Блокнот с темно-зеленой обложкой и тиснением по корешку. В верхнем правом углу выцарапана цифра 1.

Несмотря на свое необычное состояние, тот день хорошо отложился в моей памяти. Наверное, потому что тогда я редко встречал рассветы. И всё же — куда чаще, чем теперь. Утреннее солнце золотило стены Морнхолда, а я, словно из темного окна, наблюдал за привычной дорожной суетой. У ворот толпились телеги. Торговцы перекрикивались с возницами, стража проверяла поклажу, кто-то поил лошадей. Проводник нашего каравана был пренеприятнейшим типом — бретонец болезненного вида, с буйной шевелюрой и жидкой бородкой, торчащей нечесаными клоками. Он не смотрел — словно ощупывал взглядом ожидавших пассажиров. И улыбался — ничему и всему сразу, как улыбаются скуумные или безумцы. Словом, я бы ни за что не сел к такому в повозку. Будь у меня выбор. Но остальные сели. По доброй воле. И, кажется, не замечали ничего тревожного. Караван был набит под завязку и готовился к отбытию. Эту вылазку уже заранее можно было назвать удачной: много товаров, провизии, денег, меров и людей... И всего четверо зверолюдов. Запыхавшийся имперец вынырнул из толпы, отвлёк от наблюдений и подсчетов. — Этот караван до Солитьюда? — спросил он проводника, переводя дух. Тот перевел рассеянный взгляд на мужчину — задержал его на коротком мече на его поясе. Отметил отсутствие вещей. — Да, господин. Вот-вот отправимся. У вас немного времени, чтобы собраться в путь. — Мы без багажа. Мужчина махнул рукой за спину — там было пусто. — Да что б тебя... — выругался он и начал нервно озираться. Через мгновение его взгляд упал на мальчишку лет десяти. Он медленно брёл между повозками, волоча за собой небольшой холщовый мешок. Он шел так медленно, будто нарочно растягивал раздражение отца, за что по прибытии получил крепкий подзатыльник. Скорее унизительный, чем болезненный. — Я же говорил не отставать! Да ещё и обсвинячиться где-то успел! Посмотри на себя — будто из Периитовых Ям вылез. Отчитывая сына, мужчина опустился на одно колено и отряхнул его запылившуюся одежду. Лицо мальца оставалось наглым, взгляд - упрямым. Семейная сцена привлекла внимание скучающих пассажиров. Теперь за ними наблюдал не только я. — Так сколько, говоришь за проезд? — имперец выпрямился и вновь обратился к проводнику. — Тридцать септимов… С багажа — десять. Кормежка — пять, если нужно. — Чего стоишь? Полезай! – приказал отец, втолкнув ребенка в повозку, а сам полез в кошелек. — За двоих и кормежка. Бретонец не взял монеты. — Осталось только одно место, господин. Мужчина шумно выдохнул и возвел взгляд в небо. Этериус молчал. — Чего сидишь? — одернул он сына, который едва успел усесться. — Вылезай! Или теперь ты ещё и оглох? Тот сверкнул волчьим взглядом, но подчинился. Я испытал странное облегчение, когда ноги мальчика вновь коснулись земли — проводник вдруг встряхнул головой и протёр глаза пыльными ладонями. — Есть ещё сегодня караваны в ту сторону? — с надеждой спросил имперец. — Не знаю, — плоский голос бретонца зазвучал почти раздражённо. — Походите, поспрашивайте. Мужчина переминался с ноги на ногу, не решаясь просто уйти, почесал темную щетину, задумчиво посмотрел на сына сверху вниз. — Может сам доедешь? — спросил он так, будто удивлялся почему эта мысль раньше не пришла ему в голову. — Почему бы и нет? Всего пару дней в повозке посидеть — не велика задача. Как доедешь, спроси у местных, где дом Брана, его там все знают… Ах да, как ты спросишь-то?… Ну ладно, тогда запоминай: В город не заходи. Иди по направлению к мельнице, но не той, что у ручья, а старой, каменной. Ну там, где дорога раздваивается, ну помнишь, да? Зеваки из повозки стали украдкой переглядываться. Кто-то подавил смешок, кто-то громко откашлялся. Дородная нордка средних лет не выдержала. — Папаша, вы с ума сошли? — Не лезьте не в свое дело, дамочка… — огрызнулся тот. И уже было открыл рот, чтобы продолжить, но осекся, заметив, наконец, то, что давно увидели все остальные — животный ужас в глазах ребенка. Покраснев до кончиков ушей, молодой отец провел ладонями по лицу. Постоял несколько секунд в задумчивой неподвижности и оглядел пассажиров повозки — полная нордская дама, аргонианин, юный парниша- жрец Дибеллы и две данмерки с одинаковыми лицами. — Кто-нибудь может уступить мне место? Все тут же притворились слепыми и глухими. Даже та самая нордка сделала вид, что что-то усердно ищет в своей сумке. — Ну же! — мужчина был близок к отчаянию. — Выкуплю по двойной цене! — По тройной, — прошипел аргонианин. В итоге они сошлись на семидесяти пяти септимах.

***

Караван медленно двигался по извилистой дороге, огибая холмы и перелески. Шесть телег с пассажирами, две повозки частных торговцев, прибившихся ради безопасности. Четыре дисциплинированных, закованных в броню стражника — двое спереди, двое сзади. Сперва все ехали молча — каждый погруженный в свои мысли. Только сестрички данмерки хихикали и перешептывались, кидая неоднозначные взгляды на жреца Дибеллы. Тот, несмотря на молодость, не думал смущаться — наоборот, расправил плечи и одарил сестричек ответным вниманием, — а затем и вовсе завел пылкую проповедь о любви. — Постыдились бы! — воскликнула нордка. — Здесь же дети! Жрец благодушно улыбнулся. — Стыд бывает от зла, добрая женщина. Любовь же благословенна. Дибелла не велит её стыдиться. — Верно-верно, послушайте святого человека, — посмеиваясь поддержала одна эльфика. — А лучше посетите Храм во время весеннего обряда. Может подобреете — добавила вторая. Нордка подскочила, будто её ужалили, и впилась взглядом в имперца — ждала, что заступится. Но тот лишь задумчиво пялился на дно телеги. — Вам-то даэдропоклонницам откуда знать... — пробурчала она тихо, но так, чтобы все слышали. Затем повернулась к мальчику. — Не слушай их, милый, ничего путного они не расскажут. Ты проголодался должно быть, вот держи. Женщина открыла свою сумку и достала кулек с пирожками. — Эти с печенью, а круглые — с яблочным повидлом. Сама пекла. Мальчик взял с повидлом. — А "спасибо" тебя папа говорить не научил? За него ответил отец. — Он не говорит. В повозке на мгновение воцарилась неловкая тишина. — Но будьте уверены, он вам очень благодарен, — поспешно добавил он. — Ули, может, хоть кивнёшь, а? Невежливо. Ули кивнул — скорее послушно, чем благодарно. — Ох, как жаль! — воскликнула нордка и тут же сунула другой пирожок имперцу. — И давно он... молчит? Мужчина повертел угощение, будто не понимая, как оно успело оказаться у него в руках. Помялся, не решаясь ответить, но потом, не выдержав её доброго, но настойчивого взгляда, опустил голову. — Месяца четыре. С тех пор как мать умерла. Она... болела долго... Он и до того косноязычный был, двух слов без запинки связать не мог, а теперь... теперь вообще ничего. Нордка охнула и прижала ладонь к груди. — Ужас какой! Я вам так соболезную! И что теперь? Куда вы направляетесь? — Отправлю его к деду с бабкой в Лейавин. Я... не могу. Я наёмник — то в поход, то в засаду на Изгоев. Оставить его одного — нельзя, таскать с собой тем более. Да и если случится со мной что... — Он махнул рукой, не закончив. — Мой хороший друг через пару дней отправляется в Сиродил. Он согласился его проводить. Нордка понимающе кивнула, потом нежно потрепала мальчика по плечу. Тот слегка отстранился и привалился к отцу, ища защиты от её непрошеной ласки. Тот обнял его — неуклюже, но искренне. Дальше разговор оживился. Гнетущую атмосферу развеяли сестрички: перебирали старые шутки — по большей части скабрезные, заводили песни — в основном непотребные. Слушая их дурачества, мальчик понемногу оттаял, повеселел. За ним расслабился и отец. Нордка, сменив гнев на милость, хохотала громче всех. Проводника тоже пытались вовлечь в общее веселье, но тот, не отрывая глаз от дороги, сохранял невозмутимую отстранённость. Вскоре даже самые общительные из путников перестали замечать его, как перестают замечать привычный скрип колёс или вой ветра. Я наблюдал. Мыслей не было.

***

На ночёвку мы остановились задолго до заката — у реки, сразу за Драконьим мостом. Добрались раньше, чем нужно. Пассажиры разбрелись кто куда — собирать хворост, разминать ноги, просто подышать перед сном. Проводник и возницы, не сговариваясь, занялись котлами. К концу дня люди из моей телеги сдружились окончательно и щебетали уже без умолку. Даже нордка перестала ворчать на данмерок, а те уселись по обе стороны от жреца и завели какую-то эльфийскую песню. Жрец, не веря своему счастью, приобнял обеих за талии и подпевал — фальшиво, но от души. Мальчишка нашёл палку и рубил крапиву — да с таким серьёзным видом, будто то были драконьи головы. Имперец не сводил с него глаз. На ужин была овощная похлёбка и сухие галеты. Когда варево закипело, пассажиры выстроились в очередь. Проводник разливал молча. Лица не поднимал. Улыбался. Черпак ходил ровно, как заводной — половник в котёл, половник в миску, половник в котёл. Кто-то попробовал заговорить — он не ответил. Кто-то поблагодарил — он не кивнул. — Лучше бы меня к котлу пустили, — высказалась нордка, уплетая похлёбку за обе щеки. — Не доварено. Овощи даже не чищены. Горчит ещё почему-то. — Редька, — сказал кто-то. — Несвежая, — кивнула она. Никто не отставил. Ели все. Имперец взял две миски. Одну поставил рядом с собой. — Ули! — крикнул он. — Есть иди, пока горячее! Мальчишка бросил палку, подошёл, уселся на землю. Миску поставил на колени, но есть не торопился. Играл ложкой с овощами в бульоне, прислушиваясь к разговорам взрослых. Синие, как у отца, глаза лениво скользили от костра к костру, от человека к человеку. Внезапно малец нахмурился. Взгляд стал тревожным, заметался быстрее — и остановился. На лице проводника. Они долго смотрели друг на друга. Не мигая. Сердце в моей груди пропустило удар, а потом забилось очень быстро. Мальчик дёрнул отца за рукав. Тот, увлечённый разговором, даже не заметил. Тогда сын ударил ладонью по его миске — глиняные черепки звякнули о камень, похлёбка плеснула в костёр. — Да что ты творишь!? — ошарашенный отец вскочил. — Совсем с ума... — Ч... ч... Имперец застыл. Кажется, даже дышать перестал, словно боялся спугнуть дикую птицу. Мальчик зажмурился, давя из себя зацикленные, рваные звуки. — Ч... чт... Что-то не так! — выкрикнул он наконец. — Что-то не так! Отец улыбался, как дурак, радуясь словам и не слыша их смысла. Пока до него не дошло. Он перевел взгляд на разлитую похлёбку. Потом на того, кто её готовил. Огляделся. Стражники молча стояли, образуя квадрат на углах лагеря. За весь путь они не проронили ни слова — даже друг с другом. Забрала их шлемов не поднимались ни разу. Все шестеро возниц неподвижно сидели у костров и были бледные — словно месяцами не видели солнца. И главное: никто из работников каравана не ел. Никто. Рука имперца легла на рукоять меча. В тот же миг Жрец обмяк и уткнулся носом прямо промеж грудей эльфийки. Она расхохоталась, приняв это за продолжение игры — но секунду спустя её сестра сползла на землю рядом. Смех оборвался. Нордка тяжело дышала, в панике оглядываясь. У других костров происходило то же самое. Те, кто ещё держался на ногах, бессильно кричали на возниц. Тех, кто пытался уйти, догоняли стражники и валили на землю. Один из них направился к их костру. Выставив перед собой меч, имперец загородил сына. Но его самого уже качало. — Беги! — бросил он через плечо. — Беги в лес, быстро! Он рубанул наотмашь. Стражник чуть отшатнулся, уходя от удара, и атаковал в ответ — бил без пауз, как механизм, методично, не останавливаясь. Меч имперца отлетел в сторону, описав в воздухе тусклую дугу, а сам мужчина осел на колени. Отрава уже делала своё дело. Но он не сдался. Рванулся вперёд, обхватил ногу стражника, навалился всем весом. Колено хрустнуло. Тот рухнул, даже не вскрикнув, и они покатились по земле — человек и то, что лишь выглядело человеком. — Беги! — крикнул он снова, не оборачиваясь. Мальчик не двигался. Смотрел во все глаза, не в силах ни помочь, ни бросить. Подоспел второй стражник. Вдвоём они скрутили имперца легко, как ребёнка, прижали лицом к земле. — Беги! — заорал отец в отчаянии, уже не надеясь. Наконец, тот сорвался с места. Побежал к лесу, петляя между повозками. Но в двух шагах от спасительной темноты его перехватили. Последнее, что видел отец, прежде чем железный сапог опустился ему на голову, — как его сын кричит и вырывается из рук проводника. Тем проводником был я. Вернее, не совсем я и совсем не проводником. Тогда моë тело и разум занимало другое существо, — собранное из клочков прошлой личности и вампирского дурмана. Я был треллом вампира из клана Волкихар.

***

Вот так, Пушистик. Так я впервые встретился с твоим папой. Теперь ты знаешь. Но вопросов у тебя, должно быть, только прибавилось. Обещаю, ответить на все. Просто имей терпение и держи под рукой свой эликсир безмятежности. Или что там принимаешь от якобы тревожности? Прежде чем двигаться дальше, стоит прояснить, что это значит — быть треллом. Ты, наверное, слышал, что их называют слугами или даже рабами вампиров. Это неверно. Слуги могут уйти. А рабы хотя бы понимают, что они в рабстве. Я же служил своей госпоже с истинно религиозным рвением. Если бы она приказала отрезать себе руку или броситься со скалы, я бы сделал это без единого сомнения. Звучит ужасно, знаю. Но не спеши мне сочувствовать. Поверь, в Нирне не сыскать существа более довольного жизнью, чем трелл, исполняющий волю своего хозяина. Быть им было очень просто. Ни до, ни после я не был так счастлив. Нас было много таких счастливчиков в замке Волкихар — треллов-стражей и треллов-прислужников. Я принадлежал ко второй категории. Помимо исполнения прихотей хозяйки, моей основной заботой было следить за чистотой замка и за тем, чтобы у его обитателей всегда имелся теплый ужин. Иногда они ужинали нами, но чаще для этого использовали скот. Поддерживать нужную численность поголовья на изолированном острове было непросто. К счастью, нас выручали поставщики. Бандиты, ростовщики, просто люди с нужными связями. Они привозили нам товар: пленники, за которых некому платить выкуп, должники, стукачи, провинившиеся члены банд. Мы скупали всех. Кроме зверолюдов. Не из-за плохого качества крови — не принимай на свой счет, — всё дело в шерсти и чешуе. Обычно поставок хватало. Но иногда господа впадали в излишества и запасы провизии таяли настолько быстро, что бандиты не успевали подвозить новое. Тогда на континент выходили мы. Треллы. Проще всего было притвориться караваном. Люди всегда ищут, к кому прибиться в дороге — боятся ездить поодиночке. Мы давали им эту возможность. Кормили, поили, везли. В одну сторону. Помню, я искренне радовался за них - за всех, кто попадал в застенки замка Волкихар. В каком-то смысле трелл Фьюры Кровопийцы был добрым созданием. Куда добрее меня настоящего. По крайней мере намерения его были самыми благими: он был счастлив в своем служении и желал того же счастья остальным. Кстати, его звали Август Шестой. Этого трелла. Фьюра дала ему это имя, когда создавала. Нелепое. Почти королевское. Пожалуй, и я буду звать его так же.

***

Так, вот... Август Шестой был доволен: ещё один день, ещё одно благое дело. Он хорошо исполнил своё предназначение и помог всем этим людям обрести своё. И не важно, что они этого ещё не понимали. Они постепенно приходили в сознание, обнаруживали себя связанными и уложенными, как дрова, на днищах лодок, начинали дёргаться и кричать. — Если лодка перевернётся, вы утонете, — время от времени звучал ровный голос из-под забрала. На кого-то это действовало. Остальных треллы-стражи успокаивали иначе. Снова становилось тихо. Только дыхание десятков людей да плеск воды. Нагруженные до бортов лодки тяжело шли против течения. Но Август Шестой не чувствовал ни усталости, ни холода, ни тяжести вёсел. Любой телесный дискомфорт тонул в блаженстве его наполненного смыслом существования. Он греб и едва ли не плакал от счастья. Ведь даже здесь, вдали, он исполнял Её волю. И разлука тяготила его ровно настолько, насколько велика была радость от предвкушения встречи. Я слушал его мысли. Чувствовал, как по нашему телу прокатываются его эмоции. Наслаждался вместе с ним. Тогда у меня не было ничего своего. Сквозь туман медленно проступали очертания замка. У берега нас уже ждали другие треллы. Цепи и кандалы лежали перед ними на земле. Они втянули лодки на берег и мы принялись разгружать живую поленницу. Многие пленные пытались сопротивляться. Тех, кто делал это особенно яростно, сковывали в одну цепь. Покорных — в другую. Так что отца и сына разделили. Трёх зверолюдов сразу же отправили в холодильни. У нас ничего не пропадало. — Будьте вы прокляты, уроды! — За меня хорошо заплатят! Любой выкуп! — Пожалуйста… у меня семья… дети… — Что с нами сделают? — едва слышно прошептал жрец из моей повозки. — Не бойся, — сказал ему Август, щелкнув кандалами на тонких запястьях. — Вам выпала великая честь. Сказал то, во что верил. Под привычные мольбы и проклятия мы двинулись к замку. Пленные всегда сперва принимали нас за работорговцев. Торговались, пытались договориться. До тех пор, пока не встречали первого вампира. Обычно это был Раргал Хозяин треллов. Стоило ему показаться — всем всё становилось ясно. На самом деле Раргал ни для кого не был истинным хозяином. Почему он сам не обращал треллов — не знаю. Но чужими распоряжался превосходно. "Хозяин", "Смотритель замка", "Управляющий" — он носил эти звания, как титулы. Каждый из прислужников получил приказ подчиняться любому его слову. День ещё не кончился, но Раргал уже не спал. Как всегда он ждал нас на нижнем ярусе, где располагались так называемые "загоны" — подземелье с несколькими тюремными камерами. Вампир прошёлся вдоль рядов пленников. Под взглядом его бесстрастных оранжевых глаз люди сжимались, словно их пронизывали ветры самой Хладной Гавани. — Этого — в загоны. — Эта — крепкая, в стражи. Он говорил спокойно, как человек, перебирающий товар. Кого-то лишь окидывал взглядом. У других задерживался, осматривал. Иногда бил — проверить, устоит ли. Дойдя до конца, он остановился. Посмотрел вниз. — А это… Мальчик Ули стоял последним. К цепи он был привязан веревкой — оков по размеру не нашлось. Он смотрел на Раргала снизу вверх, не отводя взгляда. За спиной Августа лязгнула цепь — отец Ули рванулся вперёд, утянув за собой всю вереницу связанных людей. Но стражи мгновенно заломали его и поставили на колени. Он выплевывал проклятия и вырывался, пытаясь перетянуть на себя внимание вампира. Тот даже не обернулся. — Пф. — усмехнулся он, разглядывая мальчика. — Это даже не чаша — наперсток. Раргал протянул к нему руку, но тот резко дернулся и хлестнул её свободным концом цепи. — Смотрите ка, — Вампир потер ушибленные пальцы. За хищной улыбкой сверкнули клыки. — Какой смелый. Жаль, что маленький. Он поднял Ули за шиворот, как котёнка. Тот вцепился в руку Раргала, брыкался, пытаясь достать его ногами. Бесполезно. Вампир, казалось, не заметил усилия. Где-то сзади отец забился в цепях, закричал громче. Один из стражей ударил его по лицу — стало тише. Укус был быстрым. Раргал не наслаждался — просто забирал своё. Семь-восемь глотков — и хватило. Тело упало. Цепь звякнула. Отец больше не кричал — выл. Звуком, от которого у Августа заныли кости. Раргал стоял над телом мальчика, бесстрастный, как изваяние. Горе отца его не касалось. Он подождал несколько секунд — пока чужая кровь разольётся по мёртвым венам. Затем повернулся к треллам. — Тех, кого я отобрал, уведите. — Громко, чтобы его было слышно на фоне диких воплей. — Остальных разместите в свободные камеры. За работу! Имперца и прочих кандидатов в треллы-стражи уволокли вдоль по коридору, но его крики продолжали громыхать в ушах Августа, как летящие с горы камни. С ним было что-то не так. И с этим мужчиной. И с его мальчиком. Некая необъяснимая угроза. Стоило Августу взглянуть на них, как у него в груди словно начинал шевелиться огромный червяк. Вот и сейчас: всё пришло в движение. Жило своей обычной, рутинной жизнью. Его соратники исполняли долг. Скрипели двери камер, щелкали замки оков. Звенья цепей поблескивали в свете факелов. И только две вещи застыли в этой суете — маленькое тело на каменном полу и трелл по имени Август, который смотрел на него и боялся. Как никогда в своей жизни. — А ты что стоишь?! Август почувствовал крепкий пинок по ноге. И только тогда поднял взгляд на Раргала. — Убери это, — вампир небрежно махнул рукой в сторону тела. — И проверь остальных. Ими три дня никто не занимался. Двое точно осушены. Ещё один вчера едва держался. Приказ вампира теплым одеялом укутал разум, усыпив все тревоги. Камни замерли. Червяк в груди разжал узел. Он коротко кивнул и принялся за дело.

***

За те три дня, пока мы были на континенте, камера со старыми подопечными Августа заметно опустела. А оставшиеся были настолько обескровлены и истощены, что едва реагировали на его присутствие. Обычно живые сами сторонятся мёртвых, отползают в сторону, насколько позволяет цепь, жмутся друг к другу, чтобы согреться. Сейчас же все были вперемешку. Осушенных было четверо. Шестой погрузил их тела в телегу. А тем, чьи сердца ещё бились, повязал на запястье красную нить — знак для господ, что сосуду нужна передышка. Господа редко обращали внимание на эту метку, но таково было правило Раргала. Возвращаться к мальчику не хотелось. Как и любая живая плоть, трелл стремился избегать неудобства. Но невнятный, хоть и сильный, страх перед этим странным ребёнком был ничтожен в сравнении с болью от невыполненного приказа. Тот всё ещё лежал, привязанный к концу цепи. Теперь уже один. Август присел возле него и распутал узел. Стараясь не смотреть, поднял его. Странное ощущение. Он был такой маленький, почти невесомый — и… — Живой, — прошептал Август, пытаясь понять, что это для него значит. Постояв ещё секунду в нерешительности, он сделал шаг в сторону камер. Раргал тут же окликнул его: — Куда?! Я сказал — убрать! — Но он… Не говори ему. Август вздрогнул. Неправильная мысль. Порочная. Будто чужая. — Он жив, — закончил он через силу. — Живой скот не должен покидать загоны. Это ваше правило… господин. — Не надолго, — отмахнулся вампир, даже не повернув головы. — К утру сдохнет. Убери, я сказал. Воля вампира была озвучена ясно. Трелл осторожно уложил мальчика в телегу и покатил её к выходу.

***

Колёса громыхали по неровной кладке. Телегу заносило на поворотах. Один раз она едва не опрокинулась, и тело мальчика съехало набок. Трелл шёл быстро, почти бежал. Спешил поскорее скинуть с себя этот груз. Куда везёшь? Нелепый вопрос возникал снова и снова. Можно подумать, у него был выбор. — В холодильню, — ответил он вслух. Но он ещё жив. — Ненадолго. И всё же. — Раргал велел отвезти в холодильню. Нет. Он сказал вывезти, но не сказал — куда. Трелл резко остановился и, бросив ручки телеги, сдавил ладонями виски. Это было слишком сложно. И нечестно. Он всё делал правильно, но ему всё равно было больно. В этот момент мальчик пошевелился. Приоткрыл мутные глаза, увидел телегу, трупы под собой. Судорожно вдохнул. Попытался выбраться — и бессильно осел обратно, провалившись в беспамятство. Август смотрел на него с жалостью. На бледное лицо. На тонкую шею со следом укуса — одного единственного. Всего-то... Плохой, недопитый сосуд, который даже не успел понять, какой дар преподнесла ему судьба. Это несправедливо. — Да… несправедливо, — тихо согласился Август, едва ли понимая с чем именно. — Но что же мне с ним делать? Голос долго молчал. А затем пришёл на помощь. Отвези его в северное крыло. Доживёт до утра — вернёшь в загоны. Нет, в холодильню. Тогда Август ещё не понимал, что происходит. Думал, это его мысли — просто чуть громче обычных. Но я ясно ощущал присутствие чего-то другого. Я пока не знал, откуда оно взялось и чего хочет, но что бы это ни было — оно имело свою волю. И оно умело лгать.

***

Вся Северная часть замка была полуразрушена и необитаема. В стенах зияли огромные дыры, на камне чернела копоть, виднелись следы магической битвы. Что бы там ни произошло, это случилось задолго до появления Августа. Шестой нашёл более-менее целое помещение, где хотя бы потолок не обвалился, и уложил ношу в угол. По дороге мальчик больше не приходил в сознание. Перед уходом трелл ещё раз проверил его пульс и дыхание — слабые, но держались. Он немного посидел рядом, раздумывая, что ещё может сделать. Рассудив, что ничего, вздохнул и вышел. А сделав шаг за порог, тут же забыл о случившемся. Последние часы до заката он посвятил служению: уборка, готовка, кормление, уход за скотом. Когда солнце начало садиться, он уже был у покоев Госпожи, полный надежд, что сегодня сможет быть чем-то полезен. — Войди. — услышал он приказ из-за двери. Она знала, что он там. Всегда ждёт. Август толкнул дверь и скользнул внутрь, стараясь не разрыдаться от восторга. Фьюра такое не любила. Она сидела у трельяжа спиной к нему. Ещё не одета. Светлые волосы спадали на обнаженную спину тяжёлой волной. Не оборачиваясь, она наблюдала за ним через зеркало. Её янтарные глаза скользили по нему оценивающе — от лица к плечам, к рукам, опустился ниже, поднялся обратно. Увиденное ей явно не понравилось. — Ты ел? — Сегодня? — Сегодня, вчера — хоть раз во время вылазки? Трелл напрягся, пытаясь отыскать ответ в памяти. Дни сливались в одно — Северное крыло, лодки, драконий мост, ворота Морнхолда... сухая галета. — Да, госпожа. Было раз. — Как всё прошло? Гребень, ходил по волосам — от макушки до кончиков. Август завороженно смотрел на её отражение. У неё было жесткое лицо с заостренными чертами и деформациями, присущими всем вампирам её вида. Но для Августа оно было самым прекрасным, что есть в этом мире. — Успешно, госпожа. Мы привезли много крепких людей и меров. Они сослужат вам хорошую службу. — Посмотрим. - Она отложила гребень. Повернулась на стуле. — Поешь ещё, поспи и помойся. За несколько часов до рассвета вернись. Ты будешь мне нужен. Нужен. В груди разлилось теплое чувство: радость, покой, принадлежность. И никаких больше червяков. Шестой с благоговением поклонился и отправился выполнять поручения.

***

Сон пришёл не сразу. Сначала была только привычная пустота. Но потом мы оказались на деревянном помосте внутри высокого цветастого шатра. Перед нами рядами сидели люди. Те, из загонов. Всё такие же — голые, истощённые. Но на их лицах теперь были улыбки. И они аплодировали нам. Цепи на запястьях звенели в такт хлопкам. А мы говорили им что-то со сцены — громко, почти напевом. И из наших рук выпархивали большие золотые бабочки. Август открыл глаза и уставился в темноту. Сны редко посещали его, а такие — никогда. Он приподнялся, потеряв чувство реальности. Огляделся. Убедившись, что находится в помещении для треллов, немного успокоился. Треллы отдыхали там же, где и работали — на кухне рядом с холодильнями. На огне кипел чан с бульоном. Кто-то рядом разделывал мясо. Густой запах крови пропитывал воздух. Вспомнив о приказе, он взял один кусок с разделочной доски. Трелл-мясник, занятый своей работой, молча кивнул. Август прожевал его сырым, не чувствуя ни вкуса, ни отвращения. Что ещё? Привести себя в порядок. Это не заняло много времени. Мыло, ведро воды, губка, бритва. Закончив, он заглянул в маленькое зеркало, чтобы оценить работу — все как она любит. Теперь оставалось лишь ждать. Он сел у окна, внимательно наблюдая за движением лун по небосводу. Когда Мейсер скрылся наполовину, а Секунда лишь коснулась горизонта, пришло время отправиться на поиски хозяйки. Проходя мимо большого зала, Август услышал голоса. Один принадлежал Фьюре, второй мягче и ниже Вингальмо. Они спорили о чем-то, как всегда. У вампиров были тяжелые времена и верхушка клана часто устраивала собрания. Трелл встал у входа, не заходя внутрь. Не затем, чтобы подслушивать. Просто ему всегда хотелось быть ближе к ней. — Их нужно истреблять, — сказала Фьюра резко. — Это бесполезно. Они плодятся быстрее, чем ты их режешь. — ответил Вингальмо, в его голосе звучало усталое снисхождение. — Нужно искать прародителя. Или прародителей. И, честно говоря… — он сделал короткую паузу, — мы уже опоздали. Нам стоило бы подумать о переговорах. — Переговорах? — Фьюра ядовито рассмеялась. — Если бы они хотели договариваться, они бы уже показались. Но нет — прячутся в городах, пока их безумные выродки расползаются по всей провинции. — тон её стал жёстче. — Я не собираюсь делить с ними нашу землю. — У них есть преимущества, согласись. Они могут смешаться со смертными. Ходить среди них. В отличие от нас. — Зато у нас есть треллы. Они, представь себе, тоже могут смешаться со смертными. А ещё им не страшны ни солнце, ни серебро. — Их недостаточно. — Значит, надо сделать больше. — Больше мы не потянем, — вступил Раргал. — Ты знаешь это не хуже меня. — Тогда обратить больше вампиров. — И наплодить такую же безумную стаю? — Хозяин треллов даже не пытался скрыть раздражение. — Мы привлечём слишком много внимания. Империя пошлёт сюда армии охотников. И как ты думаешь, за кем они придут в первую очередь? За сиродильцами, с их человеческими мордашками? Или за теми, у кого на рожах написано — вампир? — Значит, ты предлагаешь ничего не делать? — Я предлагаю не делать глупостей, — отрезал Раргал. — Вопрос не в том, что делать, — тихо сказал Вингальмо. Они замолчали. — А в том, можем ли мы вообще это остановить. Они спорили ещё долго. Остальные вампиры тоже вмешивались, но Август не вникал. Он лишь слушал любимый голос. Фьюра вылетела из зала первая, едва не выбив дверь. Она прошла мимо Августа быстрым, яростным шагом. Он подскочил и потрусил за ней, как собачонка. — Не сейчас! — раздраженно бросила она через плечо, — Я не в настроении. На сегодня ты свободен, выполняй поручения Раргала. Трелл тут же замер. Ни обиды, ни разочарования. Что лучше для Фьюры, лучше и для него. Из зала выходили остальные — хмурые, погружённые в свои мысли. Только Вингальмо сохранял обычную невозмутимость. Заметив Августа, он прищурился и замедлил шаг. — Седьмой? — Шестой. — Ох, — вампир улыбнулся. — Всё ещё… Он подошёл ближе. Так близко, как обычно подходят к скоту. Август затаил дыхание. Не потому, что боялся. Просто так было надо — замереть, не мешать, быть благодарным за то, что выбрали его. Вингальмо хоть и не хозяин, но вампир. А значит был в своем праве. — Вингальмо! — окликнул его Раргал. — Тебе жить надоело? Никогда не трогай этого трелла. Тот закатил глаза. Чуть отстранился и жестом дал знать Раргалу, что услышал. Прежде чем пойти дальше, он вновь опустил насмешливый взгляд на Августа. — Какие же вы все... одинаковые. Он потрепал трелла по только что уложенным волосам и ушёл как ни в чём не бывало. Раргал с тревогой смотрел ему вслед. — Возвращайся к работе, Шестой. Нужно покормить гончих.

***

Фьюра всё же ушла в рейд. Она, её сторонники–вампиры и все их стражи покинули замок на следующий вечер. Август помогал им собираться. Погрузив вещи в лодки, он прошелся по рядам отряда треллов. Проверил паёк. Раздал серебряное оружие. Тот буйный имперец тоже был среди них. Только больше не буянил. Тихое счастье разлилось по его разбитому лицу доброй, невесомой улыбкой. Август понял, что Фьюра заберет его себе сразу, как впервые увидел. Она любила красивых мужчин и одаривала своим благословением только их. Ни тени ревности. Август мог лишь порадоваться за него. Лодки отчалили. Трелл смотрел им вслед, пока золотая коса Фьюры не растаяла в тумане. И ещё — часом дольше. Она снова далеко. Разлука с ней образовала пустоту. И в этой пустоте вспыхнуло: Ты забыл о мальчике. Червяк дернул хвостом. Шестой бросил последний взгляд на плотный туман над заливом и направился к замку. Путь в Северное крыло был свободен. Лишь несколько треллов встретились ему по дороге. Но те не задавались вопросом, что за дела у него в необитаемой части замка. Он взял с собой ведерко мясного бульона с кухни, который давали скоту и остальным живым обитателям. На всякий случай. Хоть и надеялся, что не пригодится. Первое, что бросалось в глаза — мальчик переместился. Сидел в углу, а не лежал там, где его оставили. Но, кажется, спал, привалившись к стене. Август опустился рядом, потрепал его по плечу. Тот не шелохнулся. Тогда он зачерпнул бульона и влил немного в разомкнутые губы. Мальчик кашлянул, приоткрыл глаза. Рассеянный взгляд секунду держался на Августе. — Папа… — выдохнул он и вновь сомкнул веки. Трелл дёрнулся, уронив ложку. Дикий страх сковал его — будто одно это слово могло его убить. Хотелось бежать, забиться в угол, исчезнуть. Но дальше ничего не произошло. Ребенок затих. А трелл не умер. Просто скот. Успокоил его уже знакомый голос. Корми, выхаживай. Это твоя служба. Во благо господ. — Во благо господ, — прошептал трелл. Дрожащей ладонью он нашарил ложку на полу и зачерпнул ещё бульона. Вливал его маленькими порциями. Мальчик послушно глотал, рефлекторно, не приходя в сознание. Когда миска опустела, Шестой спешно поднялся и бросился к выходу. Но у порога вспомнил о чём-то важном. Он заставил себя вернуться. На ходу достал красную нить. — А это… — проговорил трелл, но запнулся. Откусил нужную длину и завязал отрезок на запястье ребёнка. — Это значит, что тебя никто не должен трогать. Таков был порядок.

***

Осталась последняя страница. Не рассчитал. Сперва я собирался уместить всё в эту тетрадку, а в итоге её не хватило даже на половину. Похоже, придётся раздобыть ещё парочку. Потолще. Порой ловлю себя на мысли, что забываю, зачем и для кого пишу. Просто пишу. Я столько лет не обращался к этим воспоминаниям. Думал, стерлись. Но стоило мне открыть дверь — и они хлынули, будто это случилось вчера. Или даже происходит прямо сейчас. Клянусь, я до сих пор ощущаю в своей коленке тупую боль от пинка Раргала. Но твои чувства мне представить сложно. «Он должен был тебя возненавидеть», «Почему позволил остаться в его жизни?», «Как ты стал тем, кто ты есть?» — должно быть, такие мысли сейчас крутятся в твоей голове. В моей тоже. Признаться, я не разобрался в этом до сих пор. Но, может, ты окажешься более проницательным.