Глава 3

Когда-то Лете рассказывали про теорию света. Это был преподаватель астрономии, у которого она работала лаборанткой. Он был одержим космическими кораблями. Говорил, что путешествия во времени возможны, если сотворить двигатель, который способен работать со скоростью, которая больше скорости света. Для Леты весь свет ограничивался солнечными зайчиками в ладони – и это уже было чудо. В её племени не знали ни про корабли, ни про механических кукол – они бежали за светом, и этого уже было достаточно. Но что такое свет на самом деле она познала только, когда оказалась в доме Глуховских. - Лета, садись, садись быстрее! Сейчас папенька будет читать роман! – шептали ей Саша и Антон, дёргая её за руку и усаживая на софу к остальным членам семьи. Они не боялись её касаться. В отличие от их матушки. Госпожа Елена не показывала этого, старалась держаться вежливо, но это виделось в каждом её движении – то, как сильно она хотела отстраниться. Но леди не положено было заставлять гостя нервничать, пусть этого гостя она не так сильно и жаловала. И она садилась – садилась на краешек этой софы. Николай и Митя стояли в другом углу комнаты возле рояля, что-то между собой обсуждая. Они были уже слишком взрослы, чтобы участвовать в этой вечеринке, но тем не менее всё равно оставались на ней из чувства долга и уважения перед семьёй. В их улыбках проскальзывала лёгкая снисходительность, с которой родители относятся к детским проделкам, словно они в своей этой академии прошли такой путь, который даст им возможность возвышаться даже над семьёй, которая вырастила их. Лета же не была так высокомерна. Она на всё смотрела с широко раскрытыми глазами, как ребёнок, впервые оказавшийся у витрины магазина игрушек. У неё никогда не было их. А у этих детей – чего только не было припасено. Механические куклы в красивых одеяниях, поезда, которые ездили по маленькой железной дороге с характерным «туту», словно настоящие. Всё вокруг блестело и переливалось, как огромная хрустальная люстра на потолке. Она отражалась от стеклянных стен, в которых от вечернего света совсем не было видно гор, совсем не было видно лесов, простирающихся вдоль гор – лишь отражался этот бесконечный, бесконечный свет. Папенька читал главу романа, а после они обсуждали прочитанное. Старшие дети в беседе участия не принимали, им было неинтересно. Однако младшие с удовольствием слушали объяснения отца, поедая закуски. Семейная вечеринка была в самом разгаре, хоть и начиналась как самый тихий семейный вечер. После матушка сыграла на пианино песенку про офицера, и Николай улыбнулся. Лета впервые увидела его улыбку. - Николя, спой со мной! – с той же нежной улыбкой обратилась матушка к Николаю. – Ты теперь совсем взрослый, сын мой. Хочу вновь услышать твой голос. Какая она была красивая – она была совсем из другого мира. Сверкала, переливалась в свете ламп, улыбалась так, словно фея из волшебного царства. Лета не хотела этого, но смотрела на неё, смотрела, чувствуя, как сама от взгляда на неё сжимается в одну маленькую точку. Она не была такой красивой. Порой ей совсем не хотелось смотреть в зеркало. - Она была раньше пианисткой. Отец взял её в жёны, хотя она и не была дворянкой. Влюбился очень сильно, - шепнула ей на ушко Катя, сидящая рядом с ней и держащая её за руку. - Странно. Мне казалось, она всегда была из высшего общества. - О да, она была рождена для него, - с улыбкой подтвердила Катя. Со слезами на глазах они выпили по бокалу вина, чокаясь за доброе будущее детей, которые стали совсем взрослыми, чтобы теперь самим быть офицерами. Маленькие дети носились тут и там, доставая старших. Рассказывали друг другу страшилки, играли в ведьм и мавок, ловящих плохих мужчин – эта игра больше всего нравилась Саше. Больше всего им была интересна, конечно, Лета. - Лета, расскажи историю! Лета, расскажи! И Лета рассказывала. С улыбкой она погружалась в собственное воображение, чувствуя себя абсолютно таким же ребёнком. - Однажды мы узнали, что у нас в племени оказался Творец заклинаний. Он умел разрезать людей своим голосом. Он всегда исцелял людей, был добрым, но однажды его любимую убили. И он узнал, что его сила превратилась в нечто совершенно другое. И он превратился в того, кто режет других детей, если они плохо себя ведут! И играючи зарычала на детей, слыша, как они смеются и убегают от неё с визгом. И только потом она оборачивается и замечает. Они даже не смотрят на неё, словно она что-то настолько неприличное, на что даже смотреть не хочется. И тишина давит, давит, давит. - Ну… достаточно драматично, - захохотала вдруг Катя, поднимая бокал и сглаживая неловкость ситуации. И вновь ты становишься маленькой, полностью сжавшейся в одну точку. Лета совсем не замечала, как она оглядывалась вокруг себя в поисках хоть какой-то поддержки. И единственной её поддержкой оказались дети, которые взяли её под руки и закружили по комнате. - У нас ведьмы не разрезают людей. У нас ведьмы колдуют с помощью трав, - говорила ей Саша. – Хочу найти волшебную траву. - Наш творец заклинаний не бился. Он заставлял камни танцевать. Мне рассказал Миша, он правда его видел! И она закружилась с ними, засмеявшись. Дети – что маленькие солнечные зайчики в ладонях. Верят всему и смотрят чистыми глазами. И так хочется их обнять и поцеловать. Так хочется стать их частью. Так хочется танцевать с ними – быть в таком же красивом платье с высокой посадкой, как совсем ещё маленькой, как Саша, но она всегда была ближе к сорванцам. На секунду она почувствовала себя словно дома – там, где можно было быть абсолютно свободной. Где ветер касается щёк и ты летишь на лошади далеко, далеко. Тоска сжала Лете сердце. Она кружилась и совсем не заметила, как задела девушку, несущую поднос с лимонадом. Стаканы падают на паркет, и слава богу, что не разбиваются. Русая девушка примерно её возраста краснеет и опускается на колени. - О нет, прости, прости, - падает на колени вместе с ней Лета. Она нечаянно касается руки неуклюжей девушки, и та отдёргивает её. - Госпожа, не трогайте… И тонкая рука Леты отскакивает – она ведь совсем не госпожа. - Леся, сколько раз тебе говорил, быть внимательнее! – говорит господин Владимир, закатывая глаза. – Ещё один такой выход, и ты окажешься на улице, обещаю тебе. - Да, простите меня, господин, простите, - шелестит Леся. Крестьянка в простом платье оказывается настолько маленькой и хрупкой, что Лете хочется защитить её. Да и… если честно… она всегда была к крестьянам ближе. - Не ругайте её, господин Владимир. Это я виновата. И девушки вместе оттирают пол, а потом она помогает ей сложить бокалы на поднос, и они вместе идут на кухню. - Простите меня, мадам, я совсем вас не заметила, - всё говорила, говорила Леся. Её тонкие руки тряслись. - Ты боишься, что тебя заменят куклами? И Леся краснеет. - Господин Владимир никогда так не поступит. Он отвечает за нас всех и головой сердцем, и мы верим ему. Лета никогда не понимала этого. Она выросла в полной свободе. Никогда бы она не смогла служить кому-то, слишком она другого склада. Она вся – ветер и солнце. Но ей очень было интересно, ей было интересно всё, до чего ей никогда бы не дотянуться. Ей интересно, как они так могли – полностью отдать своё сердце другому господину. И она улыбается девушке. - Тогда не подведи его. /// Когда драконы взмывали к небесам, захватывало дух. Захватывало сердце, которое начинало от страха и восторга колотиться вдвое сильнее. И словно весь мир простирался на ладошке. Она так сильно подружилась с детьми, что взрослым казалось неправильным отговаривать детей от дружбы с ней – она ведь так им понравилась. А детей тут баловали. Вот они и вырастали полностью счастливыми, полностью поглощёнными светом. Она ходила с ними, где бы она ни была. Она следила за тем, чтобы они кушали, чтобы они делали свои задания, и они отчитывались перед ней, как перед матерью. За это короткое время, что она была в семье, дети полюбили её. Они тоже, тоже видели крылья, которые тогда ещё были у неё за спиной. И они вместе летали. - Когда я вырасту, я стану укротителем драконов, и победю всех на этой проклятой войне, - говорил Антон, с восторгом глядя на то, как дрессировщик с огромным хлыстом в руке вытаскивает дракона из его пещеры. Тот послушно выходит, но всё же слегка брыкается и даже шипит на дрессировщика. – Скоро отец научит меня ездить самостоятельно, как на лошади. Николай лучше всех ездит на драконе. Солнце отражается от серебристой чешуи дракона, и она чувствует, чувствует, как ноет сердце от удавки на его шее. Она смеётся рассказу Антона, как можно смеяться рассказу маленького ребёнка. Тогда ещё у неё не ныло сердце так сильно, когда она на него смотрела – на его золотистые кудри, на глаза, так сильно похожие на его. - А почему у вас только один дракон? – спрашивает Лета. - Остальные умерли в неволе. Их очень тяжело воспитывать, мне папа говорил. А ты знаешь, что царь подарил папе орден за драконов? Он нашёл их в далекой стране, где ты точно не была! Царь с папой дружит! Мальчик тогда так сильно старался перед ней бахвалиться, видел в ней ровесницу, которую надо научить, он как будто взял её под своё крыло, а Лета, смеясь, и не возражала, хотя её слегка смущало это. - Я верю тебе, я верю, Антоша! - Сейчас я покажу тебе, как я летаю! Она так боится, что он разобьётся, что он упадёт с седла, что держит руки возле сердца, когда смотрит на него с земли, подняв голову, будто глядя на солнце. Что совсем не замечает Николая, притаившегося сзади. - Осторожнее! – кричит она, а Антон лишь смеётся. Его держат сильные руки дрессировшика, и всё вроде бы в порядке. Уставший дракон, которому это всё как лишняя кость в теле, снова приземляется, и с земли идут клубы пыли, от которой Лета закашливается. Он возвращается к ней полный впечатлений, желающий увидеть её восхищение. Ну как я был, хорош? Хорошо ли, хорошо ли летал? И Лета восторженно хлопает в ладоши. - Хочешь покататься? Кенни покатает тебя! Кенни – дрессировщик. Седло находилось прямо на загривке, а поводья обвивали всю огромную драконью голову. Дракон – свободолюбивое существо, которое вынуждено было катать людей и находиться рядом с ними, - сейчас стояло и еле слышно фыркало, надменно глядя на людей. Лета поколебалась какое-то время, однако никакой страх не мог сравниться с желанием очутиться на драконе. И она села на седло, обвивая руками торс Кенни. Дрессировщик натянул поводья и крикнул: - Апрху! И они взмыли в небо. Тогда они еще не замечали, что что-то не так, но они чувствовали – дракон летел неохотно. Но Лете было некогда переживать об этом. Всё, о чем она думала, - полёт. Высота, с которой простирался вид на усадьбу, на горы, на леса, на дорогу, которая выводила из угодий Глуховских. От скорости все вокруг мельтешило. Когда дракон начал брыкаться, они были высоко в небе. Лета не успела понять, что происходит – она лишь увидела, что Кенни начал как будто злиться и воевать с драконом за право управления. - Тише, мальчик, тише. Вот так. Нет, не туда! Не туда! Дракон летел, кажется, прямо на гору, которая острым концом глядела прямо в небо. Он злобно фырчал и махал хвостом. Лета забыла, как дышать. И вдруг. - Эбре кахд! – послышался знакомый властный голос с земли. И дракон полетел вниз, к площадке, откуда они взмывали. Николай стоял прямо на земле, подняв руку вверх и показывая дракону какой-то жест. Он ударил ладони друг о друга, и дракон, опустив голову, мягко приземлился. - Хороший, хороший мальчик, - погладил он его по морде. Лета, не чувствуя себя от страха, сошла на землю. Она помнила его лицо. Она помнила, как холодно он смотрел на неё, помнила, как изгибалась его правая изящная бровь, как красивое лицо ухмылялось в брезгливости. Помнила, как он кричал на неё, прижав её к стене – так, чтобы не убежать. Самое забавное, что что такое – не смочь убежать, она почувствовала только тогда. Только тогда она впервые поняла, что такое не мочь спастись, не мочь спрятаться, как от лавины в снежных горах. Она не смотрела на него, не смотрела, не смотрела. Не смотрела на то, как перекатывались мускулы на сильных руках, когда он натягивал поводья, как он ловко запрыгнул на дракона. Как легко он взмыл в воздух – неукротимый, непобедимый, свободный, как ветер. Не смотрела. Не смотрела. И всё же что-то в районе сердца заныло. /// Она встретила её, когда прогуливалась на поле. У Глуховских было огромное поле, покрытое жёлтыми цветами, которое очаровывало Лету. Она собирала цветы, когда встретила её, аккуратно шагающей по полю и собирающей цветы в корзину. Она была в простом платье, в наряде, который абсолютно был лишён какой-либо роскоши, и это сразу напомнило Лете о доме. Они тоже ходили в белом. Она помнит свои платья, которые носила тогда, будучи совсем свободной, - они были длинные, и их юбки развевались на ветру. Никаких многослойных юбок, как у мадам и леди. Ничего такого. - Здравствуйте, госпожа, - прошелестела она, сделав поклон. Они смотрели друг на друга, словно из разных миров, и у обеих глаза – как у детей, которые всё так же смотрят на новую витрину. - Не здоровайся со мной так, я вовсе не леди, - сказала Лета и сорвала ей цветочек. Они были такими разными. Леся была такой худой, что на неё было страшно смотреть, а ещё она постоянно прихрамывала, и Лета тут же забрала у неё тяжёлую корзину с грибами, которую она набрала совсем вдалеке, в лесу на границе с деревней. - Давно ты тут? Как ты вообще тут оказалась? - Господин купил меня, когда мне было десять лет. Вместе с матушкой и батюшкой. Мы живём рядом с господским имением, и это так чудесно! Я вижу, как растут дети. Когда царь объявил о новом положении, господин предложил нас отпустить, но мы как и прочие – остались. Мы не хотим покидать господина. Лета улыбнулась. - А вы, госпожа? Давно ли вы… на свободе? - Всю свою жизнь. Леся так и замерла. - Неужели вы никогда не служили? – и прижала пальцы к губам. – Простите, ради бога, простите. - Я вовсе не леди, но и крестьянкой я никогда не была. - Так вы… - Да. Она не знала, почему ей так сильно хотелось довериться. Может, дело было в одиночестве, сковавшем сердце здесь, на чужбине, в чужом огромном доме. Она боялась, что Леся, услышав это, убежит – или не захочет с ней общаться, но маленькая неуклюжая служанка оказалась очень храброй. И Лета знала – Лета знала эти глаза существа, оказавшегося в неволе. - Расскажите мне. - Мы – я, мама, папа, их братья и сёстры… мы жили свободно. Все мы были друг другу братьями и сёстрами и все были равны перед лицом неба, где когда-нибудь окажемся все. Мы жили на земле, подобно птицам. У нас не было дома, вся страна была нам домом. Больше всего я любила ветер. Ветер и солнце. Папа рассказывал историю о человеке, который сделал себе крылья и сгорел от солнца, но меня никогда не пугало солнце. Особенно, когда вы постоянно прячетесь или бежите. Леся замерла, слушая её рассказ. В её глазах был восторг. - Вы бежали? - Нас никто не мог укротить. Когда я родилась, мы жили в деревне и потом мы в неё вернулись, но большую часть детства я провела в скитаниях. Нам было плевать на нужду и голод. - Вы продавали песни? - Кто-то из племени да. Но мы – никогда. У нас это запрещено. Для нас не существовало правил, не было понимания, что чужое, а что своё. - Я слышала, что северинки воруют. Вы воровали, госпожа? Лета засмеялась – громко и свободно. Пока она рассказывала, она бежала впереди, словно ветер, смеясь и радостно подпрыгивая, как ребёнок, а Леся едва за ней поспевала. - Понимаешь ли, Леся. Мы не следовали вашим законам. Мы не жили, как вы, никогда. Для нас весь мир принадлежал лишь нам. Она схватила её вдруг за руку, заставляя ее растерянный голубоглазый взгляд обратиться прямо на неё. - Однажды я освобожу тебя. Если ты хочешь свободы, я освобожу тебя. Она держала её за руку в порыве радости, словно она была ей единственной подругой, последней оставшейся на свете, и смотрела в её глаза, полные такой же радости. - Это ведь невозможно. - Ты поймешь, как это делается. И тогда никто тебя не остановит. - Вы тоже? И сейчас свободны? Позже она спросит о том, как это – жить в городе, как это – дышать заводами, как это – работать на академию, находиться среди мужчин, и от её восхищения всё в Лете перевернётся от ужаса, и она, может быть, просто соврёт. Но тогда. Тогда она запомнила её взгляд, полный почти что благоговения. И Лета гордо подняла подбородок. - Да. Я и сейчас свободна. /// Они тогда много времени проводили втроём. Просто гуляли по угодиям, ходили по горам, Митя показывал места, где они охотились. И они много разговаривали. Митя не терял надежды сблизить их, однако выходило это с огромным трудом. Николай всё также отмалчивался, слыша её голос, ничего не отвечал на её робкие вопросы, а про себя и вовсе ничего не говорил. Лета видела, видела в нём следы совсем другого мира – отпечаток сияющего, солнечного мира, который так тянул её и который она так ненавидела. В этом лениво-высокомерном взгляде, в том, какое скрытое благородство в нём на самом деле таилось, и ей было почти что больно от этого благородства. Она была вовсе не такой. От благородства в ней только драные коленки сорванца, да раненые глаза. Она любила Митю, она готова была за ним хоть на край света, и это было видно в том, как она приехала ради него совсем в чужой дом. Конечно, ей было интересно, но по своей воле она бы никогда не приехала в целое чужое поместье. - Сильнее, сильнее, сильнее! – смеялась она, когда Митя раскачивал её на качелях на заднем дворе. Те самые качели, про которые Николай говорил, что они остались ещё от дедушки. - Слушай, Николя, я не справляюсь, помоги! И они раскачивают её с двух сторон. Она запомнила этот момент таким – они оба раскачивают её, оба человека, терзавшего её сердце, просто по-разному. И каждый раз. Каждый раз, когда она смотрит на Николая или когда он видит, как влюблённо на неё смотрит Митя, он отводит глаза. /// Когда в этой семье говорили об океане, Лета представляла что-то такое огромное и волнующееся – как чудовище, которое нужно укротить. Они говорили: «Океан» и загадочно улыбались. На океан смотрели с высоких гор, на которых катались с лошадьми, океан рисовали на стеклянных стенах, океан – это то, благодаря чему дышало это место, благодаря чему пульсировало огромное сердце этого дома. Лета мечтала попасть к океану с первого дня. Едва она оказалась на пороге этого дома в своих мужских обносках, она знала, ради чего она здесь. В тот вечер она читала книгу, взятую в библиотеке господина (что-то о предыдущем правителе Эрессии, который открыл паровые двигатели и какие-то механические штуки), когда в гостиной её толкнули за плечо. - Пойдём прогуляемся, Лета, - сказал Митя, загадочно улыбаясь. Рядом стоял Николай – как всегда, хмурый, не таящий неприязни на дне своих льдистых глаз. Он потащил её за руку и так и не отпускал её, а она бежала за ним, бежала в своих стоптанных туфлях по лесу. Они шли теми тропками, которые Лета ещё не знала, но едва она услышала этот запах, она поняла, куда они идут и сердце её забилось всё сильнее и сильнее – словно чувствовало, чувствовало. Чувствовало этот вкус и запах, чувствовало соль на губах, предвидело, как оно запоёт, снова оказавшись дома. Они говорили – говорили о чём-то незначительном, о чем-то таком неважном, что Лета не запомнила ни слова из их речи. Кажется, Митя говорил о том, как тяжело им было в академии порой, как их пороли за любые мелкие нарушения – типа найденного родительского угощения, припрятанного на прикроватных полках. И она кивала, она говорила, что понимает, что это недопустимо, говорила что-то о своей работе – что порой она воровала работы курсантов, чтобы подцепить оттуда новые мысли. Но всё это было как туман. И когда они вышли к берегу, мир открылся перед ней заново. - Ну как тебе, Лета? – улыбаясь, спросил Митя. - Это лучший подарок, - ответила она, благоговея. Солнце уже почти садилось, и хотелось бежать, бежать за ним без оглядки. Она даже не чувствовала этого бритвы-взгляда Николая, который резал её словно сталь, не чувствовала, не боялась – она словно вновь прикоснулась к своей сути. Она уже обернулась к Мите, чтобы захлебнуться перед ним восторгом, как вдруг обнаружила, что его нет. И в немой беспомощности посмотрела на Николая. - Он сказал, что нам нужно лучше узнать друг друга, - скрепя зубами, пояснил тот. Он постоянно, постоянно смотрел вбок, будто только коснуться её взглядом значило испачкаться. От боли Лете вдруг стало трудно дышать. И она тоже отвела свой воющий взгляд в сторону. Чтобы просто пойти вдоль берега. Она сняла с себя туфли, чтобы касаться голыми пятками песка и волн, лижущих берег. Она чувствовала, чувствовала этот горящий взгляд на её ногах, и хотелось от него спрятаться, хотелось от него бежать, бежать, бежать. - Знаешь, мы жили раньше возле океана, какое-то время. Я мечтала об этом все последние десять лет – снова вернуться сюда. Она смотрела на садящееся солнце и совсем не замечала его взгляда, прилипшего к её профилю. А потом вдруг обернулась, повеселевшая. И лицо её стало до странного светлым, словно светящимся изнутри. - Мама говорила, что мы все летим сюда. Он смотрел на неё – смотрел на неё с войной, простирающейся у него внутри, и Лета чувствовала, как кровит у него что-то вместо сердца – наверное, там у него такая гнойная дыра, что непонятно, как только он дышит. Непонятно, как ходит он, еле живая куча вместо человека. Лета ненавидела его – ненавидела его так сильно, что ей было невыносимо сжиматься рядом с ним в одну точку. Но тогда она впервые, впервые увидела этот взгляд – почти такой же раненый, как у неё, почти такой же беспомощный, почти такой же на секунду голый. Прежде чем он закроется и хмыкнет, прежде чем он тоже отвернётся к горизонту, прежде чем он увидит. - Митя… Митя такой глупый, - говорит он. И она видит нежность, запрятавшуюся в уголках его строгих губ. Лета просто не знает, что со всем этим делать. Лета просто не понимает ничего, но чувствует, как оно вырывается из неё, как у того мальчишки, которым она была всю свою жизнь. Она пинает воду, чтобы обрызгать его. Сначала он смотрит в шоке на то, как капли оседают на его коленях. - У тебя лишние ноги? – просто спрашивает он, поднимая бровь, а Лета смеётся – смеётся, чувствуя, как от страха сердце трепещет в тонком горле. - Митя и вправду глупый. Как он может думать, что нас так легко сдружить, просто оставив наедине? - Вот-вот. И они замирают в тишине – и почему-то в этой тишине Лета чувствует, как ей становится всё спокойнее. Сначала они просто неловко друг на друга смотрят, не зная, стоит ли что-то говорить, нужно ли разговаривать вообще или стоит последовать совету Мити и попробовать сблизиться... А потом он просто пинает песок со злостью. - Порой мне хочется убежать, - говорит он тихо сквозь сцепленные зубы, глядя на горизонт, а Лета смотрит в его профиль. – Порой мне хочется убежать подальше от отцовских нравоучений, от этих долбаных на первый-второй рассчитайсь. В Лете нарастает огромное понимание, и оно пугает её так сильно, что становится страшнее с каждой секундой нахождения с ним – на секунду он кажется гораздо более глубоким, гораздо более весомым, чем Митя. Он кажется таким значительным, словно за его спиной огромная сила. Но у него такое каменное сердце. Лете становится горько. - Так давай убежим! – вскрикивает она вдруг и хватает его за руку, заставляя бежать за собой. И он смеётся, смеётся против своей воли. Он кидает на неё взгляды украдкой – так, чтобы она не заметила, так, чтобы она не увидела, но она видит, видит это тайное благоговение, от которого ей даже становится тошно. Тошно от собственного предательства. Но больше всего ей было больно, что он никогда не увидит вместо неё красивую леди – только лишь сорванца в мужской одежде, маленького северина, маленького романа, который заставляет его бежать вдоль океана только лишь потому, что у этого сорванца очень, очень болит сердце. И никто никогда не узнает то, насколько он внутри хрупкий. /// Разговоры с господином всегда были очень неловкими. Лета старалась лишний раз с ним не контактировать, потому что ей было страшно смотреть в его непроницаемые каменные глаза, страшно слышать этот тихий, но такой тяжёлый голос. Ей казалось, он выгонит её или скажет что-то, от чего она замрёт в шоке. Он и не говорил с ней. До какого-то момента. Тогда она просто продолжала читать книгу про того правителя, это был ясный день, и солнце проникало сквозь стеклянные стены, отчего Лета постоянно морщилась. Она не знала, зачем она читала эту книгу – неужели надеялась стать хоть на каплю, но ближе к ним? - Лета, прошу вас, пройдёмте ко мне в кабинет, - он просто ударил её этими словами по позвоночнику, и она резко выпрямилась. Ей стало страшно. У неё было чувство, что вот он, настал тот момент, когда её выгонят, скажут, что она только всё портит. Тревога нарастала каменным комом в горле. И она шла за господином по коридорам огромного дома, по лестнице, чувствуя, как дрожат руки, как дрожат коленки. - Присядь, дорогая. В кабинете было очень просторно. Огромный стол, за которым сидел господин Владимир стоял возле стеклянного окна. Рядом был глобус их планеты. На столе валялось множество бумаг – управление имением оказалось более тяжёлой задачей, чем ей казалось. Мягкий ковёр – откуда-то из южных стран. Лету усадили в кресло, которое было по другую сторону от главного места хозяина. Он просто уставился на неё – оценивающе. Лета не знала, куда себя деть. - А теперь давай начистоту, девочка, - начал он, и что-то в Лете замерло. – Идти тебе некуда. Работать лаборанткой не будешь же всю жизнь, верно? Я навёл справки. Очевидно, что твоё происхождение будет идти за тобой как преступник, и в конце концов может довести тебя до тюрьмы. Я предлагаю тебе вот что. Ты выйдешь замуж за моего сына. Ты будешь его верной союзницей. Ты будешь под защитой нашего рода. Сделаешь нам наследника. И в итоге всё сложится наилучшим для нас образом. Лета так и замерла. Она чувствовала, чувствовала, как вокруг её ног завязываются узлы – и с каждым словом господина становятся всё туже. Язык почему-то онемел. Он знал, что она не сможет возразить ему. Знал, что она боится его настолько, что даже не сможет ничего сделать от своей беспомощности. - Но… зачем вам это? – только и смогла она выдавить хрипло. - Буду честен – скоро намечается буча, девочка. Так будет лучше и для тебя, и для нас. Она так и не поняла, что это значит, но поймёт это гораздо, гораздо позже, когда уже произойдёт всё. Но тогда она шла по коридору и чувствовала, как натягивается поводок.