Пролог

Долг — это самопожертвование. Он затмевает всё, даже кровь.

***

Сквозь прорези резных ставен сочится дневной свет. Луч добирается до лица королевы, ложится на бледную щёку, выхватывая из тени запавшие глаза и плотно сжатые губы. Рейнира сидит в высоком кресле, уронив голову; веки её опущены, дыхание едва заметно. В покоях стоит та особенная тишина, какая бывает только в комнатах, где поселилось горе. Война едва началась, а они уже потеряли слишком много. Сначала король, потом крошечная Висенья, так и не увидевшая света. А теперь Люцерис — мальчик с открытой улыбкой и смелым сердцем, улетевший в грозу и не вернувшийся. Три смерти следуют одна за другой, словно кто-то злорадно вычёркивает их имена, не давая ни дня передышки, ни часа, чтобы оплакать потерю прежде, чем нагрянет новая. Никто не говорил ей, что Железный трон потребует такой платы. Что право править означает — отдавать тех, кого любишь, одного за другим, пока не останешься одна. Эймма думает об этом без гнева, и перед внутренним взором проплывает иная жизнь: не каменные своды Драконьего Камня, а небольшая хижина где‑нибудь в Речных землях; не шёлк и бархат, а грубая шерсть на плечах; не бремя короны, а простая работа от зари до зари. Если бы править означало выжигать своё сердце дотла, она предпочла бы родиться незнакомкой без имени и никогда не слышать ни о войне, ни о драконах, ни о том, как пахнет погибель. Но смерть находит всех. Она не глядит на гербы и титулы, не считает золото в сундуках. Она пробирается в покои лорда и в лачугу свинопаса с одинаковым бесстрастием, и перед её лицом равны король и нищий, рыцарь и ребёнок. Эймма помнит каждую смерть в подробностях, которые не стираются ни временем, ни молитвами. Помнит запах гниющей плоти, что сочился из‑под повязок деда‑короля, и его губы, силившиеся прошептать её имя. Помнит, как пылал погребальный костёр новорождённой сестры. Помнит последнюю улыбку Люцериса — мимолётную и растерянную, будто он уже тогда знал, что не вернётся. И ещё она помнит, как в тот миг мать вдруг постарела. Будто кто‑то стянул кожу на её лице туже, прорезал новые морщины у глаз, сгорбил плечи, придавил к земле. Рейнира сделалась меньше ростом, словно какая‑то часть её существа ушла вслед за вестью о сыне и уже никогда не вернётся. Ничего уже не вернётся. В дверном проёме Эймма задерживается лишь на мгновение — ровно на один вдох, чтобы придать плечам твёрдость, расправить их под тяжестью чёрного платья, расшитого красной нитью по вороту. Рейнира поднимает голову. Слёзы ещё не высохли на её щёках, глаза красны, а губы припухли. — Время пришло, матушка. Я буду сражаться на Утренней Заре. Слова падают в тишину покоев. Рейнира медленно поднимается с кресла, и на её лице проступает такой ужас, какого Эймма не видела даже в тот день, когда пришла весть из Штормового Предела. Кажется, ещё мгновение — и королева схватится за грудь, пошатнётся и рухнет замертво прямо здесь. Рейнира бросается вперёд так стремительно, что подол чёрного платья взметает пыль с каменных плит. — Нет. Нет-нет-нет. Руки матери смыкаются на плечах Эйммы с силой, которой трудно ожидать от женщины, измученной бессонными ночами. — Я запрещаю тебе, слышишь? Как твоя мать, я запрещаю тебе. Как твоя мать и твоя королева. — Мама… — Эймма пробует высвободиться, повести плечом, но мать держит накрепко, будто боится, что дочь исчезнет в ту же секунду, стоит её отпустить. Становится почти больно, но Эймма терпит. Рейнира вдруг отстраняется — лишь на вершок, не больше — и принимается шарить глазами по комнате, словно ищет невидимого врага, спрятавшегося в тенях. — Это всё Деймон, ведь так? Это он вбил тебе в голову эту дурь? Где он? Позовите его сюда! Это он… Эймма понимает этот страх, но принять не может. Чем она заслужила эту опеку, от которой мать мечется вокруг неё, словно наседка над единственной драконьей кладкой? Разве другие не берут в руки меч? Возможно, Деймон и раздул в ней это пламя. Возможно, его слова, брошенные вполголоса, запали в душу и проросли. Но решение она приняла сама. Не из послушания отцу, не из желания угодить ему — а потому что в груди поднялось горячее, почти незнакомое чувство собственной воли. Ей необходимо сделать этот шаг, хоть раз в жизни вскочить в седло Утренней Зари не для прогулки над Драконьим Камнем, а по велению собственного сердца. И сейчас, глядя в заплаканные глаза матери, она уже знает, что последует дальше. Та начнёт старую песню — ту самую, что звучит с её детства. Заговорит о том, что она ещё дитя, что её тонкие белые руки не созданы для меча, что они не смогут нанести удар и отнять жизнь. Что её разум, робкий и нежный, не вынесет вида распоротой плоти, криков умирающих и смрада горелых тел. Потом, притянув её ближе и судорожно гладя по волосам, Рейнира обязательно вспомнит её рождение: как мейстер держал на ладони крошечное тельце, умещавшееся целиком в его широкой длани; как три дня и три ночи в септе возносили молитвы Семерым, потому что девочка почти не дышала, и лишь на четвёртый день Боги услышали. Эймма знает эти слова наизусть. Она слышала их так часто, что может произнести вместе с матерью, не сбившись ни на одном слоге. Та всегда умела любить до удушья, превращая каждую царапину в трагедию, каждую опасность — в неминуемую гибель. И теперь, когда дочь стоит перед ней, готовая лететь, Рейнира вновь плетёт из своей любви прочную сеть, не замечая, что та становится цепями. — Это мой долг, muña. Влажные ладони вдруг обхватывают её лицо. — Твой долг — остаться со мной, Эймма. Со своей матерью. Я не переживу. Слышишь? Skoros syt vestrā daor. Tȳne daor. Эймма чувствует, как разговор вновь подкатывает к тому самому месту, где он всегда и заканчивается: к глухой стене, к тупику, в который они упираются из раза в раз. Сейчас мать выдохнется, отпустит её лицо, уронит руки, и можно будет, не говоря больше ни слова, повернуться и уйти прочь — в свои покои, к своему одиночеству. Как всегда. И тогда снова потянутся бесконечные дни в замке, похожие один на другой: библиотека, вышивание, молитвы. Ей кажется, что она никогда не выйдет замуж, не ступит на палубу корабля, не увидит ничего за пределами этого замка, потому что мать вдруг вообразила, что дочь принадлежит только ей одной. Эймма уже почти смиряется. Она делает вдох, чтобы сказать что‑то примирительное, что‑то, что позволит ей уйти без новой ссоры. И тут замечает в полумраке у дверного проёма движение — или, вернее, отсутствие движения, противоестественную, каменную неподвижность фигуры, что стоит там, прислонившись плечом к резному косяку. Деймон. Отец не шевелится. Он стоит неестественно выпрямившись, скрестив руки на груди, и на лице его застыло то самое выражение скуки, какое умеет носить только он один. Каменное лицо, ничего не выдающее. Но глаза — тёмно‑лиловые, в точности как у самой Эйммы, — неотрывно следят за женой. В них нет ни скуки, ни усталости. В них горит холодный, пристальный, оценивающий огонь, и Эймме вдруг делается ясно: он ждёт, чем закончится эта сцена. И по тому, как едва заметно подрагивает его правая рука, опущенная на рукоять Тёмной Сестры, она понимает: он ждёт давно, и терпение его подходит к концу. Королева улавливает взгляд дочери и резко оборачивается. Деймон ловит злой, обжигающий взгляд жены и тотчас примирительно поднимает раскрытые ладони. По лицу его скользит лёгкая улыбка. Не торопясь, он отходит к столу у окна, берёт графин и наполняет кубок красным вином. Из всех обитателей Драконьего Камня он один, кажется, по‑настоящему не обеспокоен войной. Напротив — несмотря на потерю сына, несмотря на крошечную Висенью, Деймон хранит удивительное спокойствие. — Как ты мог? Рейнира срывается с места и за несколько стремительных шагов преодолевает разделявшее их расстояние. Голос её звенит, пальцы судорожно сжимаются у бёдер. — Что я мог, дорогая? — Деймон отрывает кубок от губ. Руки королевы взлетают в бешенстве и рассекают воздух. — Она твоя дочь, Деймон! Правая рука её собирается в кулак и прижимается к груди, туда, где под чёрным шёлком бьётся сердце. — Твоя плоть и кровь. Как ты смеешь вбивать ей в голову эту дурь? Ей не место на поле боя, ей не место на войне. Она не для этого рождена! Деймон делает тяжёлый, усталый выдох. Он опускает кубок на стол. — Ей шестнадцать, Рейнира. Она в состоянии принять решение сама. Без тебя. Без меня. — Она твоя дочь… Твоя дочь… Голос королевы вдруг ломается, оседает в горле. Эймма вздрагивает. Мать начинает плакать, плечи её вздрагивают, лицо кривится. Деймон шагает к ней и пытается коснуться плеча. — Я знаю, Рейнира. Знаю, что она моя дочь. С того самого мгновения, как впервые её увидел, — голос его смягчается на этих словах. — Но сколько? Сколько ей ещё прятаться за твоей юбкой? Королева резко отшатывается от его протянутой руки, будто та обожгла её. Эймма отворачивается. Она больше не в силах выносить эти голоса. Шаг, другой — и она уже у распахнутого окна. Каменный подоконник холодит ладони, в лицо дышит ветер, пропахший солью, и тяжёлые шторы за спиной колышутся, точно живые. Она поднимает глаза к небу — серому, сплошь затянутому тучами, за которыми не угадывается ни единого проблеска солнца. Позади спор продолжается. Слова то стихают до едва различимого шипения, то взмывают вновь, и кажется, что спустя даже час аргументы их не иссякнут. Эймма стоит у окна, ждёт, сама не зная чего, и чувствует, как медленно, неумолимо уходит свет, уступая место сумеркам, что крадутся из углов, подбираясь к её ногам.

***

Ей снится, как горит старая Валирия. Пламя вырывается из недр земли и течёт по склонам расплавленной рекой, заглатывая улицы и дворцы. Люди бегут, раздирая рты в беззвучном крике, и падают, настигнутые смертью. Потом — грозовое небо над Штормовым Пределом, рваные тучи, вспышки молний, и из завесы облаков выплывает Вхагар. Огромная, древняя, чешуя её отливает бронзой в свете грозы, и пасть раскрывается, заслоняя горизонт. Арракс мечется, но поздно — челюсти смыкаются на маленьком теле, и Эймма видит, как брат исчезает в утробе дракона, словно его и не было вовсе. Чувствовал ли он боль? Или Боги проявили милосердие и даровали ему быструю смерть? Эймма открывает веки. Свечи догорели все до единой, и в покоях царит кромешная тьма. И тишина — та особенная тишина, среди которой вдруг всплывают самые неутешительные думы, те, от которых кровь стынет в жилах и пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Босые ноги касаются каменного пола. Холод обжигает ступни и бежит вверх — к щиколоткам, к голеням, прогоняя остатки сна. Эймма сидит на краю постели, невидяще вглядываясь во мрак. Бродить по ночному замку ей не впервой. Волнение перетряхивает душу, как ветер перетряхивает корабли, и напрочь смывает всякое желание закрыть глаза и погрузиться в сладостный сон. Она зажигает одну‑единственную свечу. Её робкого огонька хватает ровно на то, чтобы выхватить из мрака ближайшие предметы. Эймма одевается впопыхах — платье из красного шёлка скользит по телу, пояс она затягивает не глядя. Серебряные волосы, спутанные после сна, она собирает пальцами в тугую косу, и несколько прядей выбиваются, падают на лоб. Эймма убирает их за ухо нетерпеливым движением и покидает покои. Дождь шёл до полуночи, и теперь чёрный камень замка ещё хранит его влажное дыхание. Со стен на неё смотрят тысячи горгулий, а драконы вообще встречаются повсюду, куда ни глянь: вырезанные из того же чёрного камня, они обвивают колонны, и в трепетном свете одинокой свечи их большие глаза, кажется, следят за нею с невозмутимым любопытством. Поворот, ещё один, и вот она останавливается перед массивной дверью, за которой прячется широкая ветвистая лестница. Она ведёт в туннели, в природные пещеры рядом с вулканом, чьё дыхание согревает замок и до сих пор. Мать говорила ей в детстве, что именно это тепло, поднимающееся из сердца Драконьей горы, создаёт для драконов надёжное убежище, колыбель и гнездо. Она думает об Утренней Заре. Её драконица была небольшим золотистым яйцом из кладки Сиракс, положенным в колыбель девочки по старому обычаю. Эймма не помнит тех дней, но благодаря бесчисленным рассказам матери она будто бы пережила всё собственными глазами: как через несколько дней после её рождения скорлупа треснула, и на свет выбралось крошечное золотисто‑красное существо с ярко‑оранжевым пламенем во рту. С тех пор минуло много лет, и Утренняя Заря выросла. Она больше не маленький зверёк, что помещается на ладони, а сильное, взрослое создание, способное поднять в небо человека. Её ладонь ложится на тёплую чешую. Золотистая кожа драконицы шершава на ощупь, и под ней угадывается медленное биение жизни. Эймма прикрывает глаза и на миг застывает, растворившись в ощущении этой связи. Длинный подол платья мешает взобраться в седло, путается в ногах, цепляется за ремни, но ей всё равно. Она забирается на спину драконицы, высоко подобрав юбки, и устраивается в седле, чувствуя, как нетерпеливо подрагивают под нею мышцы. А потом Утренняя Заря делает первый рывок, и подол взметается, скользит по бёдрам, обнажая кожу до колен, и это ощущение пьянит сильнее вина. Царит беззвёздная ночь. Свистящий ветер поёт в ушах, разматывает серебряную косу. Утренняя Заря издаёт гортанный рык, рассекая золотыми крыльями ночную мглу. Мир переворачивается, сердце ухает вниз, а потом возвращается на место. Она подаётся вперёд, почти ложится на тёплую шею драконицы. — Dracarys. Драконица распахивает пасть, и из глотки её вырывается оранжевое пламя. Оно ревёт и клокочет, рассекает ночной воздух, на миг озаряя всё вокруг. Вдали, среди прибрежных скал, угадываются тёмные силуэты диких пещер. Там, в мгле и сырости, обитают драконы, не знавшие седла, не слышавшие человеческого голоса, не приручённые никем из ныне живущих. Эймма всматривается в их убежища, и тени, что шевелятся у входа в одну из пещер, кажутся ей живыми. Оттуда доносится низкий утробный гул — не то рык, не то ворчание спящего зверя, и Утренняя Заря вздрагивает под нею, отвечая коротким, напряжённым клёкотом. — Sōvēs jēdar. Драконица подчиняется, не задумываясь ни на миг. Золотые крылья с силой рассекают воздух, и они уходят вверх, прочь от скал. Тучи над головой сгущаются, наливаются чернотой, становясь всё плотнее. Где‑то в их толще уже ворочается гроза. Первый раскат грома прокатывается по небу глухо, за ним — второй, и на этот раз всё видимое пространство вдруг окрашивается в ослепительный синий свет. Эймма сильнее цепляется за поводья, по телу пробегает дрожь, мокрый шёлк платья липнет к бёдрам, волосы хлещут по лицу. Она чувствует, как Утренняя Заря напрягается под нею всем своим существом. Новая вспышка молнии пронзает небо от горизонта до зенита, и в её синем сиянии из мрака проступают очертания исполинского зверя. Тьма смыкается обратно, но в ней уже загораются два огромных изумрудных глаза. Откуда‑то из мрака доносится навязчивое, леденящее кровь цоканье, а потом ночь разрывает ужасающий вопль. Чёрные, словно уголь, крылья простираются над ними. Будь сейчас не глубокая ночь, Эймме показалось бы, что зверь заслонил собою весь белый свет. Даже гроза отступает перед его мощью. Он делает круг, неторопливый, хозяйский, и Эймма чувствует, как волна горячего, неприятного воздуха от его крыльев ударяет ей в лицо. Так пахнет смерть. — Пекло, пекло, пекло… — шёпот срывается с губ сам собой. Каннибал соткан из той самой тьмы, что поглощает всё на своём пути. Он вбирает в себя и свет, и шум, и саму надежду, оставляя лишь ужас, принявший форму дракона. Эймма не ждёт. Она тянет поводья влево, вкладывая в рывок всю тяжесть тела, и Утренняя Заря откликается прежде, чем страх успевает сковать её разум. Их сбрасывает в сторону с чудовищной силой. Встречный поток бьёт, вышибая воздух из лёгких. Эймма чувствует, как слёзы мгновенно брызгают из глаз. — Daor! — выкрикивает она. — Вниз, Заря, летим вниз! Море под ними вскипает. Тяжёлые, исполинские лапы Каннибала погружаются в воду. Чем они, во имя всех Семерых, могли потревожить такого зверя? Эймма перебирает в уме все возможные ответы и не находит ни одного. Немыслимо. Бессмысленно. Дикая ярость не требует причин. Заря падает вниз, и Эймма чувствует, как ледяной ветер обдирает кожу, как рёбра сжимаются от страха. Она оглядывается через плечо, и там, в ночи, видит надвигающуюся громаду. Каннибал уже над ними. Из глотки его вырывается оглушительный клич — и пламя. Эймма лишь чудом уворачивается. Жар опаляет плечо, доходит сквозь мокрый шёлк, и край рукава вспыхивает на мгновение, чтобы тут же погаснуть под ударом ветра. Боль пронзает Утреннюю Зарю, и драконица издаёт долгий стон. Правое крыло рассечено, край перепонки разорван и болтается, хлопая на ветру мокрой тряпкой. Из раны сочится тёмная кровь. — Lykyrī, — шепчет Эймма, потом кричит, молит, но тщетно. Заря теряет себя. Челюсти её размыкаются, из глотки вырывается бесцельное пламя. Оранжевый огонь хлещет во все стороны, обращает дождь в пар. Равновесие уходит, и с каждой минутой всё сильнее. Эймма поначалу не понимает, что происходит, но потом замечает, как линия горизонта ползёт вверх, как море приближается, как скалы перестают быть точками. — Sōvēs! — кричит она что есть сил. — Взлетай же! Но драконица не слушается. В агонии она снова выпускает пламя, голова её заворачивается в сторону, и в свете огня Эймма видит повреждённое крыло во всей его страшной наготе. Глаза её наполняются ужасом. Зрелище хуже, чем она воображала. Каннибал успел больше, чем она думала изначально, — не просто задел, не просто царапнул. Море надвигается неумолимо, и Эймма успевает подумать лишь о том, что даже не знает, какая смерть хуже: сгинуть в пасти Каннибала или утонуть в этой ледяной воде. Ремень поддаётся, щёлкает пряжка, и в тот же миг чудовищная сила сбрасывает её прочь. Волны размыкаются, принимая её в свою ледяную утробу. Наступает темнота. Она ощущает холод, разливающийся по жилам, и далёкий отблеск оранжевого пламени где‑то наверху. А потом гаснет и он, и не остаётся ничего.