот летит на пол вместе с письмами, которые она так аккуратно сложила. Стекло разбивается, вода растекается светлой лужей по деревянному полу, намокают конверты, размокает сургуч. Ванесса вздрагивает. Садится на пол. Быстро, испуганно начинает собирать мокрые конверты, складывать их в стопку, прижимать к груди. Ей хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимкой. Теодор спокойно откладывает свое занятие и садится рядом. Берёт из её рук письма, аккуратно складывает их на сухое место. — Спасибо, — шепчет Ванесса, чувствуя, как горят щёки. — Я приберу, — говорит он просто. — Иди, отправляй письма. Воды мало, ничего страшного. Младшая резко вскакивает, кивает, не глядя на сестру, которая стоит уже рядом в идеально собранной позе и смотрит на неё с лёгкой тревогой. — Приходи завтракать, — говорит Кетрин, поправляя воротник рубашки сестры. — А потом Тео покажет стойку для боевых заклинаний. Тебе стоит научиться. Ванесса сглатывает. Ей не хотелось бы. Но ее приглашают. Это важно. Кивает ещё раз. И выбегает в сад, не оглядываясь. Снега здесь почти нет. Только на самых высоких холмах белеют верхушки, похожие на сахарные шапки. Высокая трава холодит почти босые ноги — Ванесса забыла надеть нормальную обувь и теперь идет в домашних тапочках, которые намокают и хлюпают. Сворачивает в противоположную сторону от дома, к небольшому домику с кормушками, где восседают пятнистые совы Эверли-Холл. Они сидят на насестах, сонные, важные, и только одна, самая старая, провожает её жёлтым внимательным взглядом. Ванесса привязывает письма на лапки, гладит тёплые перья. Совы срываются с места, бесшумно, как призраки, и исчезают в сером небе. Она перепрыгивает через совиный помёт, идёт по тропинке обратно. Не хочется возвращаться. Отца с матерью сегодня нет — уехали по делам, и Кет с Тео остались за старших. Не то чтобы они заставляли её что-то делать или обижали. Просто… Они заняты. Всегда заняты друг другом. Или заняты своими обязанностями. Но сегодня может уделят время. Вместе втроем могло быть весело. Ванесса идёт медленно, смотрит под ноги, считает камни, листья, травинки. Погода хорошая, тучи за горами и дойдут до них только ближе к вечеру. — Я вернулась, — говорит она, и голос её звучит ровно, без намёка на то, что она предвкушает. Кет улыбается, машет рукой, зовёт к столу. Тео пододвигает стул. Ванесса садится, берёт ложку и делает вид, что завтрак — это единственное, что её сейчас волнует. С возрастом, конечно, ненависть поубавилась. Они все повзрослели. Да и Несса пошла на первый курс — другой мир, новые люди, новые заботы. Появились друзья, которым ничего не говорило ни о Кетрин Эверли, ни о Теодорое Нотте, не сравнивали, не оглядывались на старшую сестру. Мир перестал крутиться вокруг них двоих. И от этого обида и злость стали терпимее. Они не исчезли, нет. Просто научились жить в тени, не задыхаясь. Тео тоже изменился. Стал более внимательным. Может, на это поспособствовал отец, может, какой-то долг перед Эверли, который нужно отдавать. Но Нотт заботится о них обеих. Иногда как старший брат — ворчит, поправляет, заставляет есть нормальную еду, а не одни кексы. Иногда помогает с уроками или тренировкой. Иногда смеётся над ней, дразнит, подкалывает. Жить можно. Наверное. Но все равно тошно оттого во что парень превращается сейчас. Не только Кет это замечает. После завтрака они все плавно перетекли в сад, где была небольшая каменная площадка, вымощенная ещё прадедом. Плиты заросли мхом, но эльфы поддерживали их в порядке никаких трещин, никаких неровностей. Идеальное место для тренировок. — Ладно, Кет покажет, — говорит Тео, кивая на старшую. — Я не буду, — девушка присела на скамейку рядом с крыльцом, виновато опуская взгляд. — Я, словно медведица, неуклюжая. Не могу так быстро двигаться. Ванесса удивилась, Кет редко признает поражение или вообще не признает. Кетрин не сказала это с горечью. Просто факт, который никак не пересилишь. Спина не та, ноги не те. Она знает свои пределы. Тео кивает, не спорит, трёт затылок и подманивает младшую ближе. — Иди сюда. Он показывает, как держать палочку не как на уроках, не для дуэлей по правилам. Для жизни. Коротко, крепко, близко к телу, чтобы не выбили. Показывает, как уворачиваться в случае чего — резко, низко, не думая. Естественно, он не сделает из неё идеального бойца за одно утро, но основу стоило бы знать. Это непросто веселое развлечение. Если бы оно таким было… Все понимают для чего оно и зачем. И от этого становилось страшно. Но никто не подавал виду, создавая из этого забавную игру и зная, что от всего это может зависеть жизнь. Кетрин улыбается с крылечка, поджав ноги, и каждый раз кричит какие-то слова поддержки. То «молодец, Несса», то «выше палочку», то «не бойся, он не кусается, а ты кусайся». Её голос звучит легко, почти беззаботно. И Ванесса ловит каждую ноту. Забавно. Несса сейчас веселится, дерется, учится. А Кет наблюдает с крыльца. В детстве всё было наоборот. Но младшая никогда не хотела занять место сестры. Она хотела быть первой, кого Кет будет выбирать. Первой, к кому она повернётся. Первой, ради кого отложит Тео, дела, весь этот взрослый мир. Просто — первой. Ванесса задумалась, и рефлекторно увернулась от атаки парня, выставляя палочку вперёд. Не целясь, не думая. Тело сработало быстрее головы. Как на тренировке. — Несса тебя сделала, — рука Кет ложится на плечи сестры. Старшая стоит за спиной, самодовольно улыбается, и Ванесса чувствует тепло её ладони даже через ткань пальто. — Один ноль в пользу Эверли. Ванесса замирает на секунду. Плечи расправляются сами собой. Подбородок поднимается. Она выпрямляется и, под стать сестре, улыбается — той же улыбкой, с тем же вызовом. Смотрит на Теодора. Насмешливо. Сверху вниз, хотя он выше ее на голову или две. Тео поправляет пальто, смахивает грязь с колена и усмехается, качая головой. В его глазах — удивление. Настоящее, не наигранное. — Очень хорошо, — говорит он. — Я не ожидал. Ванесса заулыбалась. Не столько его словам, сколько тому, что Кет видела. Кет похвалила. Кет подошла, обняла за плечи, встала рядом. Не для галочки, не потому что надо. А потому что гордится. Всё всегда было ради этого. Игра в квиддич, бесконечные тренировки, становление капитаном. Даже то, как она держит палочку сейчас — всё ради одного взгляда. Одной улыбки. Одного «молодец» от старшей сестры. Ванесса гордо сжимает палочку, чувствуя, как дерево нагревается в ладони. — Не замёрзли? — Кет чуть наклоняется к лицу сестры со спины, заглядывая ей в глаза. — Может, какао? Пойду скажу эльфам. Она отходит, легко касаясь плеча Ванессы на прощание. Идёт к дому, и Тео провожает её взглядом — долгим, тёплым, тем самым, от которого у младшей до сих пор что-то сжимается внутри. — Ты молодец, — говорит он, когда Кет скрывается за дверью. — Я восхищён. Он готовится к новой атаке, но Ванесса не собирается играть по его правилам. — Заткнись, — рычит она, поправляя выбившиеся пряди с мокрого лба. И смотрит на него так, будто он пустое место. Тео поднимает бровь, но не спорит. Только усмехается и встаёт в стойку снова. А Ванесса сжимает палочку крепче, а из ее носа вылетает пар, словно то жесткое представление с разъяренным быком в теплой стране. Ей плевать на его похвалу с высокой колокольни. Есть только один человек, чьё мнение имеет значение. Сад Эверли-Холл в декабре выглядел так, будто время здесь замерло. Высокие изгороди, которые подстригали пару веков назад, тянулись вдоль каменной дорожки, их голые ветви покрылись тонким слоем инея, который искрился под редкими лучами солнца. Земля была твёрдой, промёрзшей, но снег так и не выпал — только сухие коричневые листья, сбитые ветром в небольшие кучки, шуршали под ногами. Где-то вдалеке чернело озеро, его гладь казалась стеклянной, неподвижной, и только изредка по ней пробегала рябь. — Когда ты ей скажешь? — Несса делает резкий выпад. Смелее и резче, чем прежде. Будь сейчас вместо её слов заклинание, Нотт плевался бы кровью. В её голосе не было угрозы — была боль, затаённая так глубоко, что она сама не замечала её. Но Тео заметил. Он всегда замечал, когда боль била через край. Парень не ожидал вопроса. Тем более такого открытого, в лоб, пока где-то на веранде Кет разговаривает с эльфом. Он испуганно повернул голову назад, пытаясь понять, есть ли рядом сестра. Потом вернулся к Ванессе и отступил на шаг — потому что её палочка уже упиралась ему в горло. Холодное дерево коснулось кадыка, и Тео сглотнул, чувствуя, как движется кожа под давлением. — Полегче, мечник, — сказал он, выставляя руку. Движение было быстрым, отработанным — он перекрутил её запястье, завёл руку за спину и прижал к себе, лишая возможности двигаться. Ванесса дернулась, рыкнула от злости и бессилия, но вырваться не смогла. — А почему ты не сказала? — спросил он, склонившись к самому уху. — Об этом объявят сразу после Рождества, — прошипела она. — Ты молчал почти полгода. — Ты тоже молчала, — парировал он. — Я не её парень, чтобы говорить. — Мы не встречаемся. Эти слова отозвались резким холодным звуком. Кровь закипала от такой наглости и вседозволенности. Ванесса собрала всю силу, накопленную на тренировках, и рванулась так, что Тео пришлось отпустить. Он отступил на шаг, поднимая руки в примирительном жесте. — Эй… — Ты отвратителен, — она оглядела его с ног до головы, как что-то мерзкое, застрявшее на подошве ботинка. — Пользуешься моей сестрой. Какой же ты жалкий. Слова брызнули ядом, и она убрала палочку в карман куртки, отряхнула руки, будто прикоснулась к чему-то грязному. Глупо было надеятся, что время пройдет весело. Весело больше никогда не будет. Не с ним. — Она всё понимает, — ответил Тео, опуская закатанные рукава и глядя на веранду, где Кетрин помогала эльфу поставить кружки на поднос. — Кет бы не позволила собой пользоваться. — он пожимает плечами, оглядывая младшую. — И тебе не стоит вмешиваться в наши отношения. — добавил спустя пару секунд, его голос прозвучал с той самой взрослой нотой, которую так ненавидела Ванесса. Нота приказывала, отрезала, ставила на место. — Скажи ей, — бросила она напоследок, — и не будь трусом. Она развернулась и быстро спустилась с площадки по ступенькам к сестре. Каблуки её сапог цокали по замёрзшим плитам, и каждый шаг отзывался в ушах Тео. Кет уже ждала Ванессу с горячим какао — кружка дымилась в руках, пар поднимался и таял в холодном воздухе. — Держи, — Кет протянула напиток, и Ванесса взяла его с улыбкой, которая не отражалась в глазах. Она сделала глоток, обожглась, но не показала виду. — Спасибо, — сказала она, сжимая тёплую керамику. Тео остался на площадке. Стоял, глядя, как сёстры уходят в дом. Ветер трепал его волосы, сухие листья кружились у ног. Настроение было испорчено. Ванесса первая поняла, что он жалок. И от этого она презирала его ещё сильнее. Теодор не изменился. Каким его привёз старший Нотт в Эверли-Холл с мёртвым ужасом в глазах, с тихим шёпотом, которым он звал свою уже мёртвую мать по ночам, таким и остался. Пугливым. Замкнутым. Слабым. И плевать было на идеальную ухмылку, которой он научился прикрывать лицо. На рельефный пресс, выточенный тренировками. На отличия в школе, на любовь профессоров, на страх, который он внушал младшекурсникам. Всё это — панцирь. Красивый, прочный, почти непроницаемый. Но внутри, под ним, всё так же дрожал тот мальчик, который боялся темноты. Который не умел говорить правду. Который предпочитал молчать. И Кет повелась на эту картинку. Глупо повелась. Утро плавно перетекло в обед. В Эверли-Холл время тянулось медленно, будто кто-то намеренно растягивал его, не желая отпускать последние спокойные дни. Горы вокруг, покрытые шапками снега, словно вырезали поместье из остального мира, создавая отдельную реальность, где не было ни войны, ни приказов, ни Тёмного Лорда. Только тишина, потрескивание поленьев в каминах и редкие шаги по скрипучим половицам. Дом жил своей жизнью. Старинный, сложенный из тёплого серого камня, он помнил не одно поколение Эверли. Высокие стрельчатые окна пропускали внутрь приглушённый зимний свет, который ложился на паркетные полы мерцающими прямоугольниками. Вдоль стен тянулись дубовые панели, потемневшие от времени, с едва заметной резьбой — завитки листьев, крошечные гербы, сцены охоты, которые можно было разглядеть только если подойти совсем близко. В каждой комнате стояли тяжёлые шкафы с выдвижными ящиками, инкрустированные перламутром и медью. На каминных полках теснились фарфоровые вазы — китайские, севрские, остальные старинные английские с позолоченными краями. В них никогда не было цветов, только сухие ветки или павлиньи перья, собранные в изящные букеты. С потолков свисали люстры, не хрустальные, как в Малфой-мэноре, а кованые, из тёмного металла, с плафонами в виде раскрытых бутонов. Свечи в них зажигали только по праздникам — в остальное время свет давали настенные бра и маленькие волшебные лампы, замаскированные под старину. Паркетные полы были натёрты до блеска, но в некоторых местах доски скрипели солидно, неторопливо, как старые ворчливые эльфы. Центральная лестница считалась гордостью поместья. Дубовые перила, резные, с баллюстрадами в виде завитых стеблей, тянулись с первого этажа до самых мансард. На каждой балясине был вырезан маленький цветок — роза, лилия, чертополох, дубовый лист. Говорили, что кто-то из предков Эверли, вернувшись из Италии, привёз оттуда мастера, и тот провёл в поместье два года, вырезая эту лестницу. Перила были отполированы до зеркального блеска сотнями ладоней, и на них до сих пор угадывались тени тех, кто уходил и уже не вернулся. Родителей не должно было быть ещё несколько дней. И от Элеоноры, младшей сестры Блейза, пришло приглашение — обычная ночёвка, как у всех подростков. С пижамами, сладостями и девичьими сплетнями до утра. Шанс на то, что её отпустят, был невелик. Сейчас время было не для развлечений, и Ванесса это понимала. Это совсем не то чем она должна заниматься сейчас, когда впереди ей уготована роль. Роль, которую девушка не готова сыграть. Но это было лучше, чем сидеть у камина и слушать приглушённые перешёптывания и лёгкие колкости Кет и Тео. Лучше, чем делать вид, что ничего не замечаешь. Ванесса оставила письмо на столе в своей комнате. Затем отворила тяжёлую дверь, шагнула в коридор и пошла искать старшую сестру. Если Несса выедет сейчас, то, возможно, успеет до ночи. До темноты оставалось часа три, а дорога до поместья Забвини занимала не больше двух. Она успеет. Надо только убедить Кет. Ванесса шла по длинному коридору, касаясь пальцами гладких перил. Постучалась в спальню сестры, боясь войти внутрь и застать ее за чем-то непристойным. Но никого не оказалось. Только наспех заправленная постель и открытое окно. Ванесса закрыла дверь, кричать в этом доме было просто бесполезно, каменные вековые стены были непробиваемые. Девушка заглянула на свой страх и риск в спальню Тео, но и там ее не было. Библиотека, кухня, гостиная…. Отцовский кабинет оставался последним местом. Несса потянула дверь на себя и в нос сразу ударил запах табака, темного дерева и пергамента. Книжные шкафы из дуба уходили под самый высокий потолок, их полки ломились от фолиантов в кожаных переплётах с золотым тиснением. Тяжёлые свитки лежали на столе, некоторые были перевязаны шёлковыми лентами. Большое окно выходило в сад, где в дымке чернели голые ветви и белели верхушки гор. Кетрин сидела за отцовским столом. Огромное кресло с высокой спинкой поглощало её фигуру, делая почти невидимой. Перед ней лежали документы: пергаменты, испещрённые мелкими буквами, с гербовыми печатями и сургучными каплями. Она училась их заполнять. Взрослые дела. Скучные, сложные, требующие внимания к деталям и выдержки. — Мерлин, — прошептала она, потирая переносицу. — Как отец это выдерживает? Ванесса вошла неслышно, как тень. — Кет? — позвала она, хотя видела сестру сразу. — Я здесь, — отозвалась Кетрин, отрывая взгляд от пергамента. Она сгорбила плечи, наваливаясь на стол и держась за голову. — Что случилось? Ванесса замялась на пороге, переминаясь с ноги на ногу. В её глазах было что-то неуверенное. — Ты одна? — спросила она, рассматривая комнату на наличие кудрявой макушки. — Тео в мастерской, — Кет кивнула на дверь. — Он там уже весь день. Какое то поручение Лорда. — Лорда… — протянула Ванесса, думая что это было плохое решение приходить и просить разрешения. Тактика меняется. — Можно… я посижу с тобой? Тихий голос, почти просящий. Кетрин улыбнулась уголками губ. — Садись, — она кивнула на диван у камина, обитый бордовым бархатом. — Все в порядке? — Да. — Ванесса опустилась на диван, поджала ноги. Кет снова взяла перо, обмакнула в чернильницу, замерла над пергаментом, что-то шепча губами. Но строчки не складывались. Она перечёркивала, писала заново, снова перечёркивала. Крупная капля чернил упала на белый лист, расплылась некрасивым пятном, и Кетрин выругалась тихо, но от души. Она смотрела на сестру: наконец-то свежий вид, на здоровое лицо, без синяков, на складку между бровей, на пальцы, перепачканные чернилами. Кет не была идеальной. Кет уставала, ошибалась, злилась. Кет была просто человеком. И это приближало ее к ней. К осознанию, что тот образ недосягаемой наследницы Ванесса себе просто выдумала. — Я хотела спросить, — начала Ванесса, и в её голосе звучала та робкая надежда, которую она не могла скрыть. — Меня Элеонора пригласила. На ночёвку. Можно? Кет подняла глаза от бумаг, которые разбирала на столе. — Ты уверена? — спросила она, откладывая перо. — Сейчас… не особо подходящее время для этого. — Понимаю, — кивнула Ванесса, сжимая край рукава. — Но я хочу. Пожалуйста. Кет вздохнула, взвешивая что-то в голове. Потом кивнула. — Хорошо. — Она встала, подошла к сестре, поправила воротник её платья, одёрнула рукава, будто проверяла, готова ли та к выходу. — Только будь осторожна. И без глупостей. — Кет, мне нужно в поместье Ноттов, — Тео ворвался без церемоний, распахнув дверь шире, чем следовало. Его ладони были перепачканы чем-то тёмным — то ли чернилами, то ли машинным маслом. Волосы растрепаны, взгляд лихорадочный. — Нужно забрать письмо и… Он замолк, замечая младшую Эверли. Та стояла у стола, вжав голову в плечи, и смотрела на него с той смесью вызова и неприязни, которая всегда появлялась на её лице в его присутствии. — Я помешал? — спросил он, переведя взгляд с Ванессы на Кет. Кетрин закатила глаза. Этот жест был таким привычным, почти домашним, что Ванесса на секунду почувствовала себя не лишней. Словно не только ее воротило от парня — Поедешь с Тео, — сказала Кет, кивнув в сторону парня. — Так безопаснее. — вернулась за отцовское кресло девушка. — Чего? — Ванесса вытаращилась на сестру, потом на Тео, потом снова на сестру. — Нет. Она испуганно нахохлилась, подошла ближе к столу, упёрлась в него ладонями, будто искала опору. Ей было страшно. Не за себя. За то, что придётся провести час в одной машине с ним. В тишине. Где некуда будет спрятаться от лживых глаз. — Кет, я не… — Тео нахмурился, пытаясь понять ситуацию. — Это… — перебила Кет, не поднимая головы, — Несса едет к Забвини. Вам в одну сторону. Ванесса замерла. Она знала, что спорить с сестрой бесполезно. Знала, что Кет не изменит решения. Но внутри всё сопротивлялось, кричало, требовало отказа. — Я не хочу с ним, — вырвалось у неё. Голос прозвучал по-детски капризно, и она тут же пожалела об этом. Но отступать было поздно. Ехать с ним час или больше в одной машине она не могла. Ванесса и так терпела его присутствие весь день. Все каникулы. — Поедь с нами, пожалуйста, — сказала она, обращаясь к сестре. — Пожалуйста, Кет. Девушка подняла голову, встретилась с её глазами. В её взгляде было что-то усталость, понимание, сожаление. Но она открыла рот, чтобы ответить. — Поедь с нами, — неожиданно отозвался Теодор. Ванесса удивлённо повернулась к нему. Его лицо было серьёзным, даже каким-то виноватым. Он смотрел не на Кет, а на неё, и в его серых глазах не было ни насмешки, ни снисхождения. —Отвезем Нессу и быстро заедем домой, и вернемся — добавил он. Кет переводила взгляд. Ванесса открыла рот, закрыла, снова открыла. Хотела возразить, но слова застряли в горле. Тео смотрел на неё — спокойно, почти дружелюбно. И это было так непохоже на него, что она растерялась. — Через полчаса выезжаем, — сказал он, вытирая ладони о тряпку, которую достал из кармана. — Не опаздывайте. Он вышел так же внезапно, как и появился. Дверь за ним закрылась с тихим стуком. Так все трое оказались в машине и поехали в город на ночь глядя. За окнами тяжёлого автомобиля с тонированными стёклами уже сгущались сумерки, превращая заснеженные поля и чёрные ленты дорог в размытые пятна. Внутри салона было тепло, пахло кожей и дорогим деревом, которым была отделана панель. Двигатель работал почти бесшумно, только шины мягко шуршали по асфальту, да где-то вдалеке ухала сова, провожая их в долгую дорогу. Водитель — молчаливый мужчина в строгом костюме, которого лорд Эверли нанял ещё несколько лет назад — занял своё место за рулём, не проронив ни слова. Он вообще редко говорил, предпочитая кивать или коротко отзываться односложно. Тео сел на переднее сиденье, поправил ремень безопасности и уставился в окно, на бесконечную череду огней, которые вспыхивали и гасли в сгущающейся тьме. Кетрин заняла место рядом с сестрой на заднем сидении. Она была не особо рада поездке — её вырвали от обязанностей, от бумаг, от тишины кабинета, где можно было хотя бы притворяться, что всё под контролем. Теперь она сидела, скрестив руки на груди, и смотрела в боковое окно, не проронив ни слова. Ванесса, напротив, предвкушала весёлую ночёвку. Она держала небольшую сумку на коленях, пальцы теребили замок, внутри всё трепетало от предвкушения свободы. Хотя бы на одну ночь. Хотя бы вдали от этого дома, где каждый уголок напоминал о том, что она младшая. — Сначала закинем Несс, — говорил маршрут Тео водителю, поворачиваясь на сиденье и бросая короткий взгляд на заднее стекло. — Потом уже ко мне. — Хорошо, мистер Нотт, — ответил водитель с лёгким кивком. Машина ехала плавно, почти бесшумно. В салоне играло тихое радио — какая-то старая магловская песня с мягким голосом и грустной мелодией. Снаружи мелькали деревья, столбы, редкие домики, прижавшиеся к дороге. Где-то вдалеке сверкнула молния — хотя снег ещё не пошёл, небо обещало перемены. Машина свернула на длинную подъездную аллею, обсаженную заснеженными кипарисами. В свете фар мелькнула кованая ограда с вензелями Забини, потом показался и сам дом — древний, как Эверли-Холл, внушительный, с шпилями и широкими окнами, из которых лился тёплый золотистый свет. Поместье Забвини встречало гостей тишиной и запахом свеже срубленной хвои, напоминая, что праздник совсем скоро. Дворецкий в строгом чёрном костюме распахнул тяжёлую дверь и молча указал на гостиную. — Мы ненадолго, — сказала Кет, выбираясь из машины, но голос её звучал так, будто она сама в это не верила. — Просто поздороваемся. Они все решили пойти внутрь. Кетрин просто приспичило и ей скорее хотелось посетить дамскую комнату. А Тео не смог отказаться от лишней возможности увидеть друга. Тем более, что Блейз был одним из тех немногих, кто ещё не смотрел на него с жалостью или осуждением. Гостиная Забини оказалась просторной, с высоким лепным потолком и огромным камином, в котором весело потрескивал огонь. Мебель была из красного дерева, с изогнутыми ножками, диваны обиты бархатом цвета слоновой кости, на стенах висели картины — в основном морские пейзажи. Блейз встретил их в дверях. Без пиджака, в расстёгнутой рубашке, с растрёпанными дредами и лёгкой небритостью, которая делала его старше, уставшим и почему-то более взрослым. Он здоровается с Тео за руку, хлопает по плечу, и в этом жесте полно тепла. — Рад тебя видеть, брат, — сказал Блейз, и голос его был хрипловат, будто он только что проснулся. Кет он целует в щеку, чуть обнимает. — Выглядишь уставшей, — заметил Блейз, выпуская её. — Они тебя достали? — парень улыбнулся, указывая на ее спутников. — Всё нормально, — Кет отступает, поправляет волосы. Она забыла глянуть в зеркало перед выходом. — Привет, — добавляет Забвини, поворачиваясь к Ванессе. Та стоит, вжав голову в плечи, и сжимает лямку сумки так, что пальцы белеют. Блейз не настаивает на объятиях, только улыбается краешком губ. Из соседней комнаты появляется его бабушка. Леди Френсис Забвини — маленькая, сухонькая, с идеальной седой причёской и глазами, которые всё ещё блестят тем африканским огнём, что достался от предков. На ней старомодное платье с кружевным воротником, на плечах — шаль, расшитая павлиньими перьями. Она идёт мелкой, быстрой походкой, опираясь на трость. — Ох, здравствуйте! — восклицает она, подходя ближе и щурясь. — Могу я вас поздравить с помолвкой? Ванесса замирает. Эти слова падают в тишину гостиной, как камень в воду, и расходятся кругами. Она переводит испуганный взгляд на Тео и Кетрин. Тео застывает, Кет открывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает. Блейз усмехается, почёсывая затылок. Видимо, он не удивляется причудам женщины. — Бабуль, ты обозналась, — говорит он мягко, почти ласково. — Это не они. Помнишь, это Кетрин Эверли. А это Ванесса Эверли. Бабуля щурилась, рассматривая девушек перед собой. — И красавчик Теодор Нотт. Он еще разбил твой сервиз прошлым летом. Забвини усмехается, явно радуясь, испуганной реакции друга. — Да, это я. Еще раз прошу за причинение ущерба. — Тео чуть наклонился, чтобы ближе быть к старушке. — Вот негодник! — она треплет его за щеку, улыбаясь вставными челюстями. Ванесса закатила глаза. Она, видимо, единственная женщина, которая может устоять перед Ноттом. — Не стоило пасовать в столовой. — Блейз улыбался, вспоминая тот теплый вечер. Леди Френсис хлопает в ладоши и качает головой, поправляя сползающую шаль. В её глазах нет злости — только лёгкое удивление и веселье. — Тогда присмотрись к этой красотке, — хихикает она, кивая на Кетрин. — Она одна, а кавалер не выбран. Блейз закатывает глаза, но смотрит на бабушку с такой теплотой. — Простите, — говорит он, провожая бабушку к выходу. — Бабуля приехала на Рождество. Она в последнее время всех путает. Особенно по вечерам и особенно с бокалом вина. Леди Френсис уходит, напевая что-то себе под нос, и её трость тихо стучит по паркету. В дверях она оборачивается, подмигивает Кет и исчезает в глубине дома. — Эли сейчас спустится, — говорит Блейз, возвращаясь к гостям. Он улыбается Ванессе. Открыто, без насмешки, без той лёгкой снисходительности, которую Несса привыкла видеть у старших. Просто улыбается, и от этой улыбки становится спокойнее. — Ты вовремя, — добавляет он. — Она переживала, что ты не приедешь. Ванесса хочет ответить, но в горле пересохло, только кивает и крепче сжимает сумку. Элеонора, Ванесса и Кет поднимаются наверх. Лестница здесь была шире, чем в Эверли-Холл, с коваными перилами, на которых застыла литая лоза. Старшая Эверли на минуту задерживается у зеркала в простенке, поправляет волосы и, сославшись на усталость, удаляется в уборную, оставляя девушек вдвоём. А младшие, сдавленно хихикая и перешёптываясь, скрываются за резной дверью спальни. Оттуда доносится приглушённый визг и смех девочек. Кетрин улыбается, стоя у двери ванной комнаты. Она радуется, что сестра может повеселиться, и надеется, что родители об этом не узнают. Потому что если узнают, получит за это она. Старшая. Как всегда. Она спускается по лестнице, легко скользя ладонью по гладким перилам, и облегчённо выдыхает, когда оказывается внизу. В доме Забини пахло кофе, корицей и чем-то сладким — может быть, ванилью, может быть, просто старым деревом. В гостиной мерцал камин, и где-то в глубине дома играла тихая музыка. Видимо, бабуля открыла вторую бутылку. Кет заглядывает в гостиную, ища парней. — Эй, останьтесь на немного, хоть, — Блейз умоляюще смотрит на только что вошедшую девушку. Он стоит рядом с Теодором, и выглядит таким уставшим, что Кет на секунду становится жаль его. — Ну пожалуйста. Кет удивлённо оглядывает их. Тео явно сомневается. Он переминается с ноги на ногу. Парень не хочет отказываться, но ему нужно срочно в родовое имение, забрать какие-то письма отца. Но он медлит. Наверное, потому что Блейз смотрит на него так, будто от этого вечера зависит его жизнь. Блейз выглядит измотанным. Не просто уставшим — выжатым, как лимон. Ему тоже сложно. С тех пор как отец уехал по делам Тёмного Лорда, он один приглядывает за домом, за бабушкой, за бесконечными делами, которые сыплются как из рога изобилия. Он окидывает их взглядом, полным жалостливой щенячей мольбы, и Кет чувствует, что не может отказать. Она вздыхает, садится на краешек дивана, показывая своим видом, что остаётся. — На пару часов, — повторяет Тео, будто читает её мысли, и снимает пальто. Кидает его на спинку кресла, подходит ближе. — Не больше. Блейз сразу оживает. Довольно улыбается, трёт ладони и начинает хлопотать — отдаёт распоряжения эльфу, что-то говорит про снеки, про напитки, про то, что нужно устроиться поудобнее. Эльф ворчливо кивает и исчезает на кухне. Тео выходит к водителю, предупредить о задержке. — Как ваши каникулы? — спрашивает Блейз, протягивая Кет миску с какими-то хрустящими палочками. — Хочешь чего-нибудь другого? У нас есть виски, бренди, сливочное пиво, вино — бабушка пристрастилась к пятьдесят третьему году. Хочешь? — А? Нет-нет, — Кет отмахивается. — У нас нормально. Новые обязанности. Пытаемся справляться. Я учусь заполнять торговые листы. Представляешь? — О, это веселье, — Блейз кривится. — Отец пытался научить меня. Я уснул на третьей странице. Он всё равно шепчет что-то эльфу, и тот, качая головой, отправляется готовить. Блейз возвращается в гостиную, плюхается в кресло. Тео уже лежит на диване, вытянув ноги, и лениво рассматривает знакомый интерьер — картины на стенах, книги на полках, морские раковины на каминной полке. Он здесь часто бывал. Где угодно, но не в поместье Ноттов. Блейз протягивает ему стакан с виски. Тео принимает, кивает, делает глоток. Хозяин поместья щёлкает зажигалкой перед аккуратным скрученным косяком. Он подкуривает, втягивается, задерживает дым и выпускает его медленно, через ноздри. — Сначала дамы, — говорит он, протягивая Кет. Она берёт, втягивает, чувствуя, как лёгкие наполняются горьковатым дымом. Жмурится на секунду, потом отдаёт Тео. Тот принимает, не глядя, затягивается и откидывает голову на подушку. — Вы сегодня молчаливые, — замечает Блейз. Кетрин лениво хихикнула и поблагодарила эльфа, который всучил ей в руки тарелку с сендвичем. — Думаю много, — отвечает Тео. — Это опасно. — Знаю. Девушка берёт горсть крекеров, хрустит ими и слушает, как Блейз начинает рассказывать о том, как его бабушка случайно заколдовала рождественскую ёлку, и та танцевала вальс посреди гостиной, пока он не снял заклинание. Тео усмехается. Кет смеётся искренне, легко, и чувствует, как напряжение отпускает из-за травы. Дым от косяка медленно вьётся к потолку и греет легкие, часы на стене размеренно тикают, и где-то наверху слышен приглушённый смех Ванессы и Элеоноры. — Им хорошо, — говорит Кет, глядя в потолок, подцепляя пальчиками самокрутку из губ Забвини. — Пусть веселятся, — отвечает Блейз. — Только ради этого смеха я еще держусь. — подметил парень, скидывая лохматые дреды с лица — Всем нам сейчас нужно веселиться, пока есть возможность. Тео молчит. Он смотрит на огонь, и в его глазах отражаются пляшущие блики. Кет знает, что он думает о том же, о чём и она. О том, что эта возможность скоро закончится. Что эти спокойные вечера — на вес белого золота. — Ещё? — спрашивает Блейз, тянется за портсигаром. Только у Блейза была качественная трава, которая уносила все мысли далеко за темные леса и белые верхушки острых гор. А не тот разбавленный чай Пуффендуйцев. — Давай, — отвечают они почти одновременно. Спустя больше часа смех и разговоры затихли. Гостиная погрузилась в полусонное царство, где только камин тихо потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на потолок. Блейз, видимо, так сильно расслабился, что уснул. Парень прикорнул, облокотившись головой о спинку кресла, его дреды рассыпались по лицу, а пальцы всё ещё сжимали пустой стакан. Он выглядел почти беззащитным — без своей вечной улыбки, без лёгких подколов и прищуренных глаз. Просто уставший мальчик, который пытался удержать на себе слишком много. Как и они все. Тео словно ждал этого момента. Он вскочил с дивана резко, бесшумно, будто всё это время только и делал, что притворялся расслабленным. Дурман, который ещё минуту назад туманил его взгляд, исчез, сменившись привычной собранностью. Кет сняла со своих колен тёплый, шерстяной плед и аккуратно укрыла Блейза. Тот вздохнул во сне, шевельнул плечом, но не проснулся. Кет ласково провела пальцами по его лбу, убирая выбившуюся прядь. Нотт за это время написал какую-то записку, быстрым, аккуратным почерком, и затем всунул её в ладонь спящего друга. Сложенные лист торчал между длинными пальцами с перстнями рода. — Пойдём, нам пора, — Тео обхватил её за поясницу и повёл к выходу, не оглядываясь. Эльфы уже подносили верхнюю одежду. Кетрин застегивает аккуратные сапожки на каблуке. — Может, скажем кому-нибудь? — Кет оглянулась, пытаясь найти хоть одну живую душу, кроме мечущихся существ. Но в холле было пусто, только портреты на стенах смотрели на них сонными глазами. Она обратилась к одному из эльфов, тот кивнул, трепеща длинными ушами, и что-то проворчал. Должно быть, понял. Они вышли на крыльцо. Ночь обняла их прохладой, снег зарывался в волосы и одежду, прячась от сильного ветра. Звёзды на небе были слабыми, блеклыми, стоило бы привыкнуть к этому. Дорожка от крыльца до машины была усыпана мелким гравием, который хрустел под ногами из-за ледяной корки на себе, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Тео тянул ее за руку в машину. Девушка не удивлялась, Тео нужно в дом за письмами, которые могут быть поручениями от самого Лорда. Они сели в автомобиль. Водитель молча кивнул и завёл мотор. Салон был прогретым, пахло кожей и карамельной конфетой, которую Тео, видимо, закинул в рот, пока девушка копошилась в прихожей. И на удивление, настроение у них было лёгким, почти праздничным. Наркотик ещё давал о себе знать — в расслабленных мышцах, в чуть замедленных движениях, в том, что слова вылетали прежде, чем успевали обдуматься. Кетрин сказала какую-то глупость. Что-то про то, что эльф в поместье Забини похож на их старого дворецкого, если того перекормить пирожными. Сравнение было настолько нелепым, что Тео не смог сдержать глупой улыбки. Он осматривал её растрёпанную и заливался тихим, искренним смехом. — Это даже несмешно, — сказал он, тыча пальцем в её щёку, но всё ещё подрагивал от смеха. Кет с улыбкой схватила его за руку и оттянула от лица. Тео словил настрой и начал дурачиться с ней, пытаясь дотянуться. Смех под травой залил весь тёмный салон, водитель не подавал виду. За столько лет он привык. И не к таким звукам. Только покосился в зеркало заднего вида, покачал головой и сделал погромче радио. — Мне стоит пересчитать твои рёбра? — его оскал блеснул в свете проезжающих мимо огней. Темные кудри качнулись в темноте. Парень перехватил её руки и поднял над головой, прижимая к спинке сиденья. Он зафиксировал её крепче, забираясь пальцами под пальто. — Нет! Нет… Нет, — Кетрин замотала головой, из неё уже вылетала жалобная мольба. — Я умру… Пх! Девушка замерла, чувствуя прохладные пальцы на рёбрах и то, как от его кожи и щекотки по телу побежали мурашки. Она пыталась высвободиться, смеялась. Тео, довольный, зафиксировал её бедром крепче и наклонился, чтобы дерзко улыбнуться. — Так… пять… шесть… — Тео начал водить пальцами по костям, обтянутым тонкой кожей. Кетрин дёрнулась и рыкнула, уже заливаясь слезами смеха и легкой боли. Чужие пальцы соскочили. Парень остановился и игриво глянул исподлобья. — Вот блин, Кет, придётся заново считать, — злорадная улыбка, и пальцы снова скользнули ниже, начиная с самого начала. — Не надо было дергаться. — он повторил ее вытянутые губки и жалостливый взгляд. Все же косяки дали о себе знать. Кетрин уже задыхалась, сердце выпрыгивало. Её это не особо забавляло — да никого не забавит, когда над ним так издеваются. Она пыталась вырваться, но Тео держал крепко, его пальцы щекотали, и она хохотала, почти не в силах дышать. А лицо горело от наркотика и теплого дыхания парня. — Тео… прекрати… — выдохнула она сквозь смех. — Ещё один, и я подумаю, — ответил он, но пальцы уже замедлили бег. Наконец он сжалился, отпустил руки, и Кет бессильно откинулась на сиденье, вытирая выступившие слёзы. Тео смотрел на неё с довольным видом кота, который только что наигрался с клубком ниток. — Ты ужасен, — прошептала она, бурча под нос. Машина остановилась прямо у чёрной двери поместья Ноттов. Кет упустила момент подъездной дорожки, не заметила, как гравий сменился чёрным камнем, как стволы вековых деревьев сомкнулись над головой, будто корявые пальцы, готовые сомкнуться в тиски на шеи. Тео замер. Аккуратно, почти нехотя, поправил шарф сначала на ней, потом на себе. Вышел. Хлопнула дверца, и звук этот показался Кет похожим на выстрел. Кетрин сглотнула. Она была здесь раза два от силы. В детстве слишком быстро и вскользь, когда её везли мимо, когда она смотрела из окна машины и чувствовала, как где-то под рёбрами холодеет. Она думала о чёрной лестнице, ступени которой помнили шаги, не желавшие возвращаться. О чёрном потолке, с которого свисала люстра, похожая на скелет доисторической рыбы. О чёрной лепнине, изображавшей не цветы и ангелов, а скрюченные тела и гримасы боли. Жуткий камин с зелёным огнём, который горел сам собой, не согревая, а только освещая комнату болезненным, трупным светом. Мебель, вся одетая в белые простыни, словно бал призраков застыл в ожидании невидимых гостей. Двухсантиметровый слой пыли лежал на каждом подоконнике, на каждой полке, на каждой не закрытой тканью поверхности. И паутина. Большие клочья серой пыльной пряжи висели в углах, свисали с люстр, оплетали рамы картин, на которых предки Ноттов смотрели на мир с одинаковым выражением ледяного презрения. А в подвалах древнего замка размножались пауки, размером с ладонь, чьи лапы шуршали по камню, когда никто не слышал. А по ночам, говорили, можно было услышать крики. Крики боли самой матушки Теодора, той, что умерла здесь, в этом месте, в постели, под этим чёрным потолком. Крики, которые навсегда отобьются от множественных стен и углов и будут вечностью ходить по дому как сквозняк. Как шёпот, который не разобрать, но от которого стынет кровь. Как шаги за спиной, когда ты один в коридоре. Кет выдохнула. Пар изо рта вырвался белым облачком и тут же растаял. Вокруг было темно, только узкая полоска света падала из приоткрытой двери, которую Тео уже толкнул плечом. Он ждал её на пороге, держа створку рукой, и лицо его в этом чёрном проёме казалось чужим. Вырезанным из камня. Таким же холодным, как весь этот дом. — Идёшь? — спросил он, и в его голосе не было вопроса. Только усталая покорность. Кет кивнула. Сделала шаг. Потом другой. Переступила порог и почувствовала, как запах пыли и тлена ударил в ноздри, смешиваясь с чем-то сладковатым, приторным, похожим на старые духи или засушенные цветы. Или на то, что давно должно было разложиться, но по какой-то причине сохранилось. Дверь за ними закрылась сама. Кет не оглянулась. Боялась увидеть, что та исчезла, растворилась в стене, оставив их здесь навсегда. В этом доме, который походил на склеп или преисподнюю. — Молодой господин, вы вернулись, — эльф в строгой чёрной одежде оглядел только что зашедшего Нотта с пренебрежением, которое не пытался скрыть. Его большие глаза, навыкате, блестели в полумраке, как две мутные луны. — Вы должны были явиться неделю назад. Ваш отец настоял на вашем прибывании именно здесь в такое особое время. Существо поправило очки с толстыми стёклами, сползшие на длинный нос, и кивнуло на чистый интерьер. Все было подготовлено к его приезду. Всё и правда было чёрным: стены, потолок, пол, двери с редкими проблесками серебра в виде узких канделябров и фамильных гербов, вырезанных на каминной полке. Но не было пыли, не было грязи, не было белых простыней, которые Кет помнила из детских кошмаров. Всё сияло строгой, почти больничной чистотой. Холодной и стерильной. Очень похоже на логово одного из Пожирателей смерти, где каждая деталь продумана так, чтобы внушать ужас, а не дарить уют. — С вами… леди Эверли, — эльф специально задержался на её имени, будто пробовал его на вкус, хотя он прекрасно знал, кто с Тео стоит рядом, и на чьей пояснице лежит рука их достопочтенного наследника. Кет кивнула, завороженная интерьером. Здесь было не уютно. Большое помещение с дорогой мебелью, но без каких-либо деталей, которые делают дом домом. Строгие кожаные диваны, почти чёрные в этом свете. Журнальный столик из тёмного дерева, без единой царапины. Шкафы, закрытые, пустые, холодные. На стенах не было картин, только зеркала в массивных рамах, отражавшие пустоту. И ни одной живой вещи. Ни цветка, ни книги, забытой на подлокотнике. Ни следа чьего-то присутствия. Здесь никто не жил уже больше двенадцати лет. Тео ничего не сказал. Сначала скрылся в одном пролёте, потом перешёл через гостиную в другое крыло. Вообще занимался какими-то своими делами, оставив Кет одну в этом чёрном царстве. Девушке было любопытно. Очень хотелось увидеть его комнату. В ней она никогда не была. Да и вообще на втором этаже этого замка не поднималась. Взяв с собой наименее ворчливого эльфа того, что помоложе и смотрел на неё с опаской, а не с презрением, она пошла по чёрной каменной лестнице. Ступени были тёсаными, грубыми, кое-где со сколами. Говорили, что по этой лестнице скидывали предателей и лжецов, и что именно чья-то голова отколола от ступеньки небольшой осколок. Кет старалась не смотреть под ноги, но краем глаза всё равно видела выбоины, похожие на застывшие черепа. Спальня Тео оказалась как спальня. В ней не было ничего такого, что напоминало жизнь или его присутствие. Широкая кровать с чёрным балдахином, застланная идеально белым бельём. Письменный стол у окна, на котором ничего не стояло. Пустой шкаф, распахнутый, словно кто-то спешил и не закрыл. Конечно, прошло двенадцать лет. Тео покинул это место, когда ему было чуть больше шести. После смерти леди Нотт, отец семейства не появлялся здесь, живя в городском имении, а сына отдал своему лучшему товарищу. В Эверли-Холл. Кет подошла к окну. За ним был сад — запущенный, дикий, заросший терновником и шиповником. Голые ветви царапали стёкла, будто руки грешников просились внутрь. Чёрное небо сливалось с чёрной землёй, и только кое-где пробивались белые пятна то ли снега, то ли призраков. Она ещё раз оглядела комнату. Представила маленького мальчика с серыми глазами, который сидел на этой кровати, поджав ноги, и звал мать, которая уже никогда не придёт. Который боялся засыпать, потому что во сне она являлась к нему и просила спасти. Кет вышла в коридор и пошла искать Тео. Ей хотелось убраться отсюда как можно скорее. Но где-то глубоко, в самой потаённой части души, она понимала, что этот дом — часть его. И ей это сильно не нравилось. Тео только на бумаге Нотт. А так он Эверли. Глупо. Да. Она застала его в кабинете отца. Гора писем возвышалась на дубовом столе, и Тео лихорадочно раскидал их по всей поверхности, пытаясь найти какой-то определённый конверт. Белые прямоугольники летели в стороны, падали на пол, скользили по гладкой столешнице, смешивались в бесконечную череду имён и печатей. Он не смотрел на неё. Не слышал, как открылась дверь. Весь его мир сейчас сузился до этих бумаг, до одного единственного листа, который никак не попадался. Кет облокотилась о косяк, скрестив руки на груди. Она не желала спрашивать, потому что знала, от кого он ждёт письмо. Знала, чей конверт заставил его глаза гореть этим лихорадочным блеском. Знала, чьё имя он ищет среди десятков других, и от этого знания внутри что-то сжималось в тугой ком. Тео рыкнул, скидывая все письма на пол. Белый водопад обрушился на паркет, и несколько конвертов, подпрыгнув, улетели под шкаф. Девушка нагнулась, словила несколько, аккуратно сложила стопкой и положила на край стола. — Его нет, — вскинул руками Тео, разворачиваясь к ней. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, а на лбу блестела испарина. Он ещё раз пробежался по бумагам, оставшимся на столе, перебрал их, проверил каждый угол. — Оно должно было прийти в течение этого дня. — Значит, ещё не пришло, — тихо сказала Кет. — Мы можем подождать. Всё в порядке. Тео удивлённо оглядел её. Он хотел убраться отсюда как можно скорее, думал, что Кет чувствует то же самое — этот холод, эту сырость, этот страх, которым был пропитан каждый угол дома. Но она стояла спокойно, смотрела на него ровным взглядом и не торопила. — Ты уверена? — спросил он хрипло. — Это важно? — спросила она в ответ, и вопрос повис в воздухе. Тео сглотнул, провёл ладонью по лицу, и кивнул. Конечно, важно. Письмо от самого Лорда. Кивнул еще раз коротко, резко, не размыкая губ. Он прошептал ей что-то быстро, она не разобрала слов, только движение губ, и кажется, побежал на улицу. К совятне, где прилетали все совы. Надеясь, что письмо могло задержаться, что оно всё ещё там, нахохлившись среди веток, ждёт, когда его заметят. Они плавно перетекли в столовую. По просьбе Тео эльфы накрыли на двоих — длинный стол, накрытый чёрной скатертью, с одинокими свечами в серебряных подсвечниках. Блюда с едой возникали на столе почти бесшумно: суп, хлеб, холодные закуски, что-то горячее в закрытых судках. Эльфы делали свою работу, но делали её без той теплоты, к которой Кет привыкла в Эверли-Холл. Здесь всё было механическим, правильным, но бездушным. Они сидели рядом друг с другом. Тео — во главе стола, Кет — по правую руку. После травы всегда хотелось есть. И поэтому они молча принялись за еду. Вилки звенели о тарелки, ножи разрезали мясо, и эти звуки заполняли столовую, заглушая тишину. Кет ела, почти не чувствуя вкуса, и смотрела, как Тео механически отправляет кусок за куском в рот, не поднимая глаз. Он был здесь, за этим столом, в этом доме, но мыслями — где-то далеко. В том самом письме, которое никак не приходило. Кет не спрашивала, что в нём. Не потому, что не хотела знать. А потому, что боялась. Боялась, что ответ изменит всё. Что они не смогут вернуться в машину, поехать обратно в Эверли-Холл и сделать вид, что этого вечера не было. Что письмо, которого он так ждёт, это приговор. И для него, и для них. Она отодвинула тарелку, не доев. — Вкусно, — сказала она, хотя на самом деле еда казалась картонной. Тео поднял глаза. Посмотрел на неё долго, изучающе, будто видел впервые. — Спасибо, что осталась, — сказал он. — Я всегда остаюсь, даже когда должна уйти — вырвалось у нее совершенно случайно. Он не ответил. Кетрин всё прощала. А ей бы не стоило этого делать. Стоило уйти тогда, из ванны старост, и больше никогда не заговаривать с ним. Но это жизнь. Сложная и болезненная, в которой приходится делать то, что определенно вызывает ненависть и боль. Переходить через себя ради непонятных целей. Она была святой для него, и поэтому он врал ей так просто, закрывал глаза, делал вид. Тео не понимал, как она всё ещё очень рядом, и почему чем больше он делает ей больно, тем ближе хочется притянуться к ней. Он только кивнул и снова уставился в тарелку. Где-то в глубине дома часы пробили девять вечера. Гулко, тяжело, будто отмеряя не время, а что-то другое — может быть, терпение, может быть, любовь, которая вот-вот кончится. — Эй, Кет… я люблю тебя, — сказал Нотт вскользь, боясь, что стены от таких слов могут покачнуться. Здесь наверное никогда не вылетали такие слова. Этот дом слышал крики, мольбы, проклятия, но не признания. А Тео научился, подстроился говорить то, что хотят слышать. Как сейчас. Кетрин мотнула головой, отодвинула тарелку. — Ты ещё не трезвый. — Поэтому и говорю, — Тео коснулся её стула и со скрипом притянул к себе. Теперь они оба сидели во главе стола. Почему-то Нотту нравилось это. Сидеть рядом с ней. Ему нравилось мечтать, хоть и стыдно было признаваться о совместном будущем. Он тоже был влюблён. Своеобразной любовью, которая не умещается в книги и не подчиняется правилам. Нотт провёл пальцами по скатерти, гладил ткань, представляя, что однажды будет сидеть во главе стола со своими союзниками, решать насущные проблемы торговых отраслей. А по вечерам на этом же столе брать красавицу жену. И на это место идеально подходила Кетрин. Всегда подходила. Тео поцеловал её в висок, притягивая ближе. Его губы задержались на виске, потом скользнули ниже, к щеке. — Тео… — начала она, но он перебил. — Можно? — он кивнул на стол. — Нет — Кетрин устало отпрянула. — Чем ближе мы к войне, тем более невыносимым ты становишься. Она устало проводит рукой по волосам, смахивает их за плечи и отодвигает свой стул обратно. — Мы не можем заниматься сексом постоянно. Это не решит проблемы. Парень поник, давая ей пространство. Темные кудри качнулись, закрывая вид на пасмурное небо его глаз. — Потому что мы просто друзья с привилегиями? — спросил он, и в голосе его прозвучало что-то совершенно чужое. Как он вообще мог прийти к этой отвратной мысли? — Мы не друзья, Тео. — Кет вздохнула. — Мы семья, — развела ладонями в воздухе, — но ты, видимо, забыл это или никогда не считал так. — Я считаю. — испуганно глянул в голубые глаза, пытаясь найти каплю понимания. Кет замолчала. Смотрела, как он говорит, как на лице ни один мускул не дернулся, как он сжимает кулаки, когда врет. — Я хочу ей быть. — повторил он тише. — Всегда. Это не случилось в один момент. Тео помнил, как всё время в детстве проводил в кресле возле постели матери. Читал ей вслух, перелистывая страницы старых книг с потёртыми корешками, и женщина всегда любила слушать его голос. Она улыбалась редко, но когда улыбалась — лицо её светлело, становилось почти прозрачным, как фарфоровая чашка на солнце. Она была больна с самого его рождения. Отец никогда не говорил этого прямо, но по его взгляду чувствовалось — именно маленький мальчик виноват в её плохом здоровье. Он отнимал у неё силы. Забирал последнее тепло, которое у неё оставалось. Так Тео проводил всё время рядом с матерью, пока однажды гувернеры не начали приходить всё чаще. Один — для квиддича, другой — для письменности. Их становилось больше, а его — меньше. Ему больше не разрешали приходить к матери. Иногда он слышал тихие, отчаянные стоны из её спальни — и считал это нормальным. Что у всех такой дом: холодный, каменный, одинокий, где каждое действие нужно согласовывать, прежде чем сделать. Где отец появлялся редко — занятый делами Пожирателей, делами, которые не обсуждались за ужином. Потом он попал в Эверли-Холл. Яркий свет, тёплые женские руки. У его матери никогда таких не было. Они были тонкими, бледными, с синими венами, проступающими сквозь кожу, как реки на старой карте. То были руки Долорес Эверли. Она обнимала, гладила по голове, пахла не целительными настойками, а выпечкой и лавандой. В его глаза стремились попасть яркие лучи из огромных панорамных окон. Такого в поместье Ноттов не было. Только серый свет, пробивающийся сквозь щели в тяжёлых портьерах. Потом Тео принял от незнакомой девочки конфету. Карамельную. Она протянула её, улыбнулась, и в её глазах не было ни жалости, ни страха, ни того ледяного холода, к которому он привык. Она просто вынула ее из-за рта и протянула. Он принял ее даже не подумав. Разве кто-то может так просто отдать что-то свое? Тео удивлялся всему в этом доме. Разве можно делать что захочешь? Можно есть, когда и где хочется? Можно громко кричать и дурачиться? Можно смеяться так, что болят живот и щёки? Мальчик с совиными глазами, наконец, стал обычным. Кет поспособствовала всему. Она провела его в этот безрассудный мир, где можно было бегать босиком по траве, падать с деревьев, разбивать коленки и не бояться наказания. Она показала, что можно просить прощения и получать его. Что можно злиться и мириться. Что можно просто быть. Он сразу всё забыл. Наказания, запреты, и даже лицо больной матери. Всё забылось. Была только рука Кетрин в его руке и разбитые коленки, которые Долорес заботливо мазала зелёнкой. Это накатывало как снежный ком, год за годом, и сейчас, наконец, к нему пришло осознание. С Кетрин всё было впервые. Первый дом на дереве — она забралась выше, хотя боялась высоты, просто чтобы доказать, что может. Первый плот на озере — он развалился на середине, и они хохотали, выныривая из воды. Первый запуск воздушного змея — он улетел слишком далеко за горы, но они не расстроились, потому что смеялись до боли в животе. Первое наказание — не то, в котором били и запирали в сыром чулане, а тёплый угол рядом с камином, где их ставили в разные углы, но Кет всегда умудрялась через час оказаться рядом. Даже под пристальным взглядом лорда Эверли. Потом была палочка. Выбор, который казался таким важным, но на самом деле был просто шагом вперёд. Потом учёба в Хогвартсе. Новые друзья. Победы в квиддиче, успехи в учёбе. Тео был удивлён, что оказывается с мальчиками весело. С Драко было весело — шалости и шутки, детское соперничество, которое перерастало в нечто большее. Он не успел опомниться, как вырос. Жуткий переходный возраст, когда в голову лезет одна пошлятина. Когда тело не слушается, а голос ломается в самый неподходящий момент. Потом поцелуй с Кет. Настоящий, с языком. Просто попытка узнать, что это такое. Научиться. Он помнил, как дрожали его руки, как колотилось сердце, как Кет случайно укусила его губу, что потом она опухла. Всё остальное было ужасно. Последующие годы, взросление, первый раз, падение Кет, избегание её, полнейший хаос в голове, новые обязанности рода, тяжесть фамилии. Он не знал, как справляться с этим. Как быть рядом, когда она больше не может летать. Как смотреть в глаза тому, кто всегда был центром его вселенной, и видеть там пустоту. Тео опустил голову, сжал кулак так, что костяшки побелели. Воспоминания накатывали одно за другим, и он не мог их остановить. Не хотел. Потому что даже в этой боли, в этом хаосе, который плескался внутри, была она. Всегда она. Он поднял глаза на Кетрин. Тёмные прямые волосы были распущены, обрамляли такое же бледное лицо, как и у него, с той же фарфоровой прозрачностью, что появляется от долгих зим и редкого солнца. Родинки — россыпь на скулах, одна у виска, ещё одна на шее, чуть выше ключицы. Разрез глаз, чуть опущенный к вискам, тот самый, который делал её взгляд сонным и печальным. Иногда ему казалось, что они с Кет — близнецы. Или двойняшки, как правильно. Что все просто умалчивают об их родстве, потому что это слишком неудобно для древних родов. Тёмные ресницы, прячущие безоблачное небо девичьих глаз, колыхнулись от резкого грохота за окном. Где-то вдалеке прогремел гром — или что-то другое, похожее на него, но более тяжёлое, более низкое, похожее на взрыв. Кет вздрогнула. Голос эльфа прорезал тишину, он всучил в ладонь наследника конверт из плотной бумаги. Черная сургучная печать с гербом Пожирателей блеснула в свете свечей. Прошло больше недели с того дня. Тео стал пропадать — то в мастерской, то в Лондоне, в главном штабе тех людей, которые были союзниками. Кет не видела его больше суток. Затем прошли вторые, третьи, четвёртые. Нотт не возвращался. Письма от него не приходили. Она не переживала — ведь сама была по уши в делах, еле выползала из кабинета ночью, зная, что утром начнётся новый круг ада, где она пытается в быстром экстренном порядке изучить хотя бы основы бизнеса и политики. Бумаги, счета, договоры, прошения — всё это поглощало её, не оставляя ни минуты на мысли о нём. Она даже не замечала, как проходят дни, пока не поднимала голову и не видела за окном очередной серый рассвет. Сова постучалась поздно ночью, заставив девушку громко, устало и раздражённо застонать. Она выползла из тёплой постели, кутаясь в халат, и распахнула окно. Холодный ветер ударил в лицо, обдул щёки, заставил поёжиться. Сова, нахохлившись, протягивала лапку с конвертом из плотной бумаги. Кет сняла письмо, развернула его и сразу узнала подпись. Маттео Риддл. Приглашение. На закрытый вечер избранных наследников. Идеальный, чуть задиристый подчерк, присущий тому, кому всё дозволено и кто занимает верхушку пищевой цепи. Каждая буква выведена с той лёгкой небрежностью, которая говорит о власти, не требующей доказательств. Кет села на край кровати, сжимая конверт в руках. За окном выл ветер. Где-то внизу, в кабинете, горел свет — отец ещё не закончил с бумагами. Она подумала о Тео. Где он? Знает ли о приглашении? Он-то точно должен был получить письмо. Вечер состоялся за пару дней до Рождества. Риддл принимал гостей на удивление не в Малфой-мэноре, а в каком-то особняке северо-западнее Лондона, кажется, владельцем был один из Пожирателей смерти. Естественно, кто бы ещё позволил сынишке Лорда устраивать вечеринку в разгар смуты. Кет прибыла к восьми часам. Вечер, как и сообщалось в письме, был только для наследников. Никаких взрослых лиц. Ни отцов, ни дедов, ни тех, кто решал их судьбы. Только те, кому предстояло нести это бремя дальше. Кет вступила на порог, дворецкий поклонился, впуская её внутрь. Она решила не наряжаться. Сдержанно, если не вообще траурно. Смоки на веки, чёрное футлярное платье, красные лабутены, которые отец подарил совсем недавно, чтобы поднять ее дух. Фамильные кольца аккуратно заканчивали образ, напоминая всем, кто она. Кет поёжилась, когда тёплый мех шубы соскользнул с её плеч в руки всё той же прислуги. Зал, в который она вошла, был огромным, с мраморным полом и канделябрами, отбрасывающими пляшущие тени на стены. Гости сновали между столиками с закусками и напитками, и Кет сразу узнала несколько знакомых лиц. Но в основном это были те, кто на два-три года старше, те, кто уже закончил Хогвартс или другие не менее престижные заведения. Девушек было мало. Как всегда. И если были, то явно не наследницы благородных родов. Со всей спешкой и заданиями она совсем забыла написать Пенси. Забыла спросить о ее присутствии здесь. Как только Кет подумала об идеальной смольной каре, девушка появилась из-за угла под руку с совсем другим мужчиной. Это, видимо, и был выбор её родителей. Он был старше их, может быть, возраста Маттео. Строгий, с аккуратной бородой и холодными глазами, которые смотрели сквозь людей, а не на них. — Здравствуй, Кетрин, — Пенси сдержанно улыбнулась, представляя своему спутнику подругу. — Это лорд Эшлингтон. Мы… помолвлены. Кет кивнула, обменялась парой дежурных фраз, чувствуя, как внутри всё холодеет. Пенси говорила ровно, без той привычной игривости, которая всегда была в её голосе. Она была другой. Кет была рада её видеть и охотно вступила в небольшой разговор. Затем удалилась. Девушки поняли друг друга без слов. Они ещё поговорят, но не здесь. И не в присутствии этого нового, навязанного суженого. Кетрин отошла к колонне, взяла бокал с шампанским и оглядела зал. Нашла знакомые лица и даже знакомую макушку с аккуратно уложенными кудрями. Он кому-то позволил причесать их? Нотт стоял у камина в окружении нескольких наследников. Девушка уже хотела ступить к нему, но кто-то обхватил ее запястье и потянул на себя. Со спины кто-то шепнул ей на ухо. Тихо, почти ласково, так что она почти вздрогнула, но сдержалась. Кет сжалась, пытаясь не показать, что её застали врасплох. Она провернула голову, пытаясь представить того, кто так бесцеремонно нарушает личные границы. — Кетрин! Я так рад, что ты пришла. Это был Риддл. Маттео улыбнулся, приобнял её за локоть. И не дав объяснений, отвел ее подальше от поле зрения Нотта. Ей по крайне мере так показалось. Повёл дальше к северной лестнице. — Спасибо за приглашение, Маттео, — ответила она, стараясь говорить ровно. Парень кивнул, не прекращая придержать ее. — Ты очень долгожданная гостья. —Я заметила, что не все наследники здесь. Это и правда только для избранных? — Конечно, — он улыбнулся, и в его улыбке было что-то собственническое. — Не у каждого есть монополия на добычу и огранку. А также очень богатых покупателей, верно? Кет скрыла удивление. Он явно изучал ее род. Естественно, Темный Лорд выбирает исключительно лучших. А Маттео не отстает от отца. Может он хочет какую-то сделку? Риддл разочаруется, когда узнает что Кет еще только учится и к настоящему бизнесу ее еще ни разу не подпускали. Она будет выглядеть очень глупо, очень. Кет оглядела комнату, желая найти путь к отступлению. — Я тщательно проверяю друзей, с которыми дружу, — добавил он, и его пальцы чуть сжались на её локте, возвращая ее голубые глаза на себя. Она чуть усмехнулась, качая головой. Чего он добивается, зачем намеренно уводить ее от остальных наследников? Явно что-то хочет заключить. Даже к лучшему, что Кет не обладает такими полномочиями. — Друзья? — переспросила она. — Почти… — Маттео остановился, повернулся к ней лицом. Он был высоким, что голову приходилось поднимать. Как унизительно. Парень огляделся по сторонам, показал идеальный профиль. Вернулся к ней и взглянул на нее, опуская ресницы вниз. Он чуть прищурился и оскалился. — Я дружу не с тобой, а с твоими скважинами. И с тем, что они могут принести этой войне. Девушка сморщилась, взяла бокал с подноса пробегающего мимо эльфа и сделал глоток. Горечь шампанского обожгла горло, чуть затуманивая разум. Маттео вскинул бровью и, снова взяв ее под руку, повел дальше. — Я прошу прощения, — сказал он, и в его голосе проскользнула едва заметная насмешка. — Надеюсь, это не звучало двусмысленно и грубо? Парень убрал руку, чтобы с кем-то поздороваться. — Нет, всё в порядке, — ответила она, ставя пустой бокал на другой поднос. Парень снова вернулся к ней. Говорил о каких-то планах насчет собравшихся. Девушка слушала в пол ухо, наблюдая как люди остаются снизу. Шли дальше. Лестница не хотела заканчиваться. Кет чувствовала, как чужая рука отпрыска Темного Лорде лежит на её пояснице, чуть придерживая, направляя. Видимо, подглядел за Тео. Она решила не перечить. Просто потерпеть. Ступени были высокими, и колени уже начинали болеть, а стопы — ныть от каблуков. Чужие навязчивые пальцы играли с тканью платья, поглаживали, скользили, и это было отвратительно. — Куда мы идем? — спросила она, оглядываясь по сторонам. Они были уже слишком далеко от вечера. Людей уже почти не было. Только пустые коридоры и тихий свист ветра. — Дальше, — ответил он, не оборачиваясь. — Разве ты хочешь находиться с этой шпаной? Поверь, здесь совсем не интересно. Совсем не то, что нам нужно. Кет оглянулась на остальных гостей, которые уже отдалялись от их вида, становясь просто цветными пятнами в золотистом свете свечей. — Нам? — переспросила она, пытаясь поспеть за ним. Он специально испытывает? Марафон затеял? — Нам, — он остановился на площадке, повернулся к ней. Удивился ее глупому вопросу. Она разве не считает себя выше всех остальных, как и он? Не считает, что все люди внизу лишь деньги? — Твой отец, твоя фамилия входит в пятёрку приближённых к Темному Лорду. Решил напомнить Риддл на всякий случай. Кет знала это и не понимала к чему он ведет. Слышать из уст Риддла было жутко. Жутко от своей исключительности, жутко от того, что именно на неё равняются, именно на неё падает такой груз ответственности. И его взгляд. Она хотела сказать что-то, но слова застряли в горле. А что еще говорить то? — Сегодня на собрании, — продолжил Маттео, обходя её с другой стороны, сокращая расстояние и прикрывая ее от дверей, — Лорд Эверли сомневался. Я наблюдал со стороны и это меня разочаровало. Вы не решили ли отступить? Он наклонился к её уху, и его дыхание коснулось кожи. — Нет, никогда. Эверли верны идеологии Лорда и ему. Кет протараторила это, как молитву Мерлину. Прижала руки груди. Распахнув ресницы, заглянула в глаза Маттео. — Я верна Темному Лорду. — прошептала она на издыхании. И это сработало. Парень повелся на ее испуганный, уязвимый вид. — Надеюсь, мне только показалось. — сказал он, и смахнул прядь волос с её щеки. Это была открытая провокация, проверка. Кет могла ожидать такое. И выдержала. Ее отец еще тот фанатик. И вряд ли бы мог сомневаться. Особенно сегодня. — Ты и так единственная наследница, единственная женщина из пятёрки, — продолжал, он скользнул пальцем по её подбородку, заставляя поднять голову. — Ты уязвима. Не думаешь, что стоит стать к кому-нибудь ближе? Кет не сдержалась и усмехнулась. Попыталась отвернуться, скрыв полнейшее веселье в глазах. Ближе? Че за херню порит этот придурок? Сам из себя ничего не представляет. Скитается по чужим домам, просит милостыню, и еще смеет нелестно относиться к тем, кто дает ему кров. Называет их шпаной? Они с отцом куча… А теперь говорит ей, что она уязвима? Он себя слышит? Кет хотела уже ответить. Выпрямила спину, дернула подбородком, высвобождаясь от его хвата. Девушка отшатнулась, но уперлась в кого-то, кто дышал ей в затылок. Другая рука — знакомая, тёплая — легла на её талию и чуть отодвинула её от Маттео. Тео. Он стоял рядом, его лицо было заинтересованным, глаза спокойно оглядывали друзей. Он мазнул взглядом по другу, а потом по подруге. — Тео, ты вернулся, — Риддл улыбнулся, игнорируя сопротивление, и оставил руку на талии Кет. Его пальцы впились в ткань платья с той лёгкой, почти невесомой настойчивостью, которая говорила о привычке брать своё без спроса. — Мы как раз обсуждали, что леди Эверли стоит держаться нас. Она уязвима. А я, например, мог бы протянуть ей крепкую руку. — Она вполне может справиться сама, — ответил Тео, и в его голосе зазвенела сталь. Его пальцы сжались на женской талии, притягивая её ближе, забирая из зоны досягаемости Риддла. Голова наклонилась в бок, бровь дёрнулась, словно он ожидал, что ещё выкинет этот придурок. — Но… да, Тео не очень хочет делиться, я понимаю, — Маттео убрал руку, но не отошёл далеко. Его глаза скользнули по Кет, по тому, как она стояла, по тому, как напряглись её плечи. — Но подумай лучше, какие перспективы ждут тебя, стоит только войти в мою спальню. Кет почувствовала, как по спине пробежал холод. Слова Маттео висели в воздухе, тягучие, как мёд, и такие же липкие. Это было унизительно. — Маттео, — резко отозвался Теодор, прерывая его. Голос его был низким, почти рычащим, и в нём слышалась та первобытная угроза, которая заставляет даже таких хищников отступать. Кет всё это время стояла, не в силах сказать ни слова. Она была в ахуе. Ей только что предложили утвердиться за счёт постели за столом наследников? Ей предлагали себя в обмен на защиту и влияние? Она чувствовала, как внутри всё кипит. — Вот поэтому я разочарован наследием, — Риддл усмехнулся и запил бокал. Его глаза блестели в полумраке, и Кет показалось, что они светятся каким-то внутренним, холодным огнём. — Какие люди заменят отцов? Он кивнул в сторону ложи, скрытой красными портьерами от остальных взглядов. Тео проводил Кет внутрь, его рука всё ещё лежала на её пояснице, сжимаясь всякий раз, когда Маттео делал шаг ближе. Они поднялись наверх, и портьеры сомкнулись за ними, отрезая от шумного зала, оставляя их в этом маленьком пространстве. — Вы все зациклены на всём этом… — Риддл указал вниз, туда, где внизу, в золотистом свете канделябров, юноша в дорогом костюме целовал запястье леди в мехах. Его пальцы гладили её кожу, и она улыбалась той дежурной улыбкой, которая ничего не значила. — Ваши мысли далеки от цели, ради которой вы здесь. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Драко меня разочаровывает, — продолжал Маттео, и его голос звучал почти печально. — Только гляньте… стоит как щенок в углу, хотя знает, что он лучший. Ему завидуют тысячи, у него есть все. Он качнул головой, упёрся боком об резной парапет, за которым метры вниз, и его пальцы забарабанили по дереву. — А он страдает из-за девчонки… как её там? — Паркинсон, — отозвался Тео, оглядываясь на печального друга внизу. Кет заметила, как дрогнули его пальцы на её талии. — Таких сотни, — Риддл фыркнул. — А он мучает себя. — Он любит её, — вкинула Кет, и голос её прозвучал громче, чем она ожидала. Она попыталась вырваться из хватки Нотта, но он не отпустил. Тогда она отступила, встала поравнявшись с Риддлом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Любит? — Маттео усмехнулся, и в этой усмешке было столько яда, что Кет поёжилась. — От неё все беды. От неё сомнения. От неё предательства. Он обернулся к ним лицом, облокотился на ограждение, за которым была пустота. Его глаза сузились, и он смотрел на них — на неё, на Тео — так, будто они были букашками под стеклом. — Ты думаешь, любовь спасает? — спросил он, и его голос стал тише, почти доверительным. — Я так не считаю, — ответила Кет, чувствуя, как холод пробирает её до костей. — Но ты спросил, почему он страдает, и я ответила тебе. Любовь делает магов дураками и дурами. И поэтому они гибнут. Она оглядела его с ног до головы, задержав взгляд на его глазах — чёрных, пустых, ничего не отражающих. Маттео довольно кивнул, и в этом кивке было одобрение. — Теперь я понимаю Тео, — сказал он, и его голос стал мягче. — Ты безумно интересна. Он кивнул на выход, туда, где за поворотом коридора скрывалась тьма. — Вы оба — лучшие из пятёрки, тем более вы влюблены друг в друга, — он оглядел их обоих, задержавшись на том, как близко они стояли. — Может быть, и нет, я не знаю. Но вас что-то связывает. А значит, вы не предадите друг друга, и с вами безопасно работать. Я могу сказать, что доверяю вам. Вашу любовь можно обыграть. Вы сделаете все, что угодно ради друг друга. Он сделал паузу, и его улыбка стала шире. Кет и Тео переглянулись. — Раз я знаю слабости Теодора, слабости прекрасной Эверли я хочу оставить на десерт, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то змеиное. — Я раскрою свою. Кет переглянулась с Тео снова. Тот аккуратно скользнул пальцами по её руке, словно успокаивая. Кажется, он уже в курсе. Они зашли вглубь коридора, туда, где тьма сгущалась, превращаясь в почти осязаемую субстанцию. Воздух стал холоднее, и пахло здесь сыростью, плесенью и чем-то сладковато-гнилостным. — Я не единственный ребёнок своего отца, — сказал Маттео, не оборачиваясь. — Мне стыдно это признавать, но я не смог её убить. Но слегка покалечил. Губы не позволил прошептать заветное заклинание. Кет не могла представить, о ком он говорит. Но что-то внутри неё уже знало, что то, что они увидят, будет хуже, чем она может вообразить. Маттео блеснул серебряным ключом и отпер дверь. Та открылась с протяжным, болезненным скрипом, и Кет увидела комнату. Маленькую, каменную, с единственным окном, за которым виднелась только чёрная стена. В углу стояла узкая кровать, сбитое одеяло свисало до пола. На кровати сидела девушка. Её лицо было изуродовано шрамами. Тонкие, белые линии пересекали лоб, щёки, подбородок, спускались на шею. Глаза её были большими, пустыми, и она смотрела на вошедших с тем выражением, с которым щенки смотрят на людей, не зная, ждать ли от них удара или ласки. Она наклонила голову, и её волосы, тёмные, спутанные, упали на плечи. Кет ударило холодом. Она хотела отступить, но Тео не дал ей пошевелиться. — Моя сестрёнка, Дельфини, — сказал Маттео, и в его голосе не было ни тепла, ни сожаления. — К сожалению, она не пригодна. Совсем испорчена. Отец говорил её убить, но я решил оставить. Для развлечения. Девушка дернулась, и что-то лязгнуло по каменному полу. К её лодыжке была прикована цепь — длинная, старая, с проржавевшими звеньями. Она поднялась с кровати, её движения были неуклюжими, почти звериными, и растрёпанная, босая, она поплелась к ним. — Тео? — её голос был хриплым, сломанным, как будто она не говорила много лет или кто-то заставлял ее срывать голос. — Теодорчик? — она подошла ближе, и Кет увидела, что на её запястьях тоже есть шрамы — старые, зажившие, и новые. — Ты пришёл ко мне? Она улыбнулась — и улыбка её была страшной. Зубы были неровными, некоторые сломаны, а щека с одной стороны запала, как будто ей выбили скулу. Тео вступил внутрь комнаты, протянул ей руку, и Кет замерла, наблюдая за этим. Он говорил с ней тихо, успокаивающе, и Дельфи, шатаясь, сделала ещё шаг. Риддл усмехнулся и наклонился к уху Кетрин. Его дыхание коснулось её кожи, и она вздрогнула. — Тоже не думал, что Тео нравится такое, — прошептал он. — Они каждый вечер развлекаются. Кет удивлённо вернула взгляд на Дельфи и Нотта. Она видела, как он приглаживает ее волосы. — Зачем ты это делаешь? — прошептала Кет, не отрывая взгляда от пары. Её голос дрожал, и она ненавидела себя за эту дрожь. — Зачем показал мне её? — Чтобы ты знала, что я серьёзен, — ответил Маттео, и его голос был мягким, почти ласковым. — Не хочу, чтобы ты сомневалась, как твой отец. Он сделал паузу, и его глаза скользнули по её лицу, изучая, смакуя каждый её страх. — Жутко, да? — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько удовольствия, что Кет захотелось вырвать ему язык. — Только представь маленькую Ванессу тут. Каждую ночь избитую и изнасилованную. Кетрин резко обернулась. — Ты… — её голос сорвался на шёпот, полный яда. — Ты просто низшее существо! Как ты можешь такое говорить?! Девушка рыкнула и оттолкнула Маттео от себя. Ладонь её уже занеслась для пощёчины, но он перехватил её запястье с лёгкостью, которая говорила о многолетней тренировке. Его пальцы сжались на её руке, впиваясь в кожу, и Кет почувствовала, как кости хрустят под его хваткой. Теодору он сказал, что Кет будет на месте Дельфи? Он так запугивает? — Не стоит, — сказал он, и его голос стал низким, почти змеиным. Он резко дернул её на себя, подловил под талию, и Кет почувствовала, как её тело вжимается в его. Дверь захлопнулась, отрезая Тео от них. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Кет очнулась, когда Риддл укусил её за губу. Боль была острой, горячей, и она почувствовала вкус крови. Она пыталась отпрянуть, вырваться, но он был сильнее. Его руки сжимали её талию, прижимали к себе, и она чувствовала, как его тело напрягается, как он давит на неё, вжимает в стену. Его змеиный язык скользнул в её рот, грубый, настойчивый, и она задохнулась от отвращения. Стук в дверь. — Что происходит, Маттео? — голос Тео был грубым, почти рычащим. — Открой, дверь. Маттео проигнорировал. Его пальцы скользнули по её шее, сжались, и Кет почувствовала, как воздух перекрывается. — Никогда не смей мне перечить, — прошептал он ей на ухо, и его дыхание было горячим, влажным. — Хочешь, чтобы Ванесса оказалась тут? Она может, стоит мне только сказать. — Пора тебе взрослеть, Кетрин Эверли. Хочу видеть тебя на следующем совете. Поняла? Кет машинально кивнула. Он оттолкнул её от себя, и Кет отлетела к стене. Ноги подкосились, и она сползла по камню, чувствуя, как холод пробирает её сквозь платье. В груди колотилось сердце, кровь кипела от ужаса и страха. Она дышала рвано, с трудом, и каждый вдох отдавался болью в горле. Тео наконец вырвался. Он потянулся к Кет, но та, в шоке, ударила его по руке, отшатнулась, озираясь и не узнавая. Её глаза были дикими, в них плескался животный страх, и он замер, боясь сделать ещё один шаг. — Брат? — раздался голос Дафнии из комнаты. Цепь звякнула, не позволяя ей дойти до порога. — Что это за девушка? — Может станет тебе подругой. Заменой. Теодор возмущенно обернулся на его слова. Маттео любезно улыбнулся, пожал плечами и расстегнул пуговицы у горла. Его пальцы задержались на воротнике, оголяя бледную кожу, и он посмотрел на Кет с той же лёгкой, почти скучающей улыбкой. — Меня это безумно возбуждает, — сказал он, и его голос был мягким и игривым. — Увидимся позже. Он подмигнул ей и вошёл в комнату к Дельфи, закрывая дверь за собой. — Кет! — Тео подхватил её, когда она начала оседать. — Я в порядке. — Кет попыталась встать и взять себя в руки. — Что случилось? — голос Тео был низким, напряжённым, и он почти касался её, не решаясь притронуться. — Он ударил тебя? — Да, — выдохнула Кет, и её голос дрогнул. — И что с того? Ударил бы или нет? Чтобы ты сделал, Тео? Она устало покачала головой, и это движение было таким безжизненным, что у него внутри всё оборвалось. Слова вырвались случайно. От страха. От того, что она не знала, как ещё защитить себя. Тео сжал руки в кулаки, костяшки побелели. — Что он хотел? — спросил он, и его голос стал жёстче. — Показывал, кто в доме главный, — её голос дрогнул, и она отвернулась. — Кет, — строго произнёс он, не желая слушать шуток. — Что он хотел? — Хочет видеть меня на совете на следующей неделе, — ответила она, и в её голосе была такая усталость, что Тео почувствовал себя виноватым. — Я виноват, — сказал он, и его голос стал тише. — Мне не стоило говорить с ним о тебе. — О чём вы говорили? — Кет подняла на него глаза, и в них было что-то, что он не мог вынести. Словно предательство. — Ты уже слышала это, — он провёл рукой по волосам, взлохмачивая их. — Что я совершаю ошибки. Что ты меня отвлекаешь. Кет глянула на него печальными глазами, и он почувствовал, как внутри всё сжимается. — Я сказал, что… не могу… Дельфи, — выдохнул он, и его голос стал почти неслышным. — Маттео разозлился. — Ты не спал с ней? — Кет поравнялась с ним, и её голос был холодным, как сталь. Тео поднял на неё глаза, и в них было столько ужаса, что она поняла всё без слов. — Конечно нет, — сказал он, и его голос дрогнул. — Как я могу? Она… сломленная. Жутко сломленная. Я забочусь о ней, стараюсь. — А Маттео? — Почти каждый день, — ответил Тео, и по его собственному телу пробежали мурашки. — Грёбаный псих, — прошептала Кет. — Пойдём, — сказал Тео, и его голос был мягче. Он кивнул ей в сторону, предлагая следовать за ним. — Он запугивал этим? — Кет кивнула в ту сторону. — Сказал лишь… что ты бы смотрелась неплохо в цепях. — Тео протараторил быстро, словно даже боялся произносить такое. Они молча шли по коридору, и каждый думал о своём. В воздухе висел запах старого дерева, сырости и чего-то сладковатого, похожего на гниющие цветы. Сзади слышался лязг цепи. Кет передернуло. Она не могла и представить, что происходило с Дельфи за дубовыми дверьми. Ей не хотелось об этом думать. Она сама в дерьме по горло. Тео впустил её в спальню. Комната была небольшой, с тёмной кроватью, и на столе лежали стопки книг, свитков, желтые и коричневые бумаги. Парень сразу закрыл несколько книг, делая вид, что пытается чуть прибраться. — Под этим домом скрывается огромная библиотека, — сказал он, — Ещё времён Мерлина, наверное. Мы с Маттео ищем нужные чертежи для маховика времени. Он запустил пальцы в волосы, испортил причёску, и она увидела, как дрожат его руки. Избавился от верхних пуговиц на рубашке, снял пиджак. — Прости, что не писал, — сказал он. — Я постоянно под его наблюдением и постоянно ищу. Он кивнул на стопки бумаг, лежащих на столе, и его голос был пустым, механическим. Кет села на кровать, и та скрипнула под её весом. Она оглядела комнату — чужую, холодную, не похожую на его комнату в Эверли-Холл. Тео сел рядом, наклонился, смотрел в пол, отрывал от пальца заусенец. Его движения были нервными, почти судорожными. Он выглядел, как нашкодивший щенок. Таким и был. — Закати рукав, — сказала Эверли, и голос её был ровным, но внутри всё дрожало. Тео замер. Он не поднял головы, но его пальцы застыли, и она услышала, как он сглотнул. Он боялся. Боялся её реакции. Боялся, что она отвернётся. — Кет… — начал он, но она перебила. — Закати рукав, — повторила она, и в её голосе было столько стали, что он подчинился. Теодор начал расстегивать серебряные пуговицы на рукаве. Они не подавались. Кет наблюдала, просто смотрела, как он мучается, как его дыхание становится прерывистым. Она сама страдала. Сама боялась. Он закатал рукав до локтя. На бледной коже, на предплечье, вместе с выступающими синим венами чернела метка. Змея выползала из черепа, её язык раздваивался, а глаза горели адом. Метка Пожирателя смерти. Кетрин коснулась её кончиками пальцев. Чернила, казалось, были живыми — под тонкой кожей пульсировало что-то злое, тёмное, обжигающе горячее. Метка была совсем свежей. Кожа вокруг неё вспухла и покраснела, воспалённая и болезненная, будто это клеймо наносили не древней тёмной магией, а раскалённым добела железом. Каждый удар сердца парня отзывался в этом рисунке ядовитой дрожью. — Когда? — спросила она. Голос прозвучал пугающе ровно, но внутри у Кетрин всё сжалось и закипело от подступающей жалости, от которой хотелось кричать. — Два дня назад, — тихо ответил он, не смея поднять на неё глаза. — Перед самым приездом сюда. Маттео хотел удостовериться в моей преданности. Проверить, не дрогну ли я. И поэтому он его заклеймил. Оставил этот несмываемый шрам, чтобы у Теодора больше не было ни единого шанса повернуть назад. Чтобы отрезать любые пути к спасению. Она бережно взяла его раненое предплечье в свои руки. Теодор почувствовал, как её тонкие, прохладные пальцы с аккуратным, изящным маникюром слегка сжимаются на его воспалённой коже. От этого прикосновения было одновременно невыносимо больно и до тошноты противно. Её чистые руки, которые всегда так нежно и трепетно любили его, теперь касались этой грязи. Они не должны были этого делать. Не заслуживали осквернения этой чёрной меткой. Теодор судорожно дёрнул рукой, пытаясь прекратить эту тихую пытку, спрятать свой позор. Но девушка лишь вцепилась ногтями сильнее, не позволяя ему сбежать от её взгляда. Парень сморщился, сдерживая стон. — Ты уже убивал? Её небесные глаза, огромные и полные затаённого страха, уставились прямо на него. Лицо Кетрин сейчас было бледнее снега за окном, но эти два лазурных омута ярко горели даже в полумраке его спальни. Словно две далёкие звезды в непроглядной ночной черноте, они были для него одновременно и единственным спасением, и самым суровым приговором. — Что будет, если я отвечу? Его голос дрогнул, сорвавшись на хрип. Тео сжал свободную руку в кулак, отчаянно пытаясь скрыть мелкую дрожь, добравшуюся до самых кончиков пальцев. Самым страшным сейчас было вовсе не то, что его ждало наказание. И даже не та тупая, непрекращающаяся боль под костями, которая медленно, по капле высасывала из него жизнь. Самым страшным было почувствовать, что он больше не нужен Кетрин. Что она — его единственная любовь, единственная женщина, сейчас оттолкнёт его. Что её красивое лицо обезобразит гримаса отвращения и презрения. Что она больше никогда не посмотрит на него с той нежностью, ради которой он ещё дышал. — Кто это был, Тео? — её шёпот резал тишину спальни. Губа Теодора судорожно дернулась. В глазах блеснули непролитые слёзы. Он закрыл ладонью лицо, застывшее в немом ужасе и глубокой, неизбывной печали. — Мужчина… Он… он передавал шифр Ордену. Я всего лишь должен был… я произнёс заклинание. Каждую ночь, оставаясь в одиночестве — в то единственное время, когда Маттео наконец оставлял его в покое, — Теодор репетировал. В пустой, холодной спальне он произносил эти жуткие, ломающие язык слова. Но он делал это не как жестокий, жаждущий крови убийца. А как смертник, приговорённый к собственной казни. Заклинание упорно не давалось: произношение выходило рваным, голос срывался, дрожал и переходил на хриплый шёпот, выдавая его слабость. Но в тот день у него получилось. — Ему разорвало грудь, — Теодор отнял ладонь от лица и посмотрел на Кетрин глазами, полными дикого, первобытного ужаса. — Я видел, как останавливается его сердце. Как угасает взгляд. Я сам это сделал. Одинокая слеза скатилась по бледной щеке Эверли. Девушка быстро, почти испуганно смахнула её, продолжая слушать его с приоткрытым ртом. Её собственная душа сейчас рвалась на части с тихим, бумажным треском. Казалось, эта невидимая рана кровоточит не в его груди, а в её собственной. Или, быть может, их общая, когда-то единая душа сейчас разрывалась надвое, оставляя внутри лишь зияющую пустоту. Кетрин судорожно заправила дрожащие волосы за уши, из последних сил пытаясь удержать ускользающее самообладание. Она опустила голову и с силой провела ладонями по лицу, совершенно забыв про макияж и размазывая косметику. Ей было всё равно. Всё это потеряло смысл. — Кет… умоляю, скажи хоть что-нибудь, — его тихий, полный детского страха и горького отчаяния голос заставил её вздрогнуть. Теодор опустился перед ней. Словно совершая священный ритуал, он принялся аккуратно, почти невесомо снимать с неё туфли на каблуках. Он обращался с ней так, будто она была сделана из тончайшего, хрупкого хрусталя, который мог рассыпаться от одного неосторожного вздоха. Снимая обувь, он неотрывно заглядывал ей в глаза. Он панически боялся разорвать этот зрительный контакт. Боялся упустить ту самую секунду, когда всё окончательно рухнет. Когда Кэтрин осознает, кто перед ней, вскочит, возможно, ударит его по лицу… Сильно. Наотмашь. Он заслужил это. Боялся, что она скажет ему что-то ядовитое и ледяное — так же, как он сам часто говорил ей, защищаясь от всего мира. — Иди сюда, — тихо выдохнула Кет и раскрыла объятия. Теодор поднялся с колен и обнял её снизу вверх, робко, словно не веря своему счастью. Сначала это движение вышло неловким, рваным. Он лишь скользнул ладонями по дорогой, гладкой ткани её платья, судорожно цепляясь пальцами за её спину, словно утопающий за спасательный круг. Он уткнулся носом в изгиб её шеи, вдыхая родной аромат. Мерлин, они не виделись всего неделю, а казалось — прошла целая вечность. Теодор слишком сильно изменился за эти дни. Тьма переписала его, изменив и внешнюю оболочку, и внутреннее наполнение. Он стал совсем другим со времён их последнего ужина у Малфоев. Теперь его плечи были расправлены не ради дежурной гордой осанки — он действительно начал чувствовать себя на своём месте в этом змеином логове. Словно за одну неделю он повзрослел на несколько мучительных лет. Его улыбка превратилась в жёсткий, хищный оскал, движения стали собранными и опасными, а в манерах проявилась ленивая, вальяжная уверенность хищника, знающего себе цену. Чёрный строгий костюм сидел на нём безупречно, новая укладка сводила с ума чистокровных барышень, но за этим идеальным фасадом скрывался монстр. Пожиратель смерти. Тот, кто несёт гибель во имя чужой безумной идеологии. Её Тео стал убийцей. Парень судорожно выдохнул, улавливая родной, до боли знакомый запах духов, которые он сам подарил ей на прошлое Рождество. Кет была последним, что связывало его с прежней, чистой жизнью. Последней нитью, которая удерживала его на краю бездны и не давала окончательно захлебнуться в этой чёрной грязи. Руки Кет медленно скользнули по его уставшей, напряжённой спине к затылку. Её пальцы нежно запутались в его тёмных кудрях. Теодор шумно вздохнул, блаженно прикрывая глаза. Он слегка отстранился, чтобы прочесть свой приговор на её лице. Кетрин молчала. Из её глаз снова беззвучно покатилась слеза, но она лишь бережно коснулась ладонью его щеки, мягко очерчивая пальцем крошечную родинку под его глазом. Кет была его последним уцелевшим мостом, связывавшим его с прошлым. С тем временем, когда он ещё был человеком, когда умел дышать полной грудью, смеяться и засыпать без удушающего страха. И этот мост нужно было сжечь. Сжечь без жалости, до самого основания, не оставив даже пепла. Ему нужно было уйти от неё. Исчезнуть, раствориться в той беспросветной тьме, которой он теперь принадлежал. Маттео проявлял к ней интерес, его скользкий, оценивающий взгляд задерживался на Кетрин слишком долго, а руки оставались на ней слишком опасно. Дальше будет только хуже. Находясь рядом с ней, Теодор мог разрушить всё. Одно неверное движение, одна минутная слабость — и он подставит её под смертельный удар, сделает мишенью для тех, кто не знает пощады. Ради её спасения Тео обязан был уйти, оставить. Но прямо сейчас Теодор таял под её тёплой ладонью, и его выстраданная решимость осыпалась сухим прахом. Кетрин была единственной женщиной, которая по-настоящему его заботила. Первой девочкой, которую он, будучи нескладным, замкнутым мальчишкой, встретил на своём жизненном пути. И первой, кто забрал у него не просто мальчишеское сердце — она забрала всю его душу, подчинила себе каждую мысль, каждое движение. Всё его израненное, измученное существование теперь безраздельно принадлежало ей. Теодор никогда не спрашивал себя, любит ли он её. У него в лексиконе просто не было этого слова, этого избитого, заезженного выражения. Его привязанность была чем-то более глубоким и первобытным — как инстинкт выживания, как необходимость дышать, чтобы не умереть. Он просто был её частью, её тенью. И при этом Теодор в жизни бы не признался в этом вслух. Его глупая, уродливая гордость стояла насмерть. Как же это было глупо, мелочно и смешно… особенно сейчас. Но он нуждался в ней. Отчаянно, до дрожи в коленях, до боли в груди. Он был словно нищий, молящий о куске хлеба, словно иссохший стебель, умирающий без глотка воды. И эта его дикая, почти животная зависимость ставила Кет под удар. Она делала её уязвимой. Тео судорожно вздохнул, понимая, что нужно взять остатки воли в кулак. Нужно оторваться от её ладоней, подняться, отстраниться от её острых, хрупких коленей, прекратить эту сладкую, но разрушительную близость. Спасти её от себя самого. Она тихо спросила, нарушая звенящую тишину: — Когда ты вернёшься домой? И вся его с трудом собранная сила в один миг испарилась, оставив после себя лишь глухую пустоту. Нет, он не сможет. Сжечь этот мост прямо сейчас — всё равно что вырвать из груди остатки сердца. Он просто не переживёт этого холода. — Через пару дней, — глухо ответил он, утыкаясь лбом в ее бедро. — Думаю, я почти додумал чертёж. Мне нужно совсем немного времени. Кет медленно, понимающе кивнула, и её пальцы вновь ласково скользнули по его кудрям.