АРК | Священник который не молится

Рассвет не должен был проникать в часовню. Окна были заколочены, стены — толстыми. Но свет нашёл щель, прорезал полумрак тонкой нитью, упёрся в ладонь Эвелин. Она проснулась от жара. Не от боли — от жара. Ладони пылали, но кожа была цела, без красноты, без волдырей. Просто... горячая. Как угли под пеплом. Лука сидел напротив, спиной к стене, глаза открыты. Он не спал. Судя по тёмным кругам — не спал давно, возможно, годами. — Ты молился? — спросила Эвелин. — Нет, — он ответил слишком быстро, слишком твёрдо. — Я не молюсь. — Почему? Лука посмотрел на неё. В его взгляде было что-то такое, что заставило Эвелин замолчать — не страх, а узнавание. Как будто она спросила то, что никто не решался спросить. — Я убил человека, — сказал он просто, без интонаций, как сообщает погоду. — До пострига. До воротника. До всего этого. Эвелин ждала. Не осуждала — не потому что была святой, а потому что не помнила, была ли сама. Её прошлое — дыра, выжженная пустота, в которой плавали обрывки: огонь, крик, чья-то рука. Не спасающая. Утаскивающая. — Церковь, — продолжил Лука, и его голос дрогнул впервые за ночь, — это не покаяние. Это тюрьма. С prettier walls. Из тени у алтаря раздался смех. Горький, сухой — но настоящий. Адриан вышел на свет, и его лицо было странным: не злобным, не насмешливым. Усталым. Узнающим. Двести лет, — сказал вампир, глядя на Луку. — Двести лет я слышу исповеди. Видел священников, которые плачут над грешниками, и священников, которые продают индульгенции. Но ты... — он покачал головой, почти с уважением, — ты первый, кто не лицемерит. Ты просто — сломан. И не прячешь это. Лука сжал кулаки. Крест на груди тяжелел, тянул вниз, к земле, к тому, что он заслуживал. — Я не просил твоего одобрения, — сказал он тихо. — Я не давал, — Адриан подошёл к окну, к той щели, откуда лез свет. — Я просто удивлён. После двухсот лет удивление — редкость. Ценю её. Эвелин слушала их, глядя на свои ладони. Пепел и вино. Она не знала, откуда эти слова в её голове. Не знала, чья это память — её или чья-то другая, вложенная в неё до того, как она забыла всё остальное. Но она знала одно: эти двое — вампир и священник-убийца — смотрели на неё не как на добычу. Смотрели как на зеркало. Как на ответ, который боялись услышать. И она не знала, кого из них боялась больше.