Глава 5

Когда Катя впервые услышала о космических кораблях, ей было шестнадцать. Именно в ту пору говорили о переселении, о том, что найдены планеты с тем же количеством воды, как и у нас, и что те дыры, о которых писали в журналах, возможно ведут в другие вселенные — не менее красочные, чем наши. Тогда она проходила обучение дома, и отец часто ругался на неё за отсутствие отличных отметок — как же так, на фоне безупречного Николая, младшая шалопайка, которая лазила по деревьям, совсем никуда не годилась. Ей было просто скучно, а донна Александра, помимо того, что очень страшная, так ещё и чертовски занудная. Кате было неинтересно. Как были неинтересны и всякие вышивания, о которых так сетовала матушка, проводившая почти всё своё время за лаянием с управляющей и посиделками в гостиной с каким-нибудь платочком. Меньше всего она мечтала о том, чтобы быть первоклассной хозяйкой имения и великолепной женой для будущего мужа. Тогда она собирала гербарии и была увлечена чтением запрещённых книг, от упоминания которых донна Александра вся краснела и бледнела. Ей было гораздо интереснее смущать её, а ещё лазить по всяким заброшенным фермам. Она часто таскала за собой Николая, который закатывал глаза на её жажду приключений. Он считал это бесполезной тратой времени. Когда университет имени Гжевского открыл набор для девочек, она уже заканчивала домашнее обучение. Тогда всё в обществе менялось — от новости, потрясшей всех, про корабли, до положения крестьян. Катя читала газеты и именно тогда наткнулась на эту новость — мол, девушки теперь тоже считаются за людей. Уговорить отца было задачей нелёгкой. Он часто знакомил её с разными джентельменами и уже в ту пору планировал её брак с одним из графов, который прибыл из заграницы, чтобы найти себе жену. Ей пришлось долго изворачиваться, чтобы убедить его, что она станет первоклассной женой, но только… чуть позже. Когда закончит университет. Тем более, представь, папа, сколько общих тем для разговора у них с ним появится! Говорила, что сейчас очень важно, чтобы девушка была образованной, это буквально новое веяние. Когда она впервые там оказалась, ей показалось, что она наконец-то вышла в люди. Туда, где ей понравится. Где начинается жизнь — с каждым глотком этого воздуха. Университет был огромным. Три корпуса, соединённые стеклянной лестницей, невероятная библиотека, в которой она нашла ещё больше созвучных ей по духу книг, великолепные преподаватели — мастера своего дела. В первый же год она стала лучшей на курсе среди девушек. В основном, благодаря внеклассной деятельности — ей очень нравилось организовывать мероприятия, следить за дисциплиной. Она общалась со всем университетом, даже с мужской его половиной. Но был человек, который совершенно не укладывался ни в одну из классификаций. /// Это был светлый день. Настолько светлый, что от солнца, бьющего в окна, хотелось постоянно чихать — настолько оно резало глаза. От жары спасения не было, даже под тенью сиреневых деревьев, росших на территории университета, и под которыми они с Аней частенько сидели, обсуждая всё на свете. От оценок до симпатичных курсантов из академии, в которой учился её брат. Катя часто закатывала глаза, когда Аня краснела при упоминании его. Всё было так очевидно и раздражающе. Почти все экзамены были сданы и совсем скоро можно было ехать домой. Общежитие уже пустовало, студенты разъехались по родным домам. Но какая-то часть всё ещё оставалась в университете, досдавала последние экзамены, прощалась с друзьями. Они с Аней прогуливались по коридору, кажется, обсуждая что-то насчёт экзамена. Это было как удар со спины, как ураган. Он налетел на неё всей своей неугомонностью. — У-у-у, дамы, извиняюсь, — пробормотал. И тут же расплылся в своей фирменной улыбке — до боли противной, до боли мерзкой, оттого что настолько самоуверенной. Очень многие находили её очаровательной, но только не Катя. В ней поднималась волна отторжения — настолько тёмного, что едва контролируемого. — Осторожнее надо быть, Ленский, — сухо сказала она, сама осознавая свою глупость. Осознавая, как нелепо она выглядит, надевая на себя ледяную маску отличницы, которая знает всё обо всех. Это происходило неосознанно, она не могла это контролировать. Она будто бы пугалась и вела себя так, как приходило в голову первым. И конечно, он, чувствуя это, ухмыляется только ярче. Он даже не был красивым. Катю всегда это удивляло — то, насколько он морочил всем головы, даже не будучи при этом красивым. Он был не слишком высоким, не слишком фигуристым — скорее худым и расшатанным, как кукла на шарнирах. Светлые кудри торчали во все стороны. Лицо — не сказать, что красивое, только острое очень, и улыбка такая загадочная, словно он знал некий секрет. Люди, видя его, всегда очень терялись, потому что он всегда казался полным какой-то невидимой значительности. Он ведь даже не был из их круга. Он был отвратителен ей, отвратителен. — Дамы, вы реагируете чересчур остро, — это звучало как шутка — шутливым тоном, но отчего-то в этом виделось ещё и предупреждение. — Вредно для вашего здоровья, будущие мамы. Катя вспыхнула сразу. Она терпеть не могла, когда ей тыкали в её феминное происхождение, будто это делало её несовершенной в их глазах по каким-то причинам. — А ты… — А ручки-то дрожат, — засмеялся он, беря её за руку. Катя, покраснев от злости, выдернула руку, чем вызвала ещё больший смех. Потом внезапно он стал серьёзным. — Неважно, о чем мы говорим, дамы, всё это лишь пустой звук в серой бессмысленности нашего бытия, — со знанием дела произнёс он. Всё, что он говорил, звучало как какая-то шутка, смысла которой ты не понимаешь. — Приглашаю вас всех сегодня на дебаты, которые пройдут после экзамена по статистике. Думаю, вам это понадобится. Экзамены дальнейшие по истории нынче сложные. Просто идиот. Он раскланялся. И ушёл, смеясь, от того, какую бучу поднял внутри Кати. Которая поднималась каждый раз, стоило ему намекнуть на её несостоятельность как студентки. Она лишь смотрела ему вслед и мечтала проткнуть его прозрачные глаза, которые смотрели на неё с такой насмешкой, будто бы они всё про неё знали. /// Дебаты проходили в актовом зале, в котором как всегда было полно людей — как всегда, когда там был Ленский. Он уже устроил некий перфоманс, стоило ему только появиться в дверях и засмеяться о чем-то с какой-то группой мальчиков — он кого-то изображал. Он проходил мимо толпы, каждому произнося по словечку, давая какие-то советы. Всё так мимоходом, поверхностно, но люди велись. Катя не знала, зачем она пришла. Это было ниже её достоинства. Но Аня хотела посмотреть, ей казалось, это будет эпично и смешно. Она не могла её осуждать. Ленский всегда производил много фурора, за которым очень интересно наблюдать. Едва он оказался на сцене, как студенты забурлили, как кипящая лава. Они поднимались с мест, поднимались и улюлюкали ему. На его оппонента — Виктора Франкла, почти же не обращали внимания. Насколько Катя знала, они были друзьями. Но дружба эта была странная. Между ними чувствовалось напряжение. Конкуренция. — И сегодня у нас дебаты на тему актуальную. Будущее Эрессии, вперёд, господа, начинаем! Аплодисменты проходятся по залу, как волна. Катя помнила, как смотрела на него. Он улыбался, переливаясь на солнце, как лезвие ножа — острое, изнутри злое, опасное. Прикоснуться к нему значило как прикоснуться к зверю — ощущение было, что кладёшь в рот льва пальцы. Всё равно откусит. Но — улыбался. — Начнём. Первый вопрос — в связи с последними событиями. Как вы видите улучшение ситуации с рабочими? — Я считаю, что это достаточно сложный вопрос, — начал обтекаемо Виктор Франкл. — Производство растёт бурными темпами, люди очень взбудоражены насчёт космоса, строятся новые детали. Я считаю, что это достаточно трудно — нужно подумать насчёт создания профсоюзов… — Социал-демократы как всегда режут очень радикально, — саркастично перебил Ленский. Зал взорвался смехом. Катя чувствовала, как от Виктора шли эти вибрации страха — они были видны в напряжённом теле, в глазах. — Кто за то, чтобы повысить зарплаты и урезать рабочие часы? Как минимум до более приемлемых цифр, — закатил он глаза, и зал заулюлюкал. Тогда казалось, что он высказывал слишком радикальные мысли. За такое уже могли накинуть штрафа или статью, однако эти настроения буквально витали в воздухе. Среди студентов были очень популярны идеи, о которых впоследствии пойдёт речь. Тогда он не высказывал всё настолько напрямую, но был определённо смелее большинства, которые могли только мечтать высказать подобное. Его речь была чёткая, эмоциональная. Заряженная уверенностью в своих силах, в своих словах, в идеях. Он ни на минуту не сомневался в сказанном. И люди это чувствовали. Людей это очаровывало — то, как резко и лаконично он рубил, будто дрова. Людей привлекала простота. Никому не было неинтересны термины, которые бормотал Франкл, об инфляции, о трудностях внешнего долга, о войне. Все хотели простого решения. — И… победа в первом раунде за Ленским! Следующий вопрос. Как вы видите решение крестьянского вопроса? Тревожный Франкл снова первым ударил по столу. Он уже весь покраснел. — Решение крестьянского вопроса очевидно зависит от государственных задач. Реформы обязательно помогут решить этот вопрос — приказ… совершенно улучшил их жизнь, однако все осознают, что недостаточно, — он говорил с таким нажимом, словно боялся, что вот-вот и его слово отберут. Он казался достаточно убедительным пацифистом. Как и большинство тех, кого он в дальнейшем поведёт за собой. — Я считаю, что нужно повысить налог дворянам, и тогда… Ленский снова его перебивает. — Крестьянам — больше земли! Тут уже Франкл не выдержал. Он обернулся к другу. — Это слишком серьезные слова! Ты понимаешь, что за этим следует, Лёша? Тот улыбался совершенно спокойно — так, словно они обсуждали какую-то их взаимную шутку. — Конечно. И люди совсем взорвались. Все знали, о чем он говорит. Несмотря на то, как все боялись, они уже тогда следовали за ним. Внимали каждому его слову. По позвоночнику Кати прошлись мурашки. Ей отчего-то стало неуютно, будто она почувствовала… нечто тёмное. Страшное. Она смотрела в его улыбающееся острое лицо и чувствовала это. Как предчувствие. Как погружение под воду. — И последний вопрос. Расскажите о вашем видении ситуации с северинками. — Я считаю, что нужно ещё изучить их… метаморфозы, — начал бормотать очевидно сбитый с толку Франкл. — Мы будем слушать человека, который даже не носит нашу фамилию? Не принадлежит нашим землям? — резко перебил Ленский. На этот раз он стал ещё экспрессивнее. Он вышел из-за стойки вперёд. — Вернуть северинкам их земли! И зал захлебнулся. Катя помнит, как Франкл смотрел на него. Словно бы он сделал нечто такое, чего даже он не ожидал. Словно он не ожидал этого удара в спину. А ему… ему, прошедшего по голове даже своего друга, было абсолютно всё равно. Он стоял и улыбался, словно наконец-то победил. /// Когда он подошёл к ней, время уже близилось к июлю — она досдавала последний экзамен и уже совсем скоро собиралась домой. Мама в письме выражала искреннюю радость за её отличные результаты, но Катя всё равно чувствовала, что это не совсем искренне. Она, как обычно, больше радела за Николая. В письме львиная доля посвящалась его успехам в академии, похвалам от всяких офицеров и тому прочее, во что Катя сильно не погружалась. Она читала это письмо Ане, скрывая от неё раздражение, но, конечно, оно виделось. Брат сам ей не писал — слишком занят своим разгульным образом жизни. Она часто засиживалась в библиотеке. В университете всё ещё существовали преподаватели, которые очень несерьёзно относились к студенткам и приходилось гораздо больше уделять времени этим предметам, потому что допросы были с пристрастием. Катя к таким преподавателям относилась по-философски — это было неизбежно в существующем порядке вещей. А как изменить его, она не знала, в отличие от Ленского, у которого на всё был план. Когда он появился в библиотеке, она преспокойно себе листала учебник по экономике, выписывая тезисы себе в тетрадь. Она услышала его сразу — он зашёл с компанией, и они громко смеялись, нарушая порядок. Он выделялся. Он светился как театральный актёр или певец — его молодая улыбка освещала всё его лицо, и на секунду ей кольнуло в сердце — показалось, будто улыбка его была даже уязвимой. С товарищами он выглядел счастливым. Они обсуждали что-то насчёт библиотекаря, который ничего не мог им ответить, заставить замолчать или что-то подобное и просто краснел и бледнел, как вдруг он обратил свой взор на неё. И его усмешка стала шире. Она уткнулась в книгу, не подавая вида, что на него смотрела вообще. Она скорее услышала, чем увидела его развязные шаги по направлению к ней. — Всё готовимся, всё зубрим, Глуховская? И скалится как дикое животное. — А тебе это незнакомо? На харизме выезжаем, да? — резко огрызнулась Катя. Она чувствовала, как краснеет, но ничего не могла с этим поделать. Он рассмеялся так, будто маленький хорёк вдруг попытался выстрелить из автомата. Он даже не воспринимал её всерьёз. — Послушайте её, у неё прорезались зубки, — промурлыкал он, наклоняясь к ней. Она замерла. Его пальцы оказались возле кудряшки, которая выбилась у неё из пучка. Она так старалась, чтобы всё было ровно. Словно в насмешку, он заправил его, пока она не могла дышать. И улыбнулся так, будто её реакция ему понятна. Будто он выучил её. Знал наизусть. И она его забавляла. — Ты… как ты смеешь ко мне прикасаться? — еле выдавила Катя вдруг пропавшим голосом. Он снова рассмеялся. А потом выдернул у неё книгу из рук, очаровательно улыбаясь. Катя подпрыгнула с места, но чем активнее она пыталась вернуть книгу, тем больше резвился он, играясь с ней как кошка с мышкой. — Отдай! — пропищала Катя. Она сама не заметила, как начала смеяться — умоляюще. И по-детски мило умолять его вернуть книгу. Как сама вовлеклась в игру, звуча при этом как девушка, которая могла бы вызвать у неё сардоническую усмешку или закатывание глаз. Она не понимала. Она просто не понимала, что ему нужно от неё. Он всё дальше уводил её, пока она безуспешно прыгала за учебником. И сама не заметила, как оказалась возле шкафа, почти прижатая его телом. Он будто бы совершил какой-то трюк — она не поняла, как он это сделал. Его глаза блеснули опасным удовольствием. И ещё больше они засветились приятным предвкушением, когда он увидел блеснувшие слёзы на её глазах. — Наконец-то попалась, кошечка, — шепнул он с торжеством, рассматривая её вблизи, как куклу. Кате часто говорили про её кукольное лицо, но только сейчас ей стало безмерно стыдно за него. Только сейчас ей хотелось его закрыть, прикрыть, спрятать, стереть. А потом ей вдруг захотелось в отчаянии на него кинуться с бешеным криком. Катя замерла. От него пахло мылом. И каким-то морозным парфюмом. — Чего ты хочешь от меня? — Извечные вопросы, что, почему, зачем, — протянул Ленский. — Ты кажешься мне любопытной. Занятной, Глуховская. Так стараешься не отставать от мужчин, — засмеялся он. — Приходи сегодня в клуб. Адрес ты знаешь. Слышала. Воротила нос. Знаем мы всё про тебя. Не успела она ответить, как он аккуратно отпустил её. И отправился к своим друзьям, оставляя её лишь смотреть ему вслед. /// Она не знала, почему она ничего не сказала ничего Ане. Почему промолчала о своих планах, словно хотела оставить это только для себя. Почему она так долго выбирала платье, стоя несколько часов перед зеркалом. Красила ресницы, стирала. Она не понимала, как она выглядит. Достаточно ли. Уместно ли. Как ему нравится? Как ему нравится? В итоге остановилась на светлом платье, приталенном и аккуратном. Но дорогая ткань сразу говорила о том, кто она и с какой семьи. Она не собиралась об этом забывать. В клубе было темно. Она знала про него совсем немного — только то, что ребята по вечерам здесь проводили что-то около обсуждений всякого революционного дерьма. Это место обсуждали в университете как особый секретный клуб, в который не у каждого был доступ. Может, поэтому она пошла. Ведь ей так хотелось быть особенной. Едва она вошла в тёмное помещение, в котором пахло табачным дымом, как сразу почувствовала, как у неё закружилась голова. Сразу почувствовала этот дух, витающий там — запретные разговоры вились над головой как тучи, как туманное болото, в которое всех затягивало. Скудное освещение только подчёркивало это. На каждом столе стояла свечка на кружевной салфетке — Катя сразу вспомнила о доме, и вряд ли это было уместным воспоминанием. В заведении рядами стояли маленькие столики, за которыми сидели компании. Она не сразу нашла нужный — лишь по сардоническому, бьющему по перепонкам смеху, словно кто-то проводил по зеркалу гвоздём. Это сразу выбивалось. Это сразу ощущалось, как будто он находился совсем на другой частоте, и ей до него никогда не дотянуться. Она шла осторожной поступью, не зная, как подступиться. Они уже были пьяные — она видела это по окосевшим глазам, по развязности их движений. — Привет, — только и сказала она. — А вот и моя Катя, — быстро приподнялся с места он, подходя к ней и обнимая её за плечи. Он смеялся, будто хвастаясь ею. — Садись-садись. Они обсуждали что-то, о чем она и понятия не имела. Кто-то уже танцевал, подпевая певице. Звучала, кажется, песня о войне, которую ей часто пела мама. Страшно было, что он посмотрит. Страшно было, что он не посмотрит. Она чувствовала, как у неё сжимались внутренности. Она постоянно ожидала его взгляда, боялась его как огня, вся была как на иголках, и ей хотелось нервно смеяться, петь, танцевать. А он и не смотрел. Он ни разу не посмотрел на неё. Катя чувствовала, как в ней поднималась тёмная волна. Он общался с кем угодно, но с ней. Он провёл миллион разговоров, сказал миллион реплик, но ни разу не обратился к ней, словно её и вовсе не существовало. Словно и вовсе не звал её, как будто это было чем-то значительным. Глупая наивная Катя. Она чувствовала, как оно в ней нарастает. Как оно превращается в тёмный шар в груди, как он мешает ей дышать, как руки искрятся от электричества, как она сама становится словно наэлектризованной — с каждым её взглядом на него, который он игнорировал как будто даже с удовольствием. В его улыбке было видно какое-то даже предвкушение. Катя бесилась. — Слушай, Иван, а можно пригласить тебя на танец? — вдруг громко спросила она, поднимаясь с места и протягивая руку его другу. Тот с удивлением рассмеялся, но согласился. Катя знала, она вовсе не была невостребованной. Она вовсе не была некрасивой. Так какого чёрта? Она вдруг встретила его смеющийся взгляд. И на этом взгляде будто бы остановилась вселенная, будто бы две таких перекрестились — как встретились пространство и время, чтобы родить материю. Что-то чувствовалось в воздухе. Она танцевала, чувствуя, как хочет разрыдаться. Когда танец закончился, она решила, что пойдёт спокойно в общежитие. Она почти вышла из клуба — пошла в дамскую комнату. Но стоило ей выйти из кабинки, как её прижали к стене. — Попалась, кошечка? — промурлыкал он ей прямо в ухо. Его тихий смех слышался шёпотом по коже её шеи, к которой он наклонился, вдыхая её запах. Её кинуло в жар. Её кинуло в холод. Она оттолкнула его. — Как ты смеешь? — Ты пришла, — рассмеялся он, хлопая в ладоши. — Ты всё-таки пришла. В глазах мелькало всё то же удовольствие. Удовольствие от осознания того, что он её всё-таки нужен, что он всё-таки нравится. Она не хотела давать ему этого удовольствия. Не хотела, чтобы он читал её так просто и легко. Не хотела быть для него открытой книгой. — Лучше бы я не приходила. Мерзкий, глупый… Она не успела договорить, потому что он поцеловал её. Резко впился своими губами в её, резко столкнулся с ней зубами — она чувствовала, что в этом весь он. В этой резкости, порывистости, даже жестокости. Чувствовала искренность в этом. Она отвечала. Она забыла, что она вообще-то Глуховская. Что она не какая-то девка, которой можно касаться так откровенно — по плечам, по талии, по бёдрам, резко схватывать её за бёдра. Она забыла и позволяла ему, чувствуя, как у неё кружится голова, как всё плывёт перед глазами. — Бля-я-ять, — вдруг выдохнул он ей прямо в шею, и она почувствовала, почувствовала, почувствовала. — Какая ты сладкая. Искренность. Как с него спадает маска вечного шута. Как серьёзно он смотрит. Туманно, серьезно. Как он разговаривает с ней на другом языке — словно воспринимает всерьёз, словно закончились эти шутки, словно она на одном с ним уровне. И это кружило голову. Это заставляло тянуться к нему в ответ. Она ведь всё знала. Всё понимала. Он трясущимися от возбуждения руками оттянул её нижнее белье. Расстегнул ширинку. Катя всё это время не двигалась. Она только в одном моменте смутилась, когда произошла эта заминка. Испугалась. И зеркало отражало её покрасневшее растерянное лицо. Но когда он вошёл в неё, она ему позволила. Она позволила ему всё. И даже не задумалась о том — как эта отличница Глуховская могла так поступить? /// Наверное, это должно было произойти. Катя должна была начать его избегать, чтобы не дай бог не столкнуться, но каждый раз мечтать о том, чтобы он всё-таки посмотрел. Он смотрел. Смотрел, будто прощупывал почву, но не подходил. Больше никаких смешинок в его голове. Больше никаких взрывов внутри. Он будто посерьезнел, будто бы стал обычным парнем — будто бы избегал её тоже, потому что не знал, что делать, не знал, как правильно продолжить. Не знал, что ей сказать. Вне маскарада никто не знал, что сказать. Он игнорировал как любую другую девушку, которая была когда-то с ним. А девушек он выбирал с умом. Ей несказанно повезло. Просто до небес как повезло. Это было собрание после экзамена. Катя не знала, почему до сих пор не уехала. Она говорила маме, что хочет побольше провести время с Аней, но дело давно уже было не в Ане. Их общение в последнее время оставляло желать лучшего. Катя не любила делиться подробностями личной жизни, а подруга чувствовала, что та от неё что-то скрывает, и обижалась смертельно. Это было собрание после экзамена, где ребята на полном серьезе обсуждали возможность того, чтобы пойти на демонстрацию, которая планировалась в городе через три дня. Ленский откуда-то вызнал, что партия собиралась собрать весь город на демонстрации. Кажется, он там был. В партии. У Кати от этого почему-то кружилась голова. Она не могла себе этого представить. Это был сюрреалистический мир — ещё вчера всё было спокойно, студенты спокойно сдавали экзамены, а сегодня на полном серьёзности обсуждали возможность того, что их повяжут на улице и дадут статью за сопротивление закону. Сегодня уже кричали, споря за то, возможно ли то, что их сдадут преподавателям и их выгонят. Ленский как обычно успокаивал. — Ничего никому не сдадут. Сейчас слишком нестабильная ситуация, нас слишком много. Царь скажет даже, чтобы об этом в газетах не писали. Цензура. Он боится, — с презрением выплюнул он, а среди ребят поднялся рокот. Никто не думал всерьез… так о царе. Ленский оглядывал их как насекомых, на которых даже смотреть противно. А потом он вдруг повернулся к Кате. — А ты, фарфоровая девочка? Ты придёшь? Катя опешила. Он смотрел на неё так резко и пронзительно, что она растерялась. Он смотрел даже с каким-то отчаянием, чувствующим в этом. В том, как он обращался к ней среди всей этой толпы — к ней одной так лично. Словно ему было важно её мнение. Он скрывал, не подавал виду, этот ледяной мальчик, но ему было важно. И Катя, конечно, кивнула. Он вдруг почувствовал в ней испуг словно каким-то накожным зрением и презрительно усмехнулся. — Фарфоровая девочка, дворянка, лучшая ученица на курсе. Она не придёт. Наверное, стоило пресечь это именно тогда. Когда ещё был шанс. Но она не смогла. Она вдруг почувствовала внутреннее сопротивление ярлыкам, которые он так легко и быстро повесил на неё. — Ты думаешь, что я не поддерживаю идеи равенства и свободы? — резко выпалила она, чувствуя, как против воли краснеет лицо. Без него она могла говорить так складно и ясно. Без него она была самоуверенной ленивой кошкой. Но одна только его усмешка загоняла её в угол. — А сможешь? — вдруг ясно проговорил он, приподнимая бровь. Он бросал ей вызов. Брал её на слабо. И Катя, конечно, поддалась. /// Забастовка включала в себя несколько заводов, объединённых под одним знаменем. Под одной идеей. Одним-единственным требованием — относиться к этим людям наконец-то по-человечески. Люди не справлялись с переработками. Люди не справлялись со своим рабством. Даже рабы уже наконец-то почувствовали неладное — быть рабами, оказывается, страшно. Забастовка началась рано утром. Граждане Эрессии выходили на улицы. Сначала народу было не так много в этих гуляниях, однако постепенно с появлением солнца, с развееванием утреннего холода, всё больше и больше людей выходило на улицы. Они проходились по главной улице, и в итоге встали под зданием Земства. Никто не реагировал. Окна были завешены. Катя держала свой жалкий плакатик и была уверена, что всё пройдёт спокойно, как и любая другая забастовка. Их было ведь так много в последнее время и все заканчивались ничем. Но кажется, именно тогда случилась первая плохая новость, которая сильно ударила по обществу — в войне отдали Лимгород. И обещали ещё больше расходов пустить на военную промышленность. А люди и так голодали. Она была как лишний замаскированный агент. Никто не знал, кто она — все видели лишь испуганное почти детское лицо девушки в скромном сером платье. Она старалась держаться своей университетской группы, но уже через несколько часов все разбрелись кто куда. И когда это случилось, она была совсем не готова. Она была совсем не готова к крикам, начавшимся моментально — настолько, что не успеваешь ничего понять. Не успеваешь сообразить, где свои, а где чужие, видишь только, как люди вокруг тебя, которые ещё пять минут назад кричали: «Сократить рабочие часы!», теперь лежат на полу с заведёнными за голову руками, а люди в черных костюмах в масках бьют их дубинками. Она просто растерялась. Она просто не знала, что делать. И когда один из полицейских направился к ней, она уже была готова ко всему. Она так хотела пропищать: «Не трогайте меня, мой отец Глуховский, я здесь по ошибке, вы неправильно поняли», она была готова отказаться сразу от этой глупой затеи, но не успела. Непонятно откуда появившийся Ленский схватил её за руку и бежит, бежит, бежит. — Стой, стой, я устала. Она останавливается, упираясь руками в бёдра, и буквально чувствует, как сердце выпрыгивает из груди. От страха всё перед глазами мутится. — Что происходит? Что делать? — Бороться, Глуховская, бороться, — говорит он, глядя куда-то вбок. Катя в этот момент чувствует себя так растерянно. Она вдруг понимает, что ей страшно, что она хочет домой, что она совсем была к этому не готова, что она совсем ничего не понимает, и что ей хочется заплакать. Что её затея вдруг оказывается такой провальной. Что она никакая не революционерка. Она просто домашняя девочка Катя. Она просто дочь Глуховского. — Будешь кидаться? — вдруг с кривой усмешкой спрашивает он. — Кидаться? — растерянно переспрашивает. И он показывает стеклянную бутылку с какой-то жидкостью. Катя моментально понимает всё. И понимает, что это вдруг оказывается не шуткой. Что это всё настоящее. Что её страх — настоящий. Что Ленский, держащий оружие, более, чем реален. И маленькая домашняя девочка, которая если и совершала ошибки, то только в этюде Бахмана, вдруг медленно в ней умирает, что она уже умерла, с его тёмным взглядом, с тем, как она отдалась ему в уборной клуба, с первым криком бастующего. С первой их переглядкой. Она просто умерла. И берёт коктейль Молотова в руки.