Глава 6

Они много говорили о Боге. В их доме было так много Бога, что это было похоже на солнце, и оно ослепляло. Лета как-то так и представляла его — как что-то очень сиятельное, очень огромное и очень горячее. Смотреть страшно. Прикасаться страшно. Сожжёт. Бог жил с ними в одном доме — присутствовал при ежедневной молитве, которую читала матушка за обедом, присутствовал в присказках и словах, они постоянно к нему обращались, а ещё ходили в церковь. Они его не боялись. Они думали, что он даст им спокойную жизнь и здравие. Удивительным образом существование Бога делало им спокойнее и теплее. Бог прятался в соседних комнатах. Бог прятался в церкви в их огромном имении, и было чертовски страшно заходить, казалось, что он относится к ней также, как и они, ведь она совсем не была частью его мира. Она была для него чужачкой — такой же, как и все они. Поэтому к Богу она относилась с опаской. — Лета, дорогая, — как-то раз произнесла госпожа Елена, когда они сидели в гостиной. Госпожа Елена занималась вышивкой, а Лета сидела будто проглотила палку и с тоской смотрела в окно, где резвились дети. Тот внутренний двор был таинственным и красивым — она бы сама с радостью к ним присоединилась. И постоянно чувствовала на себе этот сканирующий взгляд госпожи. Механическая кукла ходила туда-сюда, разносила лимонад для Леты и кофе для госпожи, и о напряжение можно было порезаться. Она старалась зайти очень осторожно. Она всегда так делала. Холодно и осторожно. — Да, госпожа? — Тебе нужно появиться в церкви завтра. Мы пойдём на службу всей семьёй. Ещё к нам завтра придут в гости Валконские. И это невысказанное давило, давило, давило. Валконские должны видеть, что новоиспеченная, непонятно откуда взявшаяся невеста для будущего князя на самом деле вполне себе обычная христианка. Что даже если она по роду и знатности уступает, то она хотя бы совершенно точно годится. Одобрение бога было важно. В Лете поднимался протест, но высказать она его не могла. Она терялась в их присутствии. Она позволяла себе прогибаться там, где, вполне себе может и не следовало, и она часто об этом впоследствии жалела — о своей юной беззащитности. Поэтому в церковь она, конечно, пошла. Она не знала, что стоит надевать. Не знала, как себя вести, что говорить, как выглядеть будет это будет правильным. Она знала, что всю жизнь она бегала сорванцом в одежде брата. Знала всю жизнь, что кричала под сенью деревьев, и крик этот был слышен на всю деревню. Знала, что больше всего на свете она любила собирать звёзды в ладони, больше всего на планете она любила чувствовать ветер на щеках. Но разве с этим в ладошке придёшь к Богу? Погладит ли он по голове, как священник, даст ли поцеловать свою руку после того, как нарисует крест на твоём лбу? Она поняла, что облажалась, только когда вошла в церковь и почувствовала на себе эти взгляды. Почувствовала, как стыд начал стекать по красным щекам, как испугались пальцы. — Что ты такое нацепила? — прошипела госпожа Елена, когда она подошла к ним. Николай смотрел только вперёд. Только вперёд. Он был в черном костюме — молился, кажется, в молитве за упокой, язык, на котором шла молитва, Лете было не разобрать. В преломляющемся в витражах свете её платье казалось почти бордовым. Даже госпожа Елена была одета в серое — а она была женой лорда этого имения. А ей было так плевать. Единственный взгляд, который имел значения, совсем не падал на неё. И она почувствовала, как угасает. Как начинает гнить её сердце в груди. И как затрепетало всё её тело, когда его холодный взгляд опустился на неё сверху. Почувствовала, как ноет что-то под рёбрами, почувствовала, как дрожь прошлась по всему телу, почувствовала, как в волнении пальцы заскользили по юбкам, повлажневшие. Почувствовала, как уязвимо падал её взгляд на него и как, натыкаясь на абсолютный холод, отскакивал в сторону, как раненое животное, наткнувшееся на ловушку. В общей массе людей она была единственная так ярко одета. Единственная в израненной гордости выпрямляла спину, чувствуя на себе все эти взгляды. И единственная, кто думал не о молитве, — думал греховно, самолюбиво, самонадеянно о чужом внимании. — Аминь, аминь, аминь. Они пели, и ангелы словно летали над потолком. Лета чувствовала своим внутренним слухом каждую их ноту, и они словно била её по горлу — там, где зарождался звук, там, где было самое ценное для неё. Там, где слова становились песней. Она была очень чувствительна к звукам — она слышала малейшую фальшь, малейшее несовпадение, очень тонко ощущала внутренние ноты. Её поразили песни и красивые ангелы, летающие на потолке. Они были так невесомы. Почему они так красиво пели? Как люди, не северинки, были вообще способны на это? Она всё пытливо искала, искала, всё пыталась понять, что же это такое. Что это за сердцевина, которая давала их пению такую сердечность. Что в них было такого? Они были спрятаны, они были везде и нигде, их голоса сливались в хор, их многоголосье создавало звуковой вакуум, которое поражало сердце и ум — и подчиняло себе. Это пение не было похоже на песни северинок, нет. Оно было чем-то совершенно другим. Когда из какой-то потайной комнаты вышел мужчина в длинных золотых одеждах, Лета уже начинала чувствовать, как она устаёт. — Доброго дня, братия и сестры, — произнёс он, и голос его разлетелся по огромному помещению, отскакивая от каменных стен эхом. Лете его тон показался очень мягким, но одновременно строгим. — Сегодня праздник вознесения души, когда бог наш и его сын воздали жертву во имя спасения наших душ, так что поговорим же о душе. И Лета закрывает глаза. Когда он нашёл её, она была в дисгармонии. Она устала, она жалась к стенам домов в узких улицах Царьграда, она еле чувствовала себя от холода — зимы в Царьграде были суровыми, беспощадными, как и вся её жизнь. Он подошёл откуда-то с главной площади — именно там ходили такие, как он. В этих пиджачках. В этих очках. Даже тогда он казался скорее мягким и спокойным, чем кем-то, кто мог иметь характер. — Северинка, которая умеет писать. Очень интересно, — обронил он, проходя мимо и почему-то останавливаясь возле неё и её надписи. Она посмотрела на него как озлобленный волчонок. — Папа научил меня, — сказала она. Она умолчала и о книжке, спрятанной в рукавах огромного отцовского пальто, который тот выкупил у какого-то барина в карты, умолчала о том, что уже несколько дней безуспешно ищет работу, но никуда её не берут. Никуда её не берут из-за её голоса, который сразу говорит о том, кто она. Умолчала о том, что ночевала она в какой-то жуткой ночлежке — подвал здания, в котором продавался алкоголь. Он вдруг печально покачал головой. Лета не понимала, отчего ему так сильно хочется поговорить с ней, а он почему-то всё стоял и стоял рядом не умолкая. — Однажды северин рассказал мне, что будто бы у вас говорят, что раньше вы разговаривали с богами и за то боги даровали вам бессмертие, что не подчинялись вы ни им, ни жалким людям, которым просто не понять вас. Вы не подчинялись никому. А сейчас раздариваете дар за… три копейки, — и всё качал, качал головой. — Больных людей очень много, — помешкавшись, ответила Лета. Ей почему-то вдруг стало стыдно. Словно с ней разговаривала мама. Словно с ней разговаривал папа, который больше всего на свете презирал бездушное раздаривание песен за деньги. «Мы не должны умирать за то, чтобы иметь возможность прокормить себя». Он вдруг улыбнулся. — Вставай, девочка-северинка. Я могу помочь тебе. Если ты умеешь писать, то ты уже будешь очень полезна. Я всё улажу. Лета не поверила, что это происходит с ней. Уже позже он расскажет о ней в академии, скажет, что ему очень нужна девочка, которая умеет писать, чтобы переписывать его учебные работы, а она никому не скажет, что она зачитывается тем, что не может понять, но очень хочет, никому не расскажет о крыльях, уже позже он будет ругаться со всем его руководством, которое скажет, что уж очень его девочка похожа на северинку, всё позже. А пока она просто спрашивает. — Но почему? — Потому что ты знаешь, что такое душа, — улыбнулся он, и она навсегда запомнила его добрую улыбку. Он говорил долго, но всё не по делу. Прихожане скучали. Николай, казалось, тоже — всё смотрел куда-то вбок, всё теребил лацканы, — только, казалось, госпожа Елена внимательно вслушивалась в каждого слово святого отца. Лета очень боялась, что её заставят исповедоваться. Она не знала, что сказать. — И у меня есть радостная новость для вас, братия и сестры. Наш лорд через неделю венчается! Подойдите же сюда, дети мои! — под конец вдруг сказал он, и Лету как пронзило. Каждый шаг будто по иглам. Лица прихожан, которые как дети радовались за своего лорда, стояли перед глазами, и никуда, никуда от них не спрятаться. Никуда не спрятаться от их взглядов, которые вдруг отчётливо и внимательно сканировали каждый её шаг, каждое её движение. Смотрели въедливо в её платье. «Чёрт возьми». Из неё будет очень плохая жена лорда. Новость о том, что они станут мужем и женой, прокатились по всему имению и дальше. Она слышала, как госпожа Елена обсуждает с кем-то, как это неважно, что её сын выходит за какую-то простолюдинку, всё это совсем неважно, и да, они любят друг друга, и да, они совсем-совсем новых взглядов, всё это совершенно неважно для них. Она слышала, в каком шоке были слуги — каждый из них с некой озадаченностью вглядывался в неё, будто они просто не могли понять, что же в ней такого, что аж сын лорда захотел быть её мужем. Всё это было неважно. Лета всё думала о том, почему ей так больно от голосов, которые поют молитвы. Когда служба была окончена, люди начали расходиться. И Николай собрался уже уходить. Как вдруг она схватила его за рукав. Ей было жизненно необходимо услышать. — Послушай меня, Николай… Что такого есть в вере? — вдруг спросила она, и голос её прозвучал слишком громко в церкви. Иноземно. Лишне. Он вдруг рассмеялся чему-то своему, и смех его прозвучал совсем невесело. Лета совсем растерялась. Но ей надо, надо было услышать. — Я… я не понимаю, мы должны пожениться, но ты совсем не против. Я знаю, ты меня не любишь, поэтому… Он всё смотрел куда-то вбок, а потом вдруг перевёл взгляд в витражное окно, и свет упал на его лицо, отчего-то безмерно далекое. Лета сначала подумала, что оно печальное, потом поняла, что нет, это совсем не оно. Но что — она понять не могла, как ни старалась. Будто он был совсем из другого времени сейчас. И ей хотелось разглядывать его, разгадывать, понимать. От силы, таящейся в его широких плечах, она вдруг почувствовала себя хрупкой. Незначительной. Не знающей совсем ничего. — Воля отца может быть непонятной, однако она всегда имеет смысл, — сказал он. — Как и воля бога. Нашего создателя. Отца, молящегося за наши души. «Души — вот оно, вот оно», — вдруг с ликованием подумала Лета. Вот что такое было в их песнях. Она совсем не знала, что это такое, но знала точно, что в их голосах была душа. — А у меня. У меня есть душа? — вдруг спросила она. Ей было отчего-то важно это было услышать, будто от его ответа что-то очень ценное зависело. Он вдруг засмеялся, и в его смехе она услышала горечь. — Ты нацепила это, — сказал он, глядя с презрением на её наряд, и Лета всеми фибрами души прочувствовала это. Как низко он её оценивает. Он снова засмеялся. — Нет. У тебя души нет. И это прозвучало так горько, что она просто не знала, что ответить. ///

просто погладь меня

можешь с собой не брать

©

Они говорили совсем на другой частоте. Их было и много, и говорили они громко, даже когда шептались. А шептались они постоянно. «Ты посмотри, какая худая». «Посмотри, как торчат рёбра. Её что, не кормили?» «Никаких форм». Когда случилась первая примерка, Лета пришла из леса, и она сразу почувствовала, как завибрировала комната на другой частоте. Она испуганно посмотрела на них и спряталась в свою скорлупу. Ей хотелось спросить, какие сказки они слушали в детстве, чем они дышали помимо воздуха, как он не бил им прямо в гортань так, чтобы его чувствовать, так, чтобы им задыхаться. Ей хотелось рассказать им свои сказки — взамен, послушайте, давайте поговорим, давайте услышим друг друга. Ей хотелось схватить их пальцы, проходящиеся по её шее, чтобы убрать непослушные волосы, жёсткие, спалённые какой-то дешёвой краской, — и кусать, кусать их. Она хотела выпрыгнуть из своего тела — мешающего, недостаточного, худого, его всё время почему-то было мало, оно всё время было не таким, и лицо, отражающееся в зеркале, хотелось порвать на кусочки, содрать с себя кожу. Ей до боли хотелось впиться кому-нибудь в горло. — Ну да, девочка, — с сожалением говорили они, — тебе только что-нибудь закрытое. Она растерянно слушала. Слушала и внимала. Она вдруг совершенно запуталась. Она чувствовала себя ничего не знающей и глупой в их обществе, несмотря на то, что кружились вокруг неё в основном служанки, помощницы главной портной. А потом настроение вдруг изменилось. Они вдруг стали жужжать вокруг неё взбудораженным облаком, всё носиться, кидая ей загадочные улыбки, возбуждённо подпрыгивать с места, носясь туда-сюда. Они вдруг затанцевали по комнате совсем как девочки, беря её за руки. — Госпожа Лида, вы будете так рады, так рады! — вдруг прошептала жарким шёпотом ей на ухо одна из служанок. — Завтра к нам приезжает госпожа Моварни, она будет шить вам платье! Завтра она приедет и посмотрит на вас. Она лучшая в своём деле! Госпожа Елена не поскупилась на вашу свадьбу. Ваш жених просто упадёт от вашей красоты. Сердце подпрыгнуло и в волнении забилось чаще. От сердца было никуда не деться, такое оно глупое. Она вдруг и задышала чаще. Птичка, которая была в клетке… неужели это происходит именно так? Неужели у неё так оно ноет, это сердце? Когда она появилась в этой тусклой комнате с огромным безвкусным светильником, было уже поздно. Целый день Лета маялась какой-то ерундой — пыталась читать что-то из библиотеки, как вдруг её позвали. — Госпожа Моварни приехала, — прошептали ей. Госпожа Моварни сразу сжала пространство до одной маленькой точки, до одной какой-то жалкой маленькой точки в виде испуганного лица Леты, в которое она впилась орлиным взглядом сразу. — И вот это я буду одевать? — с порога требовательно спросила она у госпожи Елены. Та замялась. В Лете что-то сразу умерло. Госпожа Моварни была уже в возрасте, и сразу было понятно, что она из числа тех женщин, которых возраст делает только краше. Она была той женщиной, которой Лете никогда не стать — статной, великолепной, породистой. Седина её выглядела благородно, а лицо было смуглым, южным. И голос звучал как карканье вороны — Лете было почти физически больно его слушать. Она вся сжалась. Моварни осматривала её медленно, как собаку на выставке. Лете нельзя было ни двигаться, ни дышать, и она сразу поняла — да, вот оно. Сейчас она задохнётся. Сейчас ей станет дышать так трудно, что впору бы сердцу наконец сбежать из этой рёберной клетки. Впору бы сбежать из этой комнаты. — Ты вообще хоть что-нибудь ешь? — спросила она её. А потом вдруг подняла свою трость и ударила её по спине. — Выпрямись наконец. Лета опешила. По-детски, просто не понимая, что происходит. — Зачем вы меня бьёте? Моварни так удивлённо посмотрела на неё, как если бы собака вдруг заговорила. Лете вдруг стало нечем дышать. — Ты будешь говорить, когда я скажу, милочка, — сказала Моварни, издав какой-то смешок. — Я осматриваю тебя. И лучше бы тебе молчать. Да, тельце, конечно, хилое… Как детей-то будет вынашивать? И волосы, что у неё вообще с волосами? Лету словно били, били, били. И она вдруг расплакалась — как ребёнок, совсем не сумев сдержать эмоции. И чувствуя сразу же обиду на себя за то, что не сумела сдержать своей слабости, за то, что показалась им такой. — Ну что ты плачешь? — вдруг на фальшивой частоте начала её утешать Моварни. Её рука на плече ощущалась такой тяжёлой. Словно совсем не должна она там быть. Но скинуть — никак. — Ничего, и тебя принарядим. И Лета с горечью рассмеялась — от чувства благодарности, которое у неё вдруг возникло. Раз собака — так надо милостыню вымаливать. Прыгать, виляя хвостиком. Чтобы только погладили, чтобы только не забыли. Ей хотелось и кусать пальцы, и рассказывать сказки, и касаться — так чтобы плечом к плечу, так, чтобы до боли раздирать раны, так, чтобы вместе рука об руку, так, чтобы смеяться взахлёб. Ей хотелось, чтобы её гладили по голове, говорили, какие красивые у неё волосы, какие мягкие, какие серебряные, и спрашивали, зачем она вообще перекрасилась. Она будто подпрыгивала к ним, ластилась, спрашивала, достаточно ли она красивая, а как ему понравиться, а как быть. Какой ей нужно быть. В тот день она впервые себя ранила. По рёбрам, провела ножом так, чтобы осталась длинная отметина. Ранила и заплакала. Она никогда больше не позволит себе быть собакой. /// Она запомнила день свадьбы по тому, как сильно болели раны, когда она проснулась. Сначала она проснулась в ночи, обливаясь потом, и солнце ещё не встало. Из окна на неё смотрела темнота. Она долго ворочалась в постели, никак не могла уснуть. И только под утро её разбудили, ничего не понимающую. Утро было холодным, но солнце уже било в окна. Обычно она вставала, чтобы пройтись по влажной траве босиком — тут же её сразу вытащили и начали наряжать. Никто ничего не сказал насчёт ран. Лишь тактично отводили взгляд. Она ничего не помнила вплоть до того момента, как не пришли гости. В тумане на неё надевали платье, в тумане засовывали тонкие руки в рукава-крылья, в тумане делали ей высокую причёску, в тумане она смотрела на себя в зеркале, видя перед собой лишь подобие человека, тень даже, несмотря на красоту её платья, несмотря на красоту того, что из неё делали. Она хотела закрыть глаза и не просыпаться до утра следующего дня. А потом она посмотрела на себя, и ей снова захотелось заплакать. Она услышала гостей по шуму из гостиной — там их встречал дворецкий. Она знала, что бальный зал уже был украшен, что там повсюду стояли столы. А пока она просто пряталась в комнате и ждала, сама не зная чего пугаясь. Оглядывалась на каждый звук. Все вокруг неё были взбудоражены. Все вокруг были в радостном предвкушении — совсем скоро должен был появиться жених, совсем скоро начнётся выкуп. И да. Совсем скоро она услышала чей-то радостный голос — и толпа прибывала. Ей даже не надо было прикладывать ухо к двери, чтобы слышать низкий бархатный голос Николая и чей-то ещё — очень задорный. А её прятали, прятали в этой комнате, полной каких-то старых игрушек, механических кукол, зеркал, полной утреннего света. — Сколько дашь за невесту? Учти, твоя мама не будет так добра, как твой отец. В виду обстоятельств выкупал он невесту у собственных родителей. — Пятьдесят? Ну, это мало. Дёшево ты её оценил, однако! И все подбадривали, смеялись какой-то одной сделанной наспех шутке, все о чем-то переговаривались, спорили, сколько на самом деле она должна стоить. Лете всё хотелось кинуться на людей, удариться об стену, как пойманная в клетку птица, спросить глупо и нелепо, почему так долго, а почему стены тут совершенно белые, а когда это всё закончится. — Что? Что случилось? Говоришь, шестьдесят? Ну это никуда не годится! Смех прерывается одним лишь коротким выстрелом, и спустя секунду он входит в комнату, опустив пистолет. И Лета растерянно смотрит на него. Он тяжело дышал. За ним шла сумятица, за ним шла общая растерянность, потому что никто не понимал, нормально ли это вообще, но ему было всё равно. Он вскинул на неё глаза — как будто отчего-то ошарашенные. Он вошёл в комнату, как спаситель, и всё словно бы озарилось светом. Ничего не говоря, он просто взял её на руки. Лета, помешкавшись, обвила руками его шею. Она не знала, стоит ли это делать, не знала, как близко к нему она могла быть, стоит ли ей вообще его касаться. Он громко дышал под её руками, и находясь к нему так близко, она слышала каждый его вздох. Она сама старалась не дышать, старалась лишний раз не двигаться и не дёргаться. Чувствовалось, как он устал от этого фарса, как сильно он был взбешён, как сильно он хотел всё это поскорее закончить. По этим коротким гневным вздохам. Чтобы разогнать толпу, которая стояла перед комнатой, он сделал ещё один выстрел, и все разбежались. Лета сильнее прижалась к нему, безмерно отчего-то вдруг усталая, безмерно измученная. В тот момент она впервые почувствовала, как сильно она устала — стоило ей оказаться в его объятиях. Может, он и не хотел вовсе. Может, он даже этого не хотел. Лета чувствовала. Лета чувствовала, что если они что-нибудь скажут, если они снова над ней посмеются, он снова выстрелит в воздух, он разгонит эту толпу, он перегрызёт глотки. Она была почти его женой, и только сейчас она это осознала. Только сейчас она чувствовала тяжесть этого, и оно обрушилось на неё, ещё до конца этого не осознающей, ещё такой маленькой. Только сейчас она почувствовала, как серьёзно он относится к тому, на что почти дал слово. А он шёл, шёл с ней на руках, и смотрел только вперёд. Такой сильный и некрушимый. Лета чувствовала, какая она маленькая в его руках вдруг. Затрепетала и затихла отчего-то. В церковь он её нёс на руках. По тропинке, по лесу вдоль озера, по деревне, которая начиналась возле главной дороги. А за ними шла толпа гостей, радостно переговаривающаяся. Он аккуратно поставил её на землю, и Лета, тонкая и невесомая, спрыгнула с его рук. На секунду он протянул руку, чтобы её коснуться, но тут же её отдёрнул. Он отправился к алтарю, всё такой же нерушимый, как скала. А Лета смотрела ему вслед. Церковь уже была украшена мёртвыми цветами. Лета обняла себя за плечи. Совсем скоро она станет чьей-то женой, совсем скоро она станет чужой собственностью, совсем скоро она перестанет себе принадлежать. Она почувствовала, как трудно стало дышать — корсет сдавливал рёбра. Там же и умирал звук. Ей вдруг захотелось сбежать. И бежать долго, долго, долго, чувствуя лишь ветер на щеках. И никто, никто из них бы её не поймал. — Желаю счастья! Желаю любви! — кричал кто-то, пока мир перед глазами Леты расплывался и куда-то падал, всё куда-то падал. Путь до алтаря был так долог. Некому было её проводить, она одна, осиротевшая, шла вперёд, держа в руках букет альстромерий и роз. Держа в руках собственную гордость, которая таяла на глазах. В полумраке церкви она казалась совсем прозрачной. Он стоял и не двигался. Он смотрел куда-то вбок, будто ему было больно смотреть на неё. — Сегодня мы соединяем два сердца в одно, — говорил священник, и смысл слов ускользал от Леты. — Сегодня стоит поговорить о верности, о клятвах, о двух связанных душах. У неё ведь даже не было души. Как они свяжутся? Он что-то говорил, говорил и говорил. Она смотрела на Николая так, будто видела его совсем впервые. Будто мир перед её глазами совсем становился другим. И она чувствовала — чувствовала по тяжёлому дыханию Николая, что для него всё ощущалось также. Мир разрывался и сшивался заново. Не глядя на неё, он упал перед ней на колени. А потом вскинул глаза, и они горели огнём. — Л…Лидия. Я обещаю хранить верность тебе до конца своих дней. Я обещаю оберегать тебя и защищать от всех невзгод. Обещаю быть рядом с тобой и в горе, и в счастье, и в здоровье и в здравии. Клянусь, покуда я жив. Клянусь, покуда я жив, и моё знамя, знамя моего рода, мой меч всегда будет принадлежать тебе. Она не дышала. Настолько её пронзила сила его слов. Она не могла оторвать от него глаз. А потом он надел ей на палец серебряное кольцо. Оно было тонким и идеально обхватывало её палец, словно было создано специально для неё. Ей стало так страшно, так страшно. Хотелось сбежать. Мир вокруг неё сужался, сужался в одной точке, и лицо Николая, его глаза — глаза, полные какой-то одной только ему понятной боли, глаза почти безумные, глаза, требующие, глядели прямо в неё, разрывали её на куски. Возьми, возьми, возьми моё сердце, блять. — Объявляю вас мужем и женой. Она чувствовала себя совершенно новой, обновлённой. Она шла и ещё не до конца понимала, какая она. Кто она теперь. Рука Николая в её руке казалась чем-то почти нереальным. А потом — и песни, и пляски. К ней ринулась толпа с поздравлениями, а Николай куда-то исчез. Крестьяне делали свой ход. Раньше она видела свадьбы лордов и уже знала про это — крестьяне радовались за лорда, как за себя. Поэтому надевали цветочные венки на голову, брали огонь и шли через целую деревню позади невесты. Давали круг по всему имению. Когда они подходили к горам, Лета вдруг услышала рокот, доносившийся откуда-то издалека. Она обернулась, чувствуя, как ветер зашевелил волосы, и несколько выбившихся прядок ударили её прямо по лицу. Как вдруг из-за гор вылетел огромный дракон, взметая за собой деревья, которые заклонились к земле. Он летел так быстро, что казался почти неуловимым. Люди подняли голову к небу, наблюдая за полётом. Он резко спикировал прямо к ним, остановился и изящно приземлился, взметая клубы пыли. Лета только сейчас заметила того, кто им управлял. Николай сидел на холке, держа в руках поводья, которыми мастерски управлял. Он что-то сказал дракону, и тот склонил перед ней голову. Так они и стояли. Лета, перед которой дракон склонился дракон. И Николай, который смотрел на неё и только на неё. Будто с какой-то затаённой внутри болью заставляя смотреть только на него. Она видела бурю в нём и ничего, ничего не могла с этим сделать. Она теперь точно была частью рода Глуховских. /// Они сидели в общей зале, по периметру которой были расставлены столы, украшенные белыми скатертями с драконами по каёмкам. Столы ломились от явств, люди пили и веселились и совсем не замечали лица невесты, с которым та сидела и глядела в тарелку, к которой она даже не притронулась. Свадьба была и красивой, и помпезной. И даже господа этого дома улыбались. Николай сидел и точно так же смотрел в свою тарелку. Они не разговаривали. Люди подходили к ним и отдавали дары. Ей подарили красивые браслеты, им дарили столько красивых слов, от которых Лету тошнило. Пожелали иметь здоровых детей. — Молодые, желаем вам счастья, — подошёл вдруг какой-то весёлый лорд соседнего имения. Он сделал поклон, а потом вдруг посмотрел на Лету. — Что-то вы невесёлая, Лидия. Что-то случилось? Лета через силу улыбнулась, чувствуя буквально физически, что ничего не может им противопоставить. — Нет, господин. Со мной всё хорошо, — выдавила она. Едва он сел, она подпрыгнула с места. Она больше не могла находиться тут ни минуты. И вдруг Николай, до того молчащий, схватил её за руку. — Сидеть, — процедил он, не глядя на неё. — Ты что хочешь устроить? Она вырвала руку и пошла к выходу. С каждым шагом она чувствовала, как ей дышится легче, как ей был необходим этот побег. Едва она дошла до качелей, которые сейчас пустовали, как вдруг услышала позади себя быстрые, громкие шаги, которые словно били землю — настолько их владелец был зол. — Ты думаешь, что это… Но едва он увидел плачущую Лету, как замолчал. Она чувствовала, как голос пропадает, и от этого ей с каждой секундой становилось всё страшнее, будто она больше не могла быть собой. Будто она теперь никогда не сможет петь. Чувствовала, как детство уходит из неё, выжигается с каждой секундой. Чувствовала, как совсем скоро она забудет. Забудет всё. Забудет поля, забудет времена, когда летала свободной птицей, когда была ещё полностью наивна и чиста. Теперь же она полностью грязная — от их лести, от их слов, от их взглядов. — И что теперь? — хрипло выдавила она. Голос пропадал. Ещё чуть-чуть — и он совсем исчезнет. Ещё чуть-чуть — и он будет совершенно другим. Он молчал. Он вдруг исчез. Лета смотрела на него, уходящего, чувствуя, как от слёз всё мутится перед глазами. Когда он вернулся, Лета всё ещё была на месте. Ей всё ещё было трудно дышать. Он вдруг подошёл к ней близко-близко, и она растерянно на него уставилась. В руках он держал… дикую розу. Лета удивлённо следила за тем, как он вставляет её цветок в волосы. Взгляд его был полон тоски. — Я нашёл её, — тихо сказал он. Лете вдруг стало так больно, что терпеть это было невыносимо. Нет, она просто не могла это вытерпеть. Он принёс ей ту дикую розу, о которой она говорила. — Ты думаешь, что ты можешь меня купить? — она сама не знала, зачем она это выкрикнула. Сама не знала, почему. И он не замечал её испуганного взгляда. Не замечал, как она ошарашенными глазами смотрит на него, будто происходит конец света, будто весь мир рушится. — Ты думаешь, это всё исправит? Ты такой же, как они! Она просто не знала, как говорить и что делать. И первое, что она могла сделать — выплюнуть на него всю свою боль. Он смотрел так растерянно, будто она ударила его ногой в живот. /// Всё закончилось ближе к ночи. Гостей расселили по комнатам, которых в этом огромном доме было предостаточно. Прежде, чем она зашла бы к нему в комнату, её приодели и причесали. Надели на неё красивую сорочку. Измазали её какими-то маслами со вкусом лаванды, отчего она чувствовала себя какой-то проституткой. Она и шла, считай, на акт проституции. Она не знала, что будет за закрытыми дверьми его комнаты, в которой она теперь тоже должна была жить, не знала, что будет и как — поэтому ей было страшно. Поэтому она не знала, чего ожидать и как действовать. В комнату она вошла с ошарашенными глазами. Комната была поистине шикарной. Огромная кровать с балдахином, окна, выходящие в сад, полный сирени, полумрак от свечей. Его тень на белой стене. Он сидел на кровати спиной к ней. Почему-то он сидел с лицом в ладонях и не отреагировал даже на неё, заходящую к нему в комнату. Она даже не знала, что такого делали проститутки, отчего их все ненавидели и мужчины считали падшими женщинами. — Что я должна делать? Что вообще включает в себя брачная ночь? Она только знала, что все проверяли простыни. А ещё, что Николай должен получить наследника. Она подошла к нему. Он вдруг поднял на неё глаза. — Раздевайся, — только и произнёс он. Лета вытаращила глаза. Она покраснела. — Я… я не… Он вдруг схватил её за плечи и повалил прямо на кровать, нависая над ней. Лета огромными глазами смотрела на него, чувствуя, как от близости к нему дыхание становится чаще и в груди что-то начинает болеть. Голос. Он всё хрипит, хрипит, хрипит. Он начал расстёгивать её ночнушку. Почему-то руки его дрожали, когда он это делал. Лета подумала, ему тоже было непонятно. И ей вдруг захотелось кричать. Кричать вместе с ним. Хотелось как-то обнять его, поддержать. Так, как хотелось бы, чтобы обняли её. — Ничего. Не бойся. Знаешь?.. — она улыбнулась против воли. Он, как зверь, поднял голову и начал к ней прислушиваться. — Киты раненые ходят в море, пока не найдут своих сородичей. Мне так папа говорил. Представляешь, огромные киты? Они совсем, совсем одни. Но мы нет. Мы не одни. Его глаза снова стали больными. Он расстёгивал её ночнушку, снимая её с плеч, обнажая их. Лете хотелось зажмуриться, и она зажмурилась. Зажмуривалась, когда он вдруг остановился, найдя её раны. Он промолчал. Он провёл пальцами по её шее. Так, словно изучал её вблизи. Его дыхание стало чаще. Он взглядом изучал её тело, распростёртое под ним. Лета была полностью обнажена. Он поднял руку и дрожащими пальцами коснулся её рёбер, избегая касаться ран. Он избегал их касаться. Провёл по впалому животу. По груди. И вдруг резко поцеловал её. Поцелуй был со вкусом крови. От этого поцелуя было почти больно. От этого поцелуя всё внутри Леты перевернулось — она не смогла отказаться, не смогла оттолкнуть его, не смогла не открыть рот, когда он резко ворвался туда языком, когда их зубы стукнулись друг о друга. Он был одичалым. Он даже не раздевался тогда. Он просто спустил брюки и резко вошёл в неё. От боли она вскрикнула. Ей ни на секунду не становилось легче — он словно разрывал её изнутри. Так об этом пелось столько песен? Об этом говорили, когда говорили о любви? Она чувствовала себя глупым полумальчишкой, который ничего не понимал ни в любви, ни в чем. Она чувствовала себя неумелой, нелепой, когда решила коснуться его широких плеч — подражать ему в его касаниях. Но вышло из рук вон плохо. Пальцы её были искусанными, совсем не пальцы красивой юной леди. Над ними словно находились миллионы чужих лиц, которые она видела сегодня на свадьбе. Все из них стояли над ними и смотрели, смотрели, смотрели. И Лета с болью подумала: вот оно. Вот сейчас. Сейчас она лишится голоса. — Теперь ты меня любишь? Вот что она хотела спросить, но вместо голоса вышел только хрип. И тогда она поняла. Тогда она поняла, что голоса больше нет.