Глава 2. Рыжий манифест

Больница отпускала неохотно. Ещё два дня после пробуждения меня держали под наблюдением — проверяли зрачки фонариком, заставляли считать пальцы, спрашивали, какой сейчас год и как зовут президента. Президента я помнила с трудом, но это списали на сотрясение. Никто не догадывался, что путаница в моей голове была куда глубже, чем последствия падения. В эти дни я училась жить заново. Дышать, двигаться, поворачивать голову так, чтобы мир не расплывался радужными пятнами. Тело Алексии слушалось через раз — оно было легче моего прежнего, моложе, иначе сбалансировано, и каждый жест требовал концентрации. Я подолгу лежала, разглядывая собственные руки: те же пять пальцев, те же ногти, та же родинка на запястье, но что-то неуловимо чужое. Как будто взяла поносить платье с чужого плеча — красивое, хорошо сидит, а всё равно чувствуешь себя самозванкой. Сны приходили мутные, тягучие. Во сне я падала. Снова и снова — лестница, толчок, крик, застрявший в горле. Иногда я была Алексией. Иногда Александрой. Но просыпалась всегда в одном и том же теле, на больничной койке, под монотонный писк приборов и шум кондиционера. Белла приходила трижды в день. Приносила сок, сидела у кровати, держала за руку и говорила правильные, складные, почти заученные вещи. Она спрашивала, как я себя чувствую, не болит ли голова, не хочу ли я чего-нибудь. Медсёстры умилялись: «Какая заботливая сестра, просто ангел». Я молчала и улыбалась. Улыбка давалась легче, чем я ожидала: губы сами растягивались в нужную сторону, словно лицевые мышцы помнили, как подыгрывать Белле с самого детства. На третий день сняли повязку с рассечённого виска. Врач — пожилой мужчина с усталыми голубыми глазами и фамилией Харрис, которую я тут же забыла, — осторожно ощупал шов, кивнул и сказал: «Заживает хорошо, останется маленький шрам, но волосы прикроют». Я поблагодарила. Шрам меня не беспокоил. Меня беспокоило другое. Чем ближе была выписка, тем острее я чувствовала необходимость что-то изменить. Не внутри — снаружи. Сделать так, чтобы каждый, кто на меня посмотрит, сразу видел: я не Белла. Я не её тень. Я не «близнец Свон». Я — Алексия, и я существую отдельно. Вечером, перед самым отъездом, в палату без стука вошёл Чарли. Я услышала его шаги ещё в коридоре — тяжёлые, мужские, с той особенной неуверенной расстановкой, когда человек хочет казаться спокойным, но не знает, куда девать руки. Дверь отворилась, и на пороге возник мой отец. В книге он описывался скупо: «усы, полицейская форма, немногословный». В жизни оказалось сложнее. Чарли Свон был высоким, широкоплечим, но как-то весь собранным вовнутрь, словно он привык занимать меньше пространства, чем требует его фигура. Светлые с проседью волосы, глубокие складки у рта, под глазами — тени от постоянного недосыпа. Он пах табаком и сыростью, и от этого запаха внутри что-то болезненно сжалось: память Алексии узнала его раньше, чем включилось сознание. Папа. — Привет, Алекс, — сказал он глухо, и голос у него дрогнул на моём имени. — Как ты? Он подошёл к кровати, наклонился и неуклюже обнял меня. От него пахло дождём, старым кофе и самолётным салоном. Колючие усы царапнули щёку. Я вцепилась в его плечи, зажмурилась и вдруг поймала себя на том, что по-настоящему, взаправду плачу. Не истерика, не спектакль — просто слёзы, горячие, частые, катившиеся куда-то в воротник его рубашки. Я не ожидала их. Ни Алексия, ни Александра не были плаксами. Но тело помнило этого человека лучше меня самой. — Ну, тихо, тихо, — бормотал Чарли, хлопая меня по спине. — Всё позади. Я здесь. Я тебя заберу домой. Домой. Слово звенело внутри. Финикс, где я прожила семнадцать лет, больше не был домом. Форкс, который существовал для меня только на страницах книги, — ещё не стал. Где он, мой дом? В теле, которое я украла у мёртвой девушки? В мире, который не должен существовать? Мы сидели так довольно долго. Чарли молчал, я дышала ему в плечо и думала, что этот человек — первая причина, по которой стоит притворяться и выживать. Не сюжет, не знание будущего, не страх перед Беллой. Просто усатый, усталый, любящий мужчина, который потерял бы обеих дочерей, если бы правда выплыла наружу. На следующий день меня выписали. Мир за порогом больницы оказался оглушительно громким. Финикс встретил нас ослепительным солнцем, раскалённым асфальтом, рёвом автомобилей и сухим ветром, который швырял в лицо песок. Я стояла у входа, жмурясь, и чувствовала, как кожа впитывает тепло, совершенно иначе реагируя на жару, чем я помнила. В прошлой жизни я мёрзла постоянно — питерская сырость, вечная морось, зябкие пальцы. Здесь тело знало, что делать с сорокаградусной жарой, и расслаблялось, подставляя солнцу плечи. Белла уже ждала в машине — невзрачном седане бежевого цвета с салоном, пропахшим нагретым пластиком. Она сидела на заднем сиденье и смотрела в окно, делая вид, что разглядывает пролетающие пальмы. Чарли складывал мои немногочисленные вещи в багажник. Я задержалась на крыльце. — Я хочу заехать в одно место, — сказала я Чарли, когда он захлопнул багажник. Он обернулся, озадаченно сдвинув брови. — Куда? Врач сказал — сразу домой, отдыхать. — Это рядом, пап. По дороге. Пожалуйста. Я сказала это твёрже, чем планировала. Чарли моргнул, посмотрел на меня с каким-то новым, изучающим выражением — словно впервые увидел. В его глазах промелькнуло удивление: Алексия обычно не настаивала. Алексия обычно уступала. — Ладно, — сказал он медленно. — Говори адрес. Белла в машине поджала губы, но ничего не сказала. Место, которое я нашла по памяти Александры (точнее, по гугл-картам, которые я помнила из прошлой жизни, но не могла объяснить), оказалось небольшим салоном на углу Центральной и Пятой. Финикс, при всей своей огромности, был городом торговых центров и бесконечных стрип-моллов, и салон «Санрайз» — ярко-жёлтая вывеска, пальма в горшке у входа, окно, залепленное постерами моделей с причёсками десятилетней давности — идеально вписывался в этот ландшафт. — Я на парочку часов, — сказала я, выбираясь из машины прежде, чем кто-то успел возразить. Белла наклонилась вперёд, что-то спросила у Чарли — я не расслышала, да и не хотела. Внутри пахло аммиаком, сладкими шампунями и горячим воздухом из фена. Играла попсовая радиостанция, по полу тянулись провода, стены были увешаны зеркалами, отчего пространство казалось больше, чем на самом деле. У стойки ресепшена скучала девушка с розовыми кончиками волос и серёжкой в носу. — Я хочу покраситься, — сказала я, подходя. — В рыжий. Яркий. Медный. Чтобы издалека было видно. Девушка подняла глаза от телефона и оглядела меня с профессиональным интересом. Задержала взгляд на бледном лице, на каштановых волосах, собранных в небрежный пучок, на больничном браслете, который я ещё не успела снять. — Серьёзно? — спросила она с ленцой. — У вас натуральный такой хороший оттенок… — Серьёзно, — отрезала я. — У вас есть время сейчас? Время нашлось. Меня усадили в кресло, укутали в чёрный пеньюар, от которого пахло стиральным порошком. Мастер — женщина лет тридцати пяти, коротко стриженная, с уставшим, но добрым лицом и именем Кармен на бейджике — долго перебирала мои пряди, щурилась, хмурилась. — У тебя волосы здоровые, — сказала она с лёгким удивлением. — Краска ляжет хорошо. Но с такого тёмного на яркий медный — это осветление. Понимаешь? Мы снимем несколько тонов, потом затонируем. Это долго. — Я никуда не спешу. И я действительно не спешила. Пока Кармен смешивала составы, наносила кисточкой холодную, пахнущую химией смесь, заворачивала пряди в фольгу, я сидела и смотрела на себя в зеркало. Большое, в полстены, с лампочками по периметру, как в гримёрке. Из зеркала глядела девушка, которая была мной и не мной одновременно. Бледная кожа, карие глаза, припухшие веки после слёз. Лицо Беллы, но без её вечной тени раздражения между бровей. Уголки губ сами собой опускались, придавая выражению какую-то упрямую грусть. «Кто ты? — спросила я мысленно у отражения. — Ты Алексия Свон, которую столкнули с лестницы? Или ты Александра Войевская, которая читала „Сумерки“ под одеялом с фонариком? Или ты вообще кто-то третий, кого собрали из обломков двух жизней, как мозаику из битого стекла?» Отражение молчало. Кармен включила сушуар. Час спустя голова горела, пахло осветлителем, и я чувствовала, как кожа на висках начинает неприятно зудеть. Но когда Кармен сняла фольгу и смыла состав, я едва не ахнула. Волосы стали светло-жёлтыми, почти лимонными — промежуточный этап, — но даже в этом сыром, недоделанном виде они кричали: «Я не прежняя». Потом был тонер. Медный, глубокий, с красноватым отливом. Кармен колдовала над ним так долго и тщательно, что я начала дремать в кресле. Меня разбудил запах кондиционера для волос и её голос: — Всё. Смотри. Я открыла глаза и не узнала себя. Из зеркала смотрела незнакомка. Бледная, да. Те же карие глаза, тот же шрам на виске. Но волосы — Боже, эти волосы. Они горели. В прямом смысле: под лампами салона они переливались медью, пламенем, осенними листьями, всеми оттенками, какие только могут быть у огня. Пряди падали на плечи, обрамляли лицо, и это лицо больше не было лицом Беллы Свон. Я улыбнулась. Впервые за много дней — по-настоящему, открыто, без притворства. — Спасибо, — сказала я Кармен. Голос дрогнул. — Вы не представляете, что вы для меня сделали. — Обычная покраска, — отмахнулась она, но видно было, что довольна. — Тебе идёт. С огоньком теперь, а то бледная слишком была. Я заплатила деньги, которые нашлись в сумке Алексии — та всегда носила с собой наличные на случай «чего-нибудь важного», и никогда в жизни не покупала ничего важнее. Когда я вышла из салона, солнце Финикса ударило в глаза, и мои волосы вспыхнули так ярко, что женщина у входа заслонилась ладонью и невольно улыбнулась. Через пару минут машина подъехала. Чарли, увидев меня, крякнул и чуть не выронил телефон. Белла замерла на заднем сиденье. Я открыла дверь и села вперёд. В салоне повисла пауза. Тишина была такой плотной, что, казалось, её можно потрогать. — Ну, — сказала я, пристёгивая ремень. — Как вам? Чарли кашлянул в кулак. Медленно, покачал головой. Потом вдруг улыбнулся — своей кривоватой, скупой улыбкой, которая делала его лицо моложе на десять лет. — Ярко, — сказал он. — Очень… ярко. Тебе идёт. Правда. Я повернулась к Белле. Она сидела, вцепившись побелевшими пальцами в край сиденья, и на её лице сменялись выражения, как облака в ускоренной съёмке. Шок. Ярость. Растерянность. Снова ярость — подавленная, провалившаяся куда-то под маску вежливости. Она открыла рот. Закрыла. Сглотнула. — Тебе идёт, — повторила она за папой, и голос её был почти ровным, только в конце дал трещинку, маленькую, почти незаметную. Я услышала. Всю оставшуюся дорогу до дома Свонов она молчала. Финикс проносился за окном — пальмы, билборды, выцветшие крыши. Я смотрела, как солнце запутывается в моих новых волосах, и думала о том, что вот он, мой первый шаг. Маленький, глупый, тщеславный — да. Но я заявила право на своё тело, на своё лицо, на своё имя. Я не тень. Не копия. Не «вторая сестра». Я — Алексия. И впервые за обе свои жизни я с нетерпением ждала, что будет дальше.