Глава 2

Они закончили академию тридцатого мая. Именно тот день, ставший первым днём из свободы, запомнился Николаю наименее четко — после линейки они напились до беспамятства, как и делали обычно. Николай едва помнил девушку, с которой проснулся наутро в борделе, которым они решили отпраздновать окончание учебы. Он проснулся с рукой на своём бедре и с полностью пустыми карманами — в тот вечер он всадил буквально все деньги, которые ему выслал отец. Их выпускали еще совсем не готовыми, но они не понимали этого. Они кричали пьяные вещи о том, как скоро они станут офицерами, баринами своих угодий, кричали, что у них будет жена, нет, три жены, и совсем никто не слышал бомб, разрывающихся под ухом. В академии казалось, что время всегда будет на их стороне, у них был дом, который защищал их от любых несправедливостей и выйти в огромный внешний мир ощущалось совсем как полностью раздеться перед толпой. Настало время ехать домой. Это была обычная поездка, которая случалась каждые летние каникулы в течение последних десяти лет, только на этот раз на вокзале первое, что он увидел — светлую растрёпанную макушку и мужской костюм, который был ей совсем не по размеру, и выглядел до того нелепо, что ему хотелось закрыть глаза от стыда. И только потом он увидел радостно машущего ему друга — тот на контрасте с Летой выглядел совсем как тот, кем он и должен быть. Его дорожный костюм был сшит по последней моде, полностью новый и чистый. Вокруг гудели поезда, от дыма и духоты лета Николай задыхался, а она стояла такая тонкая и почти невесомая на фоне огромных серых стальных машин, и ветер развевал её светлые волосы, и взгляд её был полон такого типично девичьего волнения и юношеского ожидания от того, что что-то произойдёт. Увидев его, она замерла, и тонкие руки затряслись. Она сжала их в кулаки, заставляя себя успокоиться — он почти видел рубцы, которые она оставила на ладонях своими сгрызенными ногтями. Она так сильно пыталась скрыть свой страх, что задёргалась как забитое животное, но то, как она избегала его взгляда, заставляло это выглядеть совсем уж очевидным. Ему хотелось сплюнуть на асфальт. Он закурил в молчании, которое было его принципиальным отказом с ней взаимодействовать. — Ну что, садимся? — растерянно спросил Митя, не зная, куда деть свои руки. Лета смотрела в землю, словно бы пристыженная за собственное существование. В Николае нарастала темнота. Виски пульсировали от ядовитой злобы, пронизавшей всё его существование. Первую половину пути они должны были преодолеть на поезде, чтобы потом пересесть на фаэтон, который возьмут на одной из станции города на границе с соседней губернией. Отец принципиально отрицал всяческий прогресс, отказываясь покупать машину, и находился в лагере той старой школы, которая всё ещё держалась за прошлое. Несмотря на то, как сильно Николай его уговаривал, ему так и не удалось заставить отца купить автомобиль — а он так сильно мечтал о нём. Он мечтал ехать с открытым верхом, и чтобы ветер развевал его волосы в ночи полной свободы, однако эта мечта пока так и осталась неисполненной. Он собирался купить машину сразу, как только пойдёт на службу. — Ну что же ещё делать, — буркнул он, и они сели в вагон. От духоты хотелось умереть. Лета обмахивалась непонятно откуда взявшейся книжкой, на что Николай сказал что-то неоправданно резкое о её умственных способностях, заставив её зардеться и тут же уронить книгу. Митя явно разрывался между ними, надеясь хоть как-то завести диалог, однако ни одна из сторон не проявляла совершенно никакого энтузиазма. Поездка проходила в напряжённой тишине, в которой слышался лишь стук колёс поезда, пока Митя не взорвался. — Так, вы заговорите друг с другом, потому что я люблю вас обоих, поскольку вы замечательные и оба мне дороги и я собираюсь заставить вас подружиться! — он звучал слишком категорически. Он очень редко гневался, но тогда даже Николай его побаивался, а он не то чтобы воспринимал его сильно всерьез — для него он был скорее ребенком. — Лета, расскажи что-то из детства. Лета, ты обязана! Николай, слушай, тебе понравится. Молчание. Николай лениво закатил глаза — мол, рассказывай уже. Её голос был очень звонким и медовым — таким почти нереальным, что каждый, кто его слышал, сразу понимал, кто она. Чтобы это скрыть, она часто делала его грубее, и тогда он звучал хрипло, словно бы она курила или была мальчишкой. Но скрыть это было невозможно. Он всё равно слышал — слышал это каждый чертов раз. Она так сильно старалась храбриться, смотрела ему в глаза словно он чертово дикое животное, которому нельзя было показывать свой страх, однако то, как беспомощно смотрела она на Николая, который всеми силами брыкался её присутствию, сразу всё выдавало. Словно её резали по живому. — В моём доме часто говорили о драконах, — тихо сказала она. — Мы так сильно хотели их увидеть, потому что ещё и говорили о других планетах. В академии я впервые услышала о Платонии, но мама… мама часто говорила, что невозможно, чтобы мы не нашли никого на небе. Мы… это смешно представлять, но мы хотели полететь на драконе на другую планету, когда были совсем маленькие. Николай замер, услышав её голос. Его словно ударили в живот, когда он увидел заворожённо глядящего на неё Митю. Они оба смотрели на неё, повернув головы в одном направлении, и Николай опустил глаза. — А песни? — задыхаясь, выпалил он. Он заставлял себя смотреть на неё, но это было словно смотреть на яркое палящее солнце — и оно взрывалось изнутри него. — Что ты скажешь о песнях? Она вздрогнула. — Однажды… однажды я спела песню мальчику, который приехал в деревню. Он был… не нашим, — осторожно сказала она. — Он поранил ногу, наступив на гвоздь. Мы играли в догонялки — я и ребята, с которыми я была. Он поранился. Я спела песню, чтобы его вылечить. На следующий день он сдал меня властям, и меня выпороли. Снова молчание. О него можно было порезаться, как о слишком горячий воздух, который почти ранил язык. Николай слушал её так внимательно, что забыл о дыхании. Словно спасение — поезд остановился на станции. Они вышли в город, который встретил ещё большей жарой, людьми в цветных многослойных одеждах и радостными криками на языке, который они вряд ли понимали. Николай тут же схватился за карманы, отчего рядом стоящий мужчина со смуглым лицом засмеялся. Мимо проходили девушки в цветастых платьях, бренча золотыми побрякушками. Лета провожала их долгим взглядом, и он, девичий, полный нечаянной и невинной зависти, так и падал на их украшения. Если бы её поймали споличным, она бы всё отрицала, она бы покраснела, но тогда девушка смотрела на них и ничего, ничего не могла поделать с этой глупой, детской завистью, от которой так сильно хотелось плакать. — Ну что вы, ребята, давно у нас? — спросил один из мужчин, подошедших к ним. — Коляску ищете иль чего? Его язык звучал так ломано, но романе все равно знали их. Они смотрели на них насмешливо — на их земле царили свои порядки, и баринов для них не существовало. Они жили свободно. На станции они взяли фаэтон, который должен был провести их по романским землям прямо до имения Глуховских — путь пролегал через подсолнуховые поля, через раскалённое солнце, жарящее огромные деревья, через романские таборы. Время било в висок — всё словно вертелось как круговерть, они кружились в танце и поддельным золотом заманивали как иноземные фейри. У Николая кружилась голова от их дикого смеха. — Езжайте осторожно, баре, у нас тут самолёты иногда гудят. И телеграфную сеть недавно взорвали. Всё говорят, говорят о какой-то опасности… Предупреждают. Тогда это никого не удивляло, это не казалось ни предвестием, ни чем-то страшным. Для Николая и его друзей это была обыденная среда. И никто не думал о том, чем это станет дальше. Всем казалось, что скоро это закончится. Может, ему только показалось. Может, это была игра воспалённого сознания, уставшего от жары, но ему показалось, что она смотрела на него — смотрела на него уже тогда, смотрела на него, а не на Митю, и это ударило его. В ней будто застрял осколок самого времени — она казалась такой грустной и печальной, будто бы она знала. Она казалась совсем нездешней и уже почти исчезающей. Она смотрела на него, и ему стало так больно в солнечном сплетении. Ему хотелось спросить, а какой бы птицей ты была, и позже он спросит, но тогда — тогда он впервые посмотрел на солнце, и оно почти сожгло его дотла. /// Как часто он проезжал по этому пути — и сердце начинало предвкушающе ныть уже когда он оказывался возле холма, словно вот-вот он окажется в родных стенах, и улыбка сама просилась на возбужденно дрожащие губы. Холм был первым предвестником дома. Первым предвестником тишины, первым предвестников огромных полей, полных цветов, в которых зарываешься и просто смотришь на ясное, чистое небо. С холма открывался вид на усадьбу — подъездную гравированную дорожку, ведущую прямо к огромному угодию в виде главной усадьбы и пристроек для прислуги, хотелось проехать намного, намного быстрее, чтобы сразу же встретить знакомые радостные крики семьи. Николя, Николя, Николя! Угодия встречают флагом с красным драконом. Горы кажутся так близко, и так хочется оказаться в них — словно бы задышать совсем по-другому, свежестью и свободой. Усадьба была выполнена в стиле ампир — дедушка построил её в прошлом веке, когда была совершенно другая мода, и отец переделал её два десятка лет назад, когда Николя был совсем ещё маленьким. Он помнит, как мать ходила по дому, выбирая внутреннюю отделку для главной залы, для комнат детей, общалась с их душами, чтобы точно поразить всех в обществе, и отец позволял ей всё это, совсем не жалея средств. Он же занимался внешней отделкой. Первый этаж поддерживался бетонными колоннами, уходящими прямо в самое небо, и несколько этажей дома на главной стороне увенчивались стеклянными балконами, с которых открывался вид на все их угодия, на чудесный лес, уходящий в сами горы. На старых фотографиях дом был одноэтажным с многоскатной крышей, желтые стены казались чем-то нелепым, и Николай совсем не помнил дом таким. Он всегда помнил эти стеклянные стены второго этажа — во второй зале было всегда так много света. От следов дедушки тут остались огромные чугунные ворота, которые заросли диким виноградом, а также качели на заднем дворе, которые отвратительно скрипели, но они с сестрой всё равно обожали их. Иногда Николай думал о том, что дом хранил все их следы, следы всех людей, когда-либо имеющих отношение к дому, к кропотливой постройки каждой его важной части, но как часто время делало их почти неузнаваемыми. — Совсем, совсем скоро, — возбуждённо шептал Митя, вцепляясь в его руку. Едва они подъехали ко двору, как из дома вылетели они — два маленьких кричащих существа. Саша и Антон, две погодки, девятилетка и десятилетка, облепили его с двух сторон, не успели подойти слуги. — Николя, Николя, ты вернулся! — кричал Антон, цепляясь за полы его сюртука. Рука Николая ложится на его волосы, чтобы растрепать. Саша же уже кричала Мите, что она начала изучать вербудский и бонна говорит, что она делает успехи — она даже сразу хотела ему продемонстрировать то, сколько слов она выучила. Виконтий, лакей, торопливо бежит из дома, желая помочь хозяевам выйти из фаэтона, однако в этом нет надобности и он растерянно закрывает за ними двери, принимая у кучера лошадей. Дворецкий Евпатий едва сдерживает улыбку, встречая юных баринов. И только тогда из дома выходит улыбающаяся матушка — она держится с достоинством, однако видно, в каком она нетерпении по её улыбке — сдержанной, но Николай научился находить следы этих почти незаметных эмоций. Она проходит по дорожке, засаженной кустами различных цветов, от которых витали ароматы — розами, маленькими пионами, георгинами, озотамнусами. Николай запомнил мать и запах цветов, который она часто носила за собой. Она обожала ухаживать за садом и не подпускала к нему прислугу. За ней выходит отец, и его седая голова гордо смотрит наверх. Его строгий взгляд, его крупный горбатый нос — тогда всё казалось таким вросшим в тебя. Казалось, так будет всегда. Время и родители, которые почти у него побеждают. Они меняются, но ты никогда не видишь этих изменений. Не видишь проседи в тёмных волосах матери, всегда красиво уложенных наверх и в которых она часто вплетала волосы. Не видишь морщинок отца. — Госпожа Елена, господин Владимир! — восклицает Митя. Несколько минут объятий и горячих слёз. Отец как всегда сдержан, лишь подаёт руку для крепкого рукопожатия. Николай научился этому у него — всегда крепко пожимать чужую руку. И только затем его строгий взгляд обращается на неё, выходящую из фаэтона и лихорадочно осматривающуюся, словно дичь, которая ищет признаки опасности. Она смотрит на родителей с испугом. Между членами семьи затягивается молчание. И тогда откуда ни возьмись выскакивает она — темноволосая и громкая, как всегда. Кошачий прищур кажется знакомым с детства, однако сейчас она не смотрит на него — моментально оценивает ситуацию. Катя кружит её, растерянную, в долгих объятиях, а потом заговорщицки шепчет: — Ты на них не обращай внимания, они просто дар речи от твоей красоты потеряли. Николай фыркает и закатывает глаза, а Катя показывает ему кулак, отчего он моментально вспоминает их детские драки, когда она легко могла надрать ему зад. Ему становится смешно. Лета смотрит на неё с ошалевшей благодарностью, словно не может поверить в эту доброту. Кате же ничего это не стоило. Она была самой лёгкой в их семье, в доме то и дело слышался её смех и рассказы о бесконечных друзьях, которые сменяли друг друга как перчатки. — Здравствуй, дорогая, — улыбкой словно бы извиняясь за свою заминку, произносит матушка и кратко прикасается к её руке. — Ты прости нас, мы растерялись. — Ничего страшного, мадам, — говорит Лета, и спина у неё застыла, как у восковой статуи — она едва двигается, и только поэтому видно, насколько она напряжена. Отец внимательно сканирует её жалкий наряд, и Лета совсем не двигается под его взглядом — и её широко раскрытые глаза блестят влажным блеском, как у забитого оленя. — Откуда вы, барышня? — только и спрашивает как всегда обманчиво мягким тоном — у него очень бархатный голос, но он мог бить им наотмашь. — Из Лекса, господин, — произносит Лета, и слышно, как она отчаянно старается сделать голос ниже, однако ничего у неё не получается, и оно всё равно нечаянно вырывается — мелодичность северинки, которую моментально считывает отец и сардонически приподнимает брови. — Слышали ли вы что-нибудь о драконах, барышня? — продолжает непонятный допрос отец. Она пульсирует как открытая рана, пульсирует, и в её беспомощном взгляде видно, что она готова биться до конца — драться, даже если это не имеет смысла. Влажные глаза, как у лани. И хочется закрыть глаза. — Только то, что они у вашего рода есть, господин. Я бы очень желала покататься. Митя держит её за руку, когда она это говорит. Митя успокаивающим плечом касается её плеча, но ничего, ничего из этого не имеет значения. Никто не смеет перечить отцу. — Сначала ужин, юная леди, — на этот раз это мать — строгая и оценивающая. Осаживает её так, что она краснеет. В её взгляде всё та же снисходительность, тот же скептический настрой, что и у отца. Митя выглядит таким же поникшим, что Николаю его становится даже жалко, но а в чем родители не правы? Он сам вряд ли придерживается другого мнения. — Я не леди, госпожа, — говорит Лета, и голос её звучит фальшивой мелодией — слишком высоко и так невпопад. Но в глазах уверенность, которую она держала как щит дрожащими руками. И словно бы осознание горькой победы. Она не леди и знала это. И она подняла подбородок, словно это никак не задевало её, словно она всё еще старалась сохранить достоинство. А в глазах — детская, девичья уязвимость. Гордость. Николаю становится почти невыносимо на неё смотреть. Митя что-то говорит отцу, что-то говорит матери, мать говорит: «Ну а что», а Николай запомнил только то, как Лета смотрела в одну точку. /// С горном, прозвучавшим к их приезду, сразу же начался ужин. Люстра в столовой светит почти сюрреалистическим светом — от него хочется закрыть глаза. Хочется закрыть глаза от неё, рядом сидящей и оглядывающей с неуместным любопытством дом. Какой же она была лишней. Огромный стол ломился от еды — утка, запеченная в брусничном соусе, лимонные пирожные, которые так обожали дети, сухое вино, выдержанное в их подвалах, которое пил отец маленькими глотками. Он терпеть не мог водку. Лета едва прикоснулась к ужину. Из-за её присутствия диалог шёл слишком принуждённо, будто бы она портила вкус еды одним своим существованием. И взгляд отца так и глядел нарочито на отсутствие её манер — она держала вилку в неправильной руке, не зная, как разрезать утку. Она неправильно положила салфетку — вытирала ей губы прямо со стола. Хотелось что-то ударить. Митя же не обращал на это внимание, словно бы это совсем не имело значения, такой пустяк. Николаю хотелось рассмеяться — и смеяться громко и надрывно. — Я рад, дети, что вы закончили академию с хорошими результатами, — говорит отец, откладывая вилку. — Мне пришли ваши результаты, и я очень вами горжусь. Николай, скоро тебя определят в конный полк. Или лучше в морские? Как считаешь? Он всегда так спрашивал, и в этом уже звучало предвкушение оценки. Николай чувствовал, что от любого неверно сказанного слова его готовы будут выпороть, как прислугу. — Лучше бы я стал морпехом для начала. Отец с нечитаемым выражением кивает. Николаю было абсолютно наплевать — он не собирался жить той жизнью, которую от него ожидал отец. — Митя, а ты что скажешь? Куда тебя определить? — На самом деле я бы пошёл в университет, господин Владимир. Я хочу продолжить обучение. Хочу обучиться философии и экономике. Интеллигенция — вот от чего у отца появились недовольные морщинки возле губ. Но он, однако, ничего не сказал. Лишь неопределённо хмыкнул. Скорее всего, Митю ждут ещё множество разговоров о важности службы государю. О семейном наследии. — Буду обучать вас для начала управлением имением. Тебе, Николай, обязательно стоит знать это. В ту пору управление имением уже уходило в небытие — дворяне всё чаще ставили управляющих и скидывали на них всю работу. Однако отец был старой школы, и он хотел, чтобы дети унаследовали его стиль мышления. Чтобы жизнь их сословия продолжалась, а не медленно угасала. Механическая кукла ходила и забирала грязные тарелки. Тогда это была роскошь, и отец сразу же себе её позволил. Конечно, он позволил, ещё бы. — Вы отпустили крестьян? — спрашивает Митя и внимательно смотрит на отца. Положение, которое вынужден был выпустить государь, обладало силой, но на деле никто ему не следовал. Повисло тяжёлое молчание. — А ты, милая? — вдруг говорит матушка, обращаясь к Лете. Она старалась говорить с осторожной лаской, старалась соблюдать все приличия, и Николаю от этого хотелось пулю себе в висок. Он никогда не уважал важность приличий. — Откуда ты, расскажи о своём доме. Лета остановила движение руки с вилкой на полпути. Она откашлялась. — Я… с Лекса, как я уже вам сказала, госпожа. Мой дом разбомбили, и моя мама умерла, а отец… отец пропал. Я ищу его, госпожа. Сиротка. Пожалейте меня. Как же. Николай чувствовал, как в нём нарастает злоба — злоба в виде когтистого зверя, готового порвать её тонкое тело. И она смотрит, смотрит на него так беспомощно, что от этого он бесится ещё больше. — О, милая, мне так жаль. Оставайся у нас, сколько захочешь. И она смотрит — смотрит с робкой надеждой, прорывающуюся сквозь годы недоверия, словно цветок, вырастающий из асфальта. И робко улыбается матушке. Николаю хочется разбить тарелку. Он знал, где её комната — знал каким-то накожным радаром. Ощущением её маленького птичьего сердца, пульсирующего на весь дом — раненого, истекающего кровью. Он боялся только, что там Митя — интересно, а трахались ли они? В каких позах и как часто она отдавалась ему, раздвигая свои чёртовы тонкие ноги? Он встретил её, открывающую дверь в комнату. Едва увидев его, она хотела забежать в комнату, но он пригвоздил её запястье к двери — она поморщилась от боли. Как испуганно она смотрела, как она боялась, и какое жаркое у неё было дыхание — он чувствовал его на таком расстоянии, почти созданном для поцелуя. От жара ему было больно дышать — так сильно сдавило ему грудь. — Если ты думаешь, что это твой дом, то ты жестоко ошибаешься, северинка. Даже не смей делать это своим гнездом и простирать свои загребущие руки — на дом, на Митю. Просто убирайся, пока не поздно, пока я тебя совсем не убил. Клянусь тебе, я никогда тебя не приму. Лучше возвращайся в свой ёбаный Лекс. Как будто бы она хотела украсть его дом, как будто эта тонкая девчонка хоть что-то могла украсть. Но он чувствовал, чувствовал, как всё рушится, чувствовал, что ещё секунда, и он сорвётся в пропасть — и это было из-за неё. Всё было из-за чертовой северинки. Говорить было больно, будто слова — это гравий, режущий его рот. Слова — это жужжащие в его груди насекомые, и он выплёвывал их, гнилые, чувствуя себя больным ублюдком ещё больше от её невинного взгляда. Он был почти как психбольной, которого они однажды приютили дома. Тот взбесился и разнёс всю свою комнату. Она смотрела на него как ребёнок, ожидающий наказания, и что-то всё лепетала, но он совсем не слышал. Он смотрел на то, как двигается её рот. Смотрел на то, как вздымается её грудь, и думал, как легко было бы её отжарить, как шлюху из борделя. Она что-то всё говорила, но он уже не слышал. Он уходил по коридору — уходил всё дальше от неё. /// — Бери чуть левее. Ружьё больно впивается в плечо. Отец смотрит за каждым его движением, оценивая, насколько оно правильное, и от этого становилось ещё хуже. Всегда он так. Словно он чертов экспонат для выставки. Птица улетает, так и не подстреленная. Взмывает в небеса, рассекая воздух мощными крыльями. Митя же свою убивает с первого выстрела. Будет чем покормить дракона. Они обожали мясо птиц, и после охоты они с Митей хотели навестить одного из них. — Господин Владимир, подстрелил одного орла. — Молодец, Митя. Научи так же охотиться моего сына, и цены тебе не будет. В горах было так свежо. Лесной воздух вдыхался легче. Николай чувствовал всегда, что в горах ему намного легче, где бы то ни было. Огромные сосны уходили в небо, запутывая, но он мог ориентироваться по их лесу даже с закрытыми глазами. Он почти дословно помнил место, где они с Митей когда-то в десять лет сделали друг другу клятву на крови — что будут вечными братьями, пусть и не по крови. Митя воспитывался в его семье с самых малых лет. Его семья умерла, когда тот был совсем ребенком, и при этом его отец был другом отца Николая, так что тот взял его к себе на воспитание. Дети сразу подружились. Отец был всегда отстранён к детям, стараясь воспитывать их в строгости и во взглядах, которых придерживался сам, но порой Николай думал, что он больше доволен Митей, чем им. У того был более легкий характер. Николай же… был сыном своего отца. Порой он ненавидел его — так он раньше думал. — И у меня к тебе вопрос, Митя. Ты скажи мне… эта девушка… это же несерьёзно? Напряжение в голосе отца так и могло взрезать легкий горный воздух. Николай замер, едва она появилась в его мыслительном поле. Как и всегда, когда она там появлялась. — Как бы ни так, господин. Я хочу на ней жениться. Вопросы отца, его возражения («Ведь она крестьянка!») так и остались где-то на стенке сознания, он уже не слышал их. В его ушах зазвенело. В груди запекло. Она всегда, всегда всё портила. Он не слышал их ни на остатке охоты, ни на обратном пути домой, ни уже ближе к дому, куда они заходили вместе. — Я дойду до дракона, — только и кинул он. Он и сам заметил, каким глухим был его голос. Он всегда, всегда его утешал. Дракон находился в своей пещере в горах. Тяжёлая его поступь по команде дрессировщика слышалась почти как землетрясение. Но на этот раз утешения не было. Он преодолел далёкий путь через лес, только чтобы снова услышать этот голос и закрыть глаза в непонятной муке. — Дракон, какой ты красивый… Какой ты… счастливый! Мы так похожи… Оба можем улететь. Они находились возле кровавого водопада — он лениво лежал, положив голову на мощные лапы и его янтарный глаз следил за ней. Лета взирала на него восхищённо, как на восьмое чудо света, словно она встретила свою мечту воочию. Она осторожно гладила его по морде, и её маленькая рука едва прикасалась к чешуйкам от страха. Она рассказывала что-то ещё — что-то наивное и глупое, как ребёнок. Будто он мог понять её. Глупое суеверие. Он выдал своё присутствие треском ветки под его подошвой, и она моментально, как зверь, оборачивается. Водопад заглушает его дыхание — отчего-то участившееся. Она глядит на него испуганно, словно он мог разнести её тупую исповедь дракону всему свету, и над ней бы начали смеяться всей семьёй. Как же это было всё глупо. Какими глупыми были они. /// Они собрались с Митей и Катей на пикник на следующий день. Раньше они часто устраивали пикники, приглашая ещё и детей соседей. Пикники на природе всегда успокаивали, приводили мысли в порядок. Они обсуждали всё на свете, нежась на солнце, с едой, украденной прямо с кухни — они делали так с раннего детства. Вместо того, чтобы взять еды, они просто-напросто её воровали. — И что думаете делать дальше? — лениво спрашивала Катя, ударяя палкой деревья прямо как в детстве. — Мне-то и думать нечего. Я ещё учусь. А вы, взрослые парни? — Я женюсь. Он уже не слышал. — На ней-то? Ты думаешь, это рационально? — даже в голосе Кати, которой Лета вроде бы понравилась, звучало сомнение. — Матушка никогда не позволит тебе на ней жениться, а тебе нужно её благословение. — Я забыл дома кое-что, — с напряжением, с видимым усилием произносит Николай. Он просто не мог это слушать. Он идёт обратно — идёт через лес, притом не особо планируя возвращаться. В одиночестве дышится даже легче. Только когда он проходит мимо озера, слышит вдруг всплеск и останавливается. Он не хотел. Не хотел ни подглядывать, ни смотреть ни на что-либо ещё больше, ему было абсолютно всё равно. Он замер. Она, обнажённая, плавала в озере. Порой она казалась почти мальчишкой. Её тонкая, угловатая фигура, резкость и порывистость её движений делали из неё почти натурального мальчишку. Она скрывалась, пряталась, боялась. Была настолько хрупкой, что даже слишком — она от малейшего выдоха в стою сторону пряталась в панцирь и закрывалась. Но тогда… тогда он увидел нечто другое. Она улыбалась — так нежно, что это взрезало его черепушку. Хрупкость её фигурки, сияние её белой-белой кожи в солнечном свете заставило его задохнуться. Заставило его остановиться и просто, просто смотреть. Просто смотреть. И тогда он впервые почувствовал это. То, как ноет сердце. Ноет сердце, которое разрезали надвое. Она улыбалась и даже не знала, как сильно она резала этим его сердце. Дом переживал многое. Дом переживал его ссоры с Митей, их детские драки. Тот самый дом, в котором он вырос, сейчас переживал его разбитое сердце. Дом, в котором ему мать пела колыбельные. И впервые он почувствовал, как детство в нём рвалось и заканчивалось — вместе с тонкой фигуркой в его родном озере. /// Тем же вечером они встретились всей семьёй в главной зале — зале, предназначенной для балов и таких же вот семейных вечеров. Красная софа, на которой они сидели, когда кто-нибудь читал очередную главу романа, сейчас была приютила ещё одного гостя. Она была так неловка, была так тиха, словно боялась любым неверным движением испортить всё так красиво выстроенное в этом доме. Даже не двигала своими пальцами-бабочками. Дети бегали вокруг друг друга по паркету, что-то крича — такое солнечное и рыжее. Матушка играла песни, которые они пели всей семьёй — кроме Леты, конечно. Она не знала ни Баха, ни Шуберта. Ни разу не слышала их увертюр. И вдруг после очередной песни. Дети вдруг остановились рядом с ней, переглядываясь в поиске поддержки и пихая друг друга локтями. — А кто ты? Откуда ты? — Это северинка, — вдруг вклинивается отец, и в тяжести этого слова звучит словно разорвавшаяся бомба, после которой наступает молчание в семейном кругу. В том, с каким презрением он его произнёс, слышно всё его отношение, до того не высказанное. — А кто такая северинка? — спрашивает Саша озадаченно. «Та, из-за кого началась революция», — хочет сказать Николай, но не успевает. — Я могу песней излечить твои раны, — говорит она мягко, явно желая оградить детей от негатива. Николай чувствует, как всё в нём начинает орать. Какого черта она лезет. Какого черта она вообще лезет. Дети с радостным восхищением встречают её ответ и даже хотят себя поранить, чтобы проверить, чтобы услышать её песню. Ошалевшая от борзости её ответа матушка уводит их спать, мягко стараясь сделать так, чтобы они забылись, переключились на что-то другое — говорит о том, что завтра будут подавать лимонные пирожные, что завтра она отведёт их к соседям. Но дети полны возбуждения. Он не успевает дождаться окончания вечера, который уже испорчен. Не успевает дождаться до того, как все разойдутся, а она придёт в комнату, чтобы перехватить её по пути. Он перехватывает её на полпути, снова пригвождая её запястье к стене, и огромные глаза, беспомощные глаза смотрят прямо в самую душу. — Как ты посмела сказать им это? — выплёвывает он, приближаясь. Её глаза раскрываются ещё шире, и в них он видит своё отражение — своё побелевшее, заострившееся лицо. От боли ему становится больно дышать. — Нахуй ты пробралась в наш дом? Нахуй ты только появилась… Ломкость голоса вдруг заставляет её лицо исказиться. Она вдруг меняется прямо на глазах. Начинает часто-часто дышать, и лицо её некрасиво преображается, когда она вдруг вырывается из его рук, как бешеный мальчишка. — Да! Да! — вскрикивает она неожиданно, и сила её голоса поражает его. — Я украду твой дом! Ты хотел узнать, какой птицей я бы была? Я бы была вороной! Вороной, вороной, вороной! И я украду твой дом! Да, бойся меня! Бешеный крик бьёт его прямо в затылок, когда она орёт это прямо ему в лицо, наступая и строя пугающую мину. Её голос, полный боли. Её лицо, полное боли. Исказившееся лицо девчонки, которая всегда невпопад, которая всегда брошенный осиротевший ребёнок. Он вдруг отшатывается. И закрывает пекущие веки.