Глава 1. Третье свидание

12 марта 2005 Эмма Грейс не верит в судьбу, но почему-то всё равно сменила уже четыре наряда. Эмма Грейс стоит перед зеркалом в спальне уже двадцать минут, и каштановые кудри, которые она пыталась хоть немного укротить, смотрят на неё из отражения с немым укором. Она сдаётся и убирает волосы в небрежный пучок. Третье свидание должно быть проще первого — уже не гадаешь, придёт ли мужчина вообще, не переживаешь, будет ли вам о чём говорить и не будет ли раздражать то, как он ест или смеётся. Но на самом деле третье свидание куда волнительней первого. Как будто это та граница, которая определит, выльется ли знакомство во что-то большее, чем несколько приятных ужинов, или ему суждено остаться очередным в списке «не сложилось». А Эмме очень хотелось, чтобы сложилось. Возможно, впервые за долгое время. Дэмиан Блэк поселился в её мыслях с первой встречи в библиотеке и с упрямой настойчивостью отказывался покидать их хотя бы на несколько мгновений. Всё в нём цепляло взгляд — и платиновые волосы, отливающие на свету лунным блеском, и кристально светлые глаза, и идеально сидящий, явно сшитый на заказ костюм, и манеры, которые выделяли его из большинства посетителей. Даже выбор книг, за которыми он заглядывал раз в неделю, вызывал в Эмме интерес. Книги об оккультизме, биографии диктаторов, психологические романы на французском. Его вкусы были разносторонними, и в какой-то момент это превратилось для неё в игру: угадай, что мистер Блэк выберет на этой неделе. Она всегда проигрывала сама себе — и никогда не чувствовала себя проигравшей. Сначала они перебрасывались короткими фразами; потом стали обсуждать прочитанное; потом — делиться рекомендациями и говорить о чём-то помимо книг. А спустя пару месяцев Дэмиан позвал её на ужин, и Эмма не смогла отказать. Рядом с ним ей казалось, что она попала в английский роман — в один из тех, что так любила. Этот мужчина ухаживал совсем иначе, чем любой из её ровесников. Было ли дело в частной школе, в которую его отдали родители, или в полученном в Сорбонне образовании, но иногда ей и правда казалось, что Дэмиан будто пришёл из другого мира. Он придерживал двери, отодвигал стул, вставал из-за стола, когда ей нужно было отлучиться, не давал ей даже взглянуть на счёт, а после свидания провожал до дома, не переходя границ. После первого ужина — нежно взял её руку в свои тонкие, длинные пальцы и коснулся губами тыльной стороны ладони. После второго — оставил мягкий поцелуй на щеке. Признаться, она уже тогда была готова позволить ему больше. Куда больше. Но сильнее этого желания было желание узнать, как он будет вести себя дальше. Дэмиан не слал глупых сообщений, предпочитая писать по делу. Не был навязчив, но и не заставлял переживать, что мог утратить интерес. От него всегда пахло дорогим парфюмом: горькой цедрой, старой кожей и дымом, как от погасшего камина, в котором ещё теплятся угли. Он редко улыбался, но когда уголки его губ всё же приподнимались, толпа мурашек выстукивала чечётку по позвоночнику Эммы. Чёрт. Эмма Грейс влюбилась, как школьница — и именно поэтому так волновалась перед новой встречей. И конечно, этот мужчина был чертовски пунктуален. Стоило минутной стрелке совершить полный круг, как в дверь постучали. Эмма ещё раз окинула своё отражение, разгладила несуществующие складки на бордовом атласе и направилась открывать.

***

— Если бы тебе нужно было оставить одну-единственную книгу в библиотеке, что за книга бы это была? — Дэмиан смотрит на неё с полуулыбкой, и от этого взгляда к щекам подступает румянец. Она могла бы списать всё на бутылку красного сухого стоимостью, как её месячный оклад, но мисс Грейс привыкла быть честной — в том числе с собой. — Боюсь, я скорее умерла бы в муках, чем выбрала одну из великого множества прекрасных книг, — Эмма смеётся, убирая за ухо волнистую прядь, что так и норовила вырваться на свободу. Прямо как сердце, готовое прорвать тесноту грудной клетки и оказаться где-то поближе к этому мужчине напротив. — Неужели ты бы смог? — Как насчёт «Преступления и наказания»? — Русский роман девятнадцатого века о моральной дилемме, вине и искуплении? — её удивление не было наигранным. — Почему именно он? Я бы скорее склонялась к английской классике. Или к чему-то ещё более фундаментальному — например, Ницше. «Так говорил Заратустра» или «По ту сторону добра и зла». Роман — это одна история, один выбор. А философия даёт тебе инструменты, чтобы понять и простить любой выбор. Или не простить. — Пауза. Она сжимает бокал. — Твой Достоевский спрашивает: «Сможешь ли ты жить с виной?». Ницше отвечает: «Вины не существует. Есть только воля и последствия». К своим двадцати шести годам Эмма уже почти отчаялась найти кого-то, с кем ей не будет скучно. Кто не будет без умолку говорить о футболе, тащить в кино на боевики и молча кивать, когда она делится книгой, пронзившей её до глубины души. Она почти смирилась с тем, что её удел — одиночество и старость с тремя кошками. Что «свой человек» — это миф, придуманный маркетологами для продажи открыток и сборников стихов. И вот он сидит напротив, в идеальном костюме, с дорогим вином и цитатами из русской классики, и где-то в районе солнечного сплетения разливается тягучее, почти забытое тепло. Дэмиан не спешит с ответом, позволяя паузе повиснуть в воздухе. — Ницше говорит: «Бога нет, и ты сам кузнец своей морали». Это красиво — до поры до времени. — Он ставит бокал. — А что делать, когда выбор уже совершён? Когда «сверхчеловек» переступил черту и теперь не может спать по ночам? Ницше предлагает пожать плечами: «Было — и было». Достоевский же показывает, как с этим жить дальше. Через боль. Через раскаяние. — Короткая пауза, почти незаметная. — Ницше даёт свободу. Достоевский даёт надежду. Голос его стал тише, и в нём появилась нотка горечи, как будто всё сказанное было не просто метафорой, а грузом прожитого. Но Эмма не собирается лезть глубже, вскрывать раны и выкорчёвывать наружу личные травмы. Даже при небольшом опыте свиданий она знает: романтический ужин — не лучшее место для сеанса психотерапии. — Пожалуй, мне нужно перечитать Достоевского и взглянуть на него твоими глазами, — наконец отвечает она. Для любого, кто знал Эмму чуть дольше, эти слова прозвучали бы почти как признание. Потому что прямо сейчас она говорила: я готова увидеть мир не через себя. А в её словаре это было самым сильным «я тебе доверяю», на которое она была способна. — Боюсь, после этого ты перестанешь спать по ночам, — ответил Дэмиан, пожав плечами, и уголки его губ приподнялись. — Я и так плохо сплю, — она провела кончиком пальца по ободку бокала. — Буду хотя бы знать причину.

***

Они остановились у её двери. Тесный коридор пах старой краской и пылью. В метре позади устало гудела вентиляция, где-то сверху играла музыка, но Эмма ничего этого не слышала. Потому что Дэмиан стоял достаточно близко, чтобы она чувствовала исходящее от него тепло и горьковато-древесный запах его парфюма, от которого кружилась голова. Его взгляд скользнул к её лицу, задержался на губах, а потом поднялся выше — туда, где из небрежного пучка снова выбилась непослушная прядь. Он поднял руку и убрал её за ухо — медленно, почти задумчиво, как будто делал это не впервые. А потом что-то в его взгляде изменилось. Он посмотрел ей прямо в глаза, и Эмме вдруг показалось, что он сейчас скажет «спокойной ночи» и уйдёт. Просто развернётся и уйдёт, и она никогда не узнает, что могло бы ждать их дальше. — Хочешь кофе? — выпалила она, чувствуя, как щёки заливает румянец. Но отступать было поздно. — У меня есть кофемашина. Неплохая. И… ну, в конце концов, ты заслужил что-то большее, чем «спасибо за вино и разговоры о Достоевском». Он смотрел на неё несколько долгих секунд. Уголок его губ дрогнул. — Не откажусь. Её квартира была маленькой — студия на пятом этаже без лифта, которую она снимала из-за низкой цены и странного чувства защищённости. Но сегодня Эмме казалось, что стены сжимаются, пока она заходила внутрь первой, включала свет и бросала ключи в плетёную корзину у порога. — Располагайся, — она кивнула на барную стойку и потянулась к кофемашине. — Американо? — Да. Кофемашина загудела, наполняя тишину привычным шумом. — Я на секунду, — бросила Эмма через плечо, пятясь к коридору. — Кофе скоро будет готов. Она не дала ему ответить, скользнув за дверь и прижавшись лбом к прохладному кафелю. Дыши. В зеркале отражалась чуть растрёпанная, раскрасневшаяся девушка с блестящими глазами. Эмма провела пальцами под глазами — тушь не потекла, слава всем богам. Поправила выбившуюся прядь, убрав её за ухо, посмотрела на себя и прошептала: — Ты в порядке. Всё в порядке. Это была не совсем правда. Но звучала вполне убедительно. Когда она вернулась в гостиную, кофемашина уже сцеживала последние капли, распыляя в воздухе аромат свежесваренной арабики. Но Дэмиана за барной стойкой не оказалось. Со странным предчувствием, пробежавшим холодной волной по позвоночнику, Эмма повернула голову и обнаружила мужчину на корточках у книжного шкафа, там, где в нижнем ящике она хранила паспорт, старые квитанции, пару ненужных флешек и прочую мелочь. Видимо, он не слышал, как она вышла из ванной, за шумом кофемашины. Или сделал вид. Его плечи были напряжены — Эмма заметила это прежде, чем успела осознать, что именно он делает. — Дэмиан? Он вздрогнул и обернулся. И теперь на его лице не было ни тени тёплой полуулыбки, а в светлых глазах появилось что-то хищное, что заставило Эмму судорожно вспоминать, где она оставила телефон. — Что за херня? — спросила она, стараясь придать голосу твёрдость, хотя внутри прямо сейчас все чёртовы надежды разбивались вдребезги, впиваясь осколками в судорожно качающую кровь мышцу. Мужчина не спешил с ответом. Только смотрел на неё пристально. — С тобой никогда не бывает просто, да, Грейнджер?