Глава 1. Падение

Я помню толчок. Не случайное прикосновение, когда в тесноте задеваешь плечом, и даже не неловкий тычок локтем. Это был резкий, злой, прицельный удар между лопаток — в тот самый миг, когда я перенесла вес на левую ногу, чтобы шагнуть вниз. Меня качнуло вперёд, я вскинула руки, пальцы поймали пустоту, а перед глазами понеслась стена, дверной косяк, лестничный пролёт… и всё это под углом, немыслимым, неестественным. Я даже не успела закричать. Крик — это ведь сложный механизм: нужно вдохнуть, напрячь связки, вытолкнуть воздух. Ничего этого я не сделала. Только коротко, судорожно выдохнула — «а-ах», — и этот выдох получился жалким, сдавленным, почти беззвучным. Его поглотил грохот моего собственного тела, катящегося по ступенькам. А потом меня накрыла темнота. Обычно, когда люди рассказывают про клиническую смерть, они говорят о свете в конце туннеля, о чарующем покое, о голосах умерших родственников, зовущих к себе. У меня было иначе. Никакого света. Никакого покоя. Никаких родственников. Темнота оказалась не мягкой и обволакивающей, какой её описывают в книгах — как бархатное покрывало или тёплые объятия. Нет. Она была густой, плотной, холодной, как вода в лесном озере в ноябре, когда первый лёд уже схватился у берегов. Она обступила меня со всех сторон, сжала, стиснула, проникла в каждую клеточку тела — или того, что от него осталось. Я не могла дышать. Не потому что было нечем — просто дыхание стало ненужным. Как будто моё тело исчезло, и осталось только сознание, подвешенное в этой бесконечной, ледяной черноте. И эта чернота была наполнена обрывками. Они кружились вокруг меня, как мусор в водовороте. Слова из прочитанных книг — я узнавала их: вот цитата из «Грозового перевала», которую я подчёркивала карандашом; вот строчка из «Сумерек», прочитанных в электричке; вот обрывок стихотворения, которое я учила в школе. Уличный шум — гудки машин, обрывок чьего-то смеха, скрип качелей во дворе. Чьи-то полузабытые лица всплывали из мрака и тут же гасли, не успев оформиться. Мама? Нет, не мама. Какая-то женщина в платке. Одноклассница? Незнакомый старик с тростью? Лица сменялись слишком быстро, и каждое было почти знакомым, но не до конца — как будто я смотрела на них сквозь мутное стекло. Всё это кружилось, мельтешило, сталкивалось, рассыпалось и собиралось заново. Две киноленты, запущенные одновременно. Нет — больше. Десятки. Сотни. Как будто кто-то прокручивал передо мной все воспоминания разом, не давая ухватиться ни за одно. Я попыталась зажмуриться, но у меня не было глаз. Попыталась закричать, но у меня не было рта. Только сознание — голое, беззащитное, мечущееся в хаосе чужих и своих, старых и новых, живых и мёртвых картинок. Это было невыносимо. А потом — щелчок. Он прозвучал внутри меня, не снаружи. Как будто радио наконец поймало волну. Статика, шум, треск — всё смолкло разом, и в наступившей тишине я услышала писк. Простой, ритмичный, настырный — с тем самым металлическим отзвуком, который бывает только у медицинских приборов. Бип. Пауза. Я ждала, затаившись. Бип. Снова пауза. Ритм был ровным, успокаивающим, и я вдруг поняла: это моё сердце. Это прибор фиксирует удары моего сердца. Я жива. Бип. Я жива. И сразу вслед за этой мыслью пришёл запах. Так пахнут только в больницах. Не просто спирт — спирт, разбавленный водой, которым протирают полы. Не просто хлорка — хлорка, смешанная с чем-то сладковатым, дешёвым освежителем воздуха. Синтетическое бельё — грубое, накрахмаленное, пахнущее фабрикой. И под всем этим, на самом дне, — что-то тревожное, почти неуловимое. Запах лекарств, разлитых по капельницам. Запах страха — чужого, въевшегося в стены. Запах чужих тел — немощных, больных, лежащих в таких же палатах за такими же дверями. Запах ударил в нос и запустил остальные чувства. Сначала осязание: жёсткая простыня под спиной, холодная казённая ткань, тугая повязка на виске. Затем вкус: горечь во рту, сухость, металлический привкус — то ли от лекарств, то ли от крови. И наконец — зрение. Вернее, попытка открыть глаза. Веки были тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Ресницы слиплись — не от сна, а от того липкого, что скапливается в уголках глаз, когда долго лежишь без движения. Я попыталась разлепить их, но получилось не сразу. Свет — резкий, белый, неживой — пробивался даже сквозь сомкнутые веки, и от него становилось больно. Я заставила себя моргнуть. Раз. Другой. Третий. Мир расплывался. Белый потолок. Лампа — длинная, люминесцентная, — от которой исходил этот самый безжалостный свет. Край капельницы — пластиковый мешок с прозрачной жидкостью, от которой тянулась трубка к моей руке. Я скосила глаза и увидела пластырь на сгибе локтя, под которым пряталась игла. Я попыталась сглотнуть и застонала. Горло саднило так, будто я глотала наждачную бумагу. Будто кричала часами, хотя я знала, что не кричала. Будто в него залили кислоту, а потом высушили феном. Каждый вдох отдавался царапаньем, и этот простой рефлекс — дышать, — который я не замечала всю жизнь, вдруг стал мучительным усилием. Я застонала громче. Звук получился хриплым, нечеловеческим — не голос, а какое-то карканье. И в ответ на этот звук где-то рядом, совсем близко, раздался шорох. Кто-то сидел у моей кровати. Я не видела — пока не видела, — но чувствовала: тепло чужого тела, лёгкое движение воздуха, запах. Не больничный — другой. Знакомый до боли. Запах шампуня с ромашкой, дешёвого дезодоранта и той особенной, ни с чем не сравнимой ноты, которую мозг опознаёт раньше, чем включается память. Родной запах. Сердце — то самое, что отсчитывало ритм на мониторе, — споткнулось и понеслось вскачь. Я знала этот запах. Знала, кто сидит у моей кровати. И от этого знания мне захотелось зажмуриться обратно. Провалиться обратно в темноту. В ледяную, густую, но безопасную темноту, где не было ни больничного света, ни наждачной бумаги в горле, ни этого запаха. Потому что у моей кровати сидела Белла. — Тише, милая. Ты в безопасности, — раздался надо мной женский голос. Медсестра. — Не двигайся, у тебя сотрясение. Я всё же разлепила глаза. Комната поплыла, но я ухватилась за единственное яркое пятно — лампу на потолке. Сфокусировалась на ней, часто моргая, и постепенно мир обрёл очертания. Белые стены. Шторы в цветочек. Капельница у кровати. И лицо. Совсем близко, почти у моего плеча, сидела девушка. Я видела её словно сквозь туман — ресницы ещё слипались, свет резал глаза, и очертания плыли. Но лицо было уже здесь, всего в нескольких дюймах от моего, и с каждым мгновением оно обретало всё больше резкости. Как фотография, проявляющаяся в тёмной комнате. Бледная кожа — такой бледности не бывает у живых людей, разве что у фарфоровых кукол, которых выставляют за стеклом и никогда не берут в руки. У Беллы она была не просто белой, а матовой, чуть сероватой в тенях, словно под ней не бежала горячая кровь, а стыла вода. Острые скулы обтянуты туго, слишком туго для семнадцатилетней девушки, и это придавало её лицу хищное, голодное выражение, которое не могли смягчить ни полумрак палаты, ни опущенные уголки губ. Тёмные волосы — прямые, тяжёлые, влажные у висков — обрамляли лицо неровными прядями. Одна прядь прилипла к щеке, и Белла не убирала её, будто забыла или не замечала. Нос — прямой, тонкий, с лёгкой горбинкой, которую я помнила с детства. Такая же горбинка была и у меня. Губы — узкие, бледно-розовые, чуть потрескавшиеся на нижней — были плотно сжаты, а уголки их опущены в той самой горестной гримасе, которую репетируют перед зеркалом. Но она не репетировала. Она умела это играть без подготовки. И глаза. Большие, карие, в обрамлении густых ресниц, которые сейчас были мокрыми и слипшимися в острые треугольнички. В полумраке палаты они казались почти чёрными, и в их глубине, за поволокой фальшивых слёз, металась тень. Не страх. Не горе. Что-то другое — злое, ждущее, оценивающее. Зрачки были расширены, и Белла чуть щурилась, будто пыталась всмотреться в меня, как в книгу на незнакомом языке. Понять, что я помню. Понять, узнала ли я её. Я знала это лицо лучше собственного. Мы были близнецами — до последней чёрточки, до последней родинки на левой скуле, до того самого изгиба бровей, который у обеих придавал лицу вечно удивлённое выражение. Но сейчас, глядя на неё, я не узнавала себя. В ней было что-то надломленное, что-то тёмное, чего никогда не отражалось в моём зеркале. Тень, которая пряталась под знакомыми чертами, как змея под камнем. Белла моргнула. Медленно, задумчиво. Слезинка — настоящая или вызванная усилием воли — скатилась по её щеке и упала на край моей подушки. И тогда её губы дрогнули. Она улыбнулась — слабо, едва заметно, той самой улыбкой, которую любой другой человек принял бы за облегчение. «Очнулась. Жива. Слава Богу». Но я видела то, что пряталось под этой улыбкой. Разочарование. Холодное, острое, как лезвие скальпеля. Она была разочарована, что я открыла глаза. До меня не сразу дошло. Мозг ещё плавал в тумане, и первая мысль была нелепой: почему у моей одноклассницы такой странный вид? Но уже через секунду где-то в затылке, словно дверь распахнулась, хлынуло знание — чужое, огромное, давящее. Меня накрыло лавиной воспоминаний. Два потока. Один — мой. Александра Войевская. Алекс. Двадцать три года, дождливый город, съёмная квартира, стопка «Сумерек» на тумбочке, прочитанных от скуки когда-то давно, ещё в старшей школе. Скучная работа, поездки в метро, запах осенних листьев по пути домой. Обычная жизнь обычного человека из мира, где нет вампиров, оборотней и прочей магии. Второй поток был острее, больнее, свежее. Алексия Свон. Семнадцать лет. Финикс, Аризона. Сестра-близнец Изабеллы. Солнце, запах крема от загара, постоянное чувство, что ты на втором месте. И под конец — лестница. Толчок в спину. Руки сестры, которые всегда казались такими хрупкими, а оказались способными убить. Я судорожно вздохнула, чувствуя, как сердце заходится в груди. Сознание металось между двумя личностями, силясь понять, кто я теперь. Александра? Алексия? Алекс? Память принадлежала и той, и другой. Я помнила, как заканчивала отчёт на работе в пятницу вечером, и одновременно помнила, как стояла наверху лестницы, обернувшись на оклик сестры. — Алекс, — голос Беллы дрогнул. Я вздрогнула, рефлекторно поворачивая голову. Она смотрела на меня с таким выражением, что у меня внутри всё перевернулось. — Ты слышишь меня? Ты упала. Врачи сказали, сильно ударилась головой… Я так испугалась. Она говорила тихо, вкрадчиво, и в уголках её глаз действительно стояли слёзы. Рука, лежавшая на одеяле рядом с моим локтем, чуть подрагивала. Любой другой человек купился бы на эту картину безоговорочно. Маленькая трагедия, сестринская любовь, в горе и в радости. Но я знала. Я вспомнила, как мы стояли наверху. Был тихий вечер, родители уехали на какую-то встречу, в доме пахло чили, который мама оставила на плите. Белла была взвинчена с самого утра — что-то её грызло, и я, как обычно, пыталась сгладить углы, не понимая, что делаю только хуже. Мы говорили о переезде. Кажется, я сказала, что не хочу бросать Финикс, не хочу уезжать к папе в эту мокрую холодную дыру. Я сказала что-то вроде: «Может, останемся с мамой, а ты поезжай?» И тогда лицо Беллы изменилось. Потемнело, словно небо перед грозой. Не просто раздражение — настоящая, лютая, долго копившаяся ярость. «Ты всегда всё портишь, — прошептала она. — Всегда тень, всегда рядом, всегда дышишь в затылок». Я не успела ответить. Даже не успела удивиться. Толчок был точным, сильным, хладнокровным. Я кубарем полетела вниз, и последнее, что мелькнуло перед глазами — её силуэт наверху лестницы. Застывший. Ждущий. Слёзы на её щеках сейчас были настоящими. Только не от горя. От страха, что я могу выжить и рассказать. — Ты упала, — повторила Белла, сжимая мою ладонь. Пальцы у неё были холодные. — Я видела, как ты оступилась. Я звала тебя, но ты не слышала. Мне хотелось отдёрнуть руку. Ударить её. Закричать: я всё помню, ты толкнула меня, ты убила меня! Но вместо этого я медленно моргнула и заставила губы растянуться в слабой, неуверенной улыбке. Во рту пересохло. — Я… ничего не помню, — прошелестела я, ненавидя себя за притворство, но понимая, что это единственный способ выжить. — Лестница… и темнота. Как я здесь? Плечи Беллы заметно расслабились. Она опустила ресницы, пряча облегчение, и всхлипнула — очень натурально, почти по-актёрски. — Ты ударилась головой, — сказала она, промокая глаза салфеткой, которую откуда-то достала. — Доктор сказал, возможна амнезия. Я чуть с ума не сошла, пока ты лежала без сознания. — Прости, — пробормотала я, примеряя на себя роль растерянной жертвы. Это оказалось проще, чем я думала. Тело помнило, как быть младшей сестрой Беллы: кивать, соглашаться, уступать. Даже после того, что случилось. Она посидела ещё немного, гладила меня по руке, говорила, что папа уже вылетел из Форкса и будет здесь через несколько часов. Чарли. Я мысленно перебрала воспоминания о нём — и мои, и Алексии. Удивительно, но образ отца в обеих версиях почти совпадал: неловкий, молчаливый, любящий по-своему, но бесконечно далёкий. В книге он был второстепенным персонажем. Теперь он станет моим отцом. От этой мысли стало одновременно тепло и горько. Когда Белла наконец вышла, чтобы поговорить с врачом, я осталась одна. Тишина навалилась на меня, и в этой тишине случилось самое страшное. Я поняла, где нахожусь. Не просто в больнице. Не просто в другом теле. Я — персонаж. Книжный персонаж. В мире, который я знала от корки до корки, от первой страницы «Сумерек» до последнего слова «Рассвета». Я помнила всё: как пахнет в столовой школы Форкса, как скрипят половицы в доме Свонов, как блестят глаза вампиров на солнце. Я знала, что через месяц, или два, или сколько там до начала учебного года, к нам в класс войдут пятеро существ, которые выглядят как люди, но не являются людьми. Знала, чем кончится каждый опасный момент, кто выживет, кто предаст, кто влюбится. И знала самое главное: Белла — не просто угрюмая сестра. Белла — убийца. В книге она совершит много ошибок и принесёт много боли, но до физического убийства там не доходило. А здесь — здесь она уже переступила черту. Моё сердце тяжело бухнуло. Я положила ладонь на грудь, пытаясь унять дрожь, и вдруг заметила странную вещь. Эмоции, которые я испытывала — паника, ужас, гнев, — они словно проходили через фильтр. Были где-то внутри, но не захлёстывали. Как будто между мной и моими чувствами пролегла ватная прослойка. Я помнила, что такое бояться до мокрых ладоней, но сейчас страх был приглушённым, дистиллированным, чужим. Я чувствовала его, но могла смотреть на него со стороны. Просто ощутила, что внутри меня поселилась какая-то странная тишина, какой никогда не было ни в Александре, ни в Алексии. Я села в кровати, игнорируя головокружение. Палата была одноместной — должно быть, Чарли разорился на страховку. Рядом лежала моя сумка, та самая, которую я собирала утром перед… происшествием. Я дотянулась до неё, вытащила маленькое зеркальце и посмотрела на себя. Из зеркала глянуло лицо девушки, которая выглядела в точности как Белла Свон — те же карие глаза с поволокой, те же бледные губы, те же прямые каштановые волосы. Неудивительно, ведь мы близнецы. Но если для Беллы это лицо было родным и единственным, то для меня сейчас оно казалось заимствованным, взятым напрокат. «Я не хочу быть ею, — подумала я жёстко, разглядывая тусклые пряди. — Я не хочу быть тенью. Хватит». В этот момент дверь приоткрылась, и вошла медсестра — та самая, что встречала меня при пробуждении. Невысокая, полная, с усталым добрым лицом. Я подняла на неё глаза, и она на миг замерла в дверях, словно наткнулась на что-то невидимое. Потом тряхнула головой и улыбнулась. — Ну, как мы себя чувствуем? — спросила она, подходя проверить капельницу. — Голова болит? — Немного, — ответила я честно. — Кружится. — Это нормально. Вы, милая, легко отделались: ни трещин, ни внутренних кровотечений. Сотрясение и ушибы. Через пару дней выпишем. Я поблагодарила её. Она ещё посмотрела на меня, чуть прищурившись, будто силясь что-то уловить, но так и не поняла, что именно её смущает. Я сама не знала. Но позже, много позже, Джаспер расскажет, что в тот момент медсестра инстинктивно ощутила то же, что и он при первой встрече: пустоту, которую невозможно интерпретировать. Белый шум вместо эмоций. Когда сестра ушла, я снова посмотрела в зеркало. Каштановые волосы. Бледная кожа. Точь-в-точь Белла. Теперь я знала, что делать. И начну с самого простого. Я провела рукой по волосам. Отражение смотрело на меня серьёзно, без тени улыбки. Я не та Алексия, что спускалась по лестнице. И уж точно не та Александра, что читала «Сумерки» в электричке по пути на работу. Я что-то новое. Сплав. Ошибка в системе. Я не знала пока, к добру это или к худу, но точно знала: никакая Белла Свон больше никогда не встанет у меня на пути. — Рыжий, — прошептала я своему отражению, впервые за долгие часы чувствуя не страх, а что-то похожее на азарт. — Ты станешь рыжей. Зеркало, конечно, молчало. Но мне показалось, что в глубине зрачков на секунду вспыхнул огонёк. Тот самый, что позже заставит вампира, прошедшего войны и смерти, замереть в школьной столовой с подносом в руках и впервые за сотню лет ощутить не жажду, не добычу, а нечто совершенно иное. Живое. Необъяснимое. Но до этого ещё предстояло дожить. А пока я откинулась на подушки и стала ждать Чарли, мысленно перебирая в памяти имена, даты, сцены. Книга началась заново. Только автор теперь — я.