Глава 3. Чувства, в которых не хочется врать

Каждый цветок расцветает в свое время

© Кен Петти

      Бетани поняла, что влипла, примерно за неделю до тридцатого сентября. Не в каком-то глобальном, трагическом смысле — нет. Мир не рушился, «Феррари» не снималась с чемпионата, инженеры не объявляли забастовку, а отчёты по уик-энду по-прежнему требовали её внимания куда настойчивее, чем любые личные переживания. Всё было вполне обычно. Настолько обычно, что именно это и раздражало.       Она сидела в своей квартире в Маранелло за кухонным столом, окружённая ноутбуком, распечатками, кружкой давно остывшего чая и телефоном, который уже третий вечер подряд открывался на вкладке цветочного магазина.       Третий. Вечер. Подряд.       Это само по себе было диагнозом.       За окном лениво шумела поздняя итальянская ночь. Где-то у соседей играло радио, на улице кто-то негромко переговаривался, с балкона тянуло тёплым воздухом с примесью пыли и нагретого камня. В квартире горела только лампа над столом, и её мягкий свет делал всё вокруг чуть камерным, почти интимным — как будто сама обстановка подталкивала к мыслям, которых Бетани обычно предпочитала не касаться слишком долго.       Она подперла щёку ладонью и мрачно уставилась на экран.       Орхидеи — нет. Слишком выверенно, слишком тонко, слишком красиво в лоб.       Пионы — мило, но нет. Они были бы уместны для кого-то, с кем всё просто. С кем не приходится по десять минут смотреть в чат, прежде чем ответить на одно короткое сообщение.       Ромашки — боже упаси. После того разговора в отеле это уже выглядело бы как откровенное издевательство.       Гвоздики — ни за что. Она слишком хорошо помнила лицо Макса в тот момент, когда он почти с ужасом осознал, что опять случайно выбрал «что-то про любовь».       Тюльпаны… нет, спасибо, она всё-таки не собиралась доводить человека до нервного срыва.       Бетани закрыла глаза и медленно выдохнула.       — Ну и что с тобой делать, Ферстаппен, — пробормотала она в пустую кухню.       Ответа, разумеется, не последовало.       Это, пожалуй, было самое неприятное во всей истории с Максом: рядом с ним всё переставало быть удобным. Нормальным. Контролируемым. Она привыкла понимать людей быстро — где шутка, где укол, где усталость, где настоящая обида. С Максом это тоже работало, но с одной оговоркой: чем важнее для неё становился он сам, тем труднее было оставаться безупречно спокойной. А важным он стал давно. Слишком давно, чтобы продолжать списывать всё на привычку, дружбу или удачно сложившееся взаимопонимание.       Бетани выпрямилась и снова взяла телефон.       Она не могла точно сказать, когда именно в этой дружбе всё начало смещаться. Не то чтобы между ними когда-то случилось что-то громкое, очевидное, из тех моментов, после которых можно драматично объявить: вот, именно тогда. Нет. Всё было гораздо хуже.       Постепенно.       По капле.       В его привычке искать её взглядом в паддоке, даже если вокруг толпилась половина пелотона. В том, как легко он сбрасывал при ней лишнюю колкость и усталость, которые обычно носил, как вторую кожу. В том, как раздражённо, но безотказно отвечал на её сообщения почти в любое время суток. В том, что именно её поддразнивания он терпел дольше, чем следовало бы любому вменяемому человеку.       И, что самое опасное, — в том, как саму Бетани всё это радовало.       Она открыла новый сайт, потом ещё один. Цветы, коробки, корзины, букеты, состав, оформление, доставка по Великобритании. Список вариантов рябил в глазах. Она уже начинала всерьёз подумывать, что проще отправить ему что-нибудь нейтральное — кофе, книгу, набор сладостей, хоть что-нибудь, что не будет выглядеть как эмоциональная мина замедленного действия. Но стоило ей представить Макса с корзиной печенья, как всё внутри запротестовало.       Нет. Не то.       Слишком безлико. Слишком безопасно.       А ей почему-то совсем не хотелось быть безопасной.       Эта мысль пришла так внезапно, что Бетани даже замерла. Потом медленно, очень медленно усмехнулась сама себе.       — Отлично, — сказала она. — Значит, мы дошли до стадии, где я осознанно хочу осложнить человеку жизнь.       Это тоже было диагнозом.       Она потянулась к ноутбуку, открыла поисковик и набрала: «голубые цветы значение».       Через несколько минут круг возможных вариантов сузился.       Дельфиниумы — красиво, но как-то слишком эфемерно.       Незабудки — слишком очевидно.       Ирисы — нет, не то.       А потом она наткнулась на голубые гортензии. Фотография открылась крупно: плотные, почти облачные шапки соцветий, прохладный оттенок между небесным голубым и дождевым серым, что-то одновременно мягкое и сильное в самой форме цветка. Бетани наклонилась ближе к экрану. Прочитала значение один раз. Потом ещё раз.       Преданность.       Искренность.       Глубокая привязанность.       Чувства, в которых нет желания лгать.       Она замерла, глядя на эти слова дольше, чем следовало. Пальцы медленно легли на край стола. Сердце забилось чуть сильнее — не резко, не театрально, а так, как бывает, когда внутренняя правда вдруг оказывается произнесена кем-то другим.       Вот оно.       Слишком честно. Слишком близко. Слишком… про неё.       Бетани откинулась на спинку стула и уставилась в потолок.       Если отправить ему именно гортензии, это уже не будет просто шуткой. Да, формально всё можно будет спрятать за их старую игру с языком цветов. За иронию. За «ты же сам хотел знать». За дружеский жест. За что угодно.       Но она-то будет знать.       И, если Макс всё-таки не дурак — а он, к её огромному сожалению, совсем не дурак, — он тоже поймёт, что за таким выбором стоит не только желание его подколоть.       Бетани прикрыла глаза. Она могла этого не делать. Могла просто написать ему в день рождения: «с праздником, не убейся на симуляторе». Могла отправить что-то формальное, милое, но безопасное. Могла в очередной раз ничего не усложнять. Но тогда это было бы неправдой. А врать ему она не хотела. Ни в мелочах, ни вот так.       Телефон коротко завибрировал. Сообщение от коллеги из «Феррари», какой-то вопрос по расписанию на следующую неделю. Бетани ответила почти автоматически, не вникая, и снова вернулась к экрану.       Гортензии.       Слова, которые проще спрятать в цветах, чем сказать вслух.       Проблема была в том, что вслух она и правда пока не могла. Она не боялась самого чувства — с ним всё было уже давно ясно. Боялась последствий. Боялась не в абстрактном романтическом смысле, а вполне приземлённо, по-взрослому. Если ошибиться, если поторопиться, если одна неосторожная фраза испортит то редкое, хрупкое и ценное, что между ними уже есть, — она себе этого не простит.       Макс был не просто человеком, к которому её тянуло. Он был её привычкой. Её постоянной точкой напряжения и комфорта одновременно. Тем, кому хотелось писать первым, даже если нечего сказать. Тем, чьи колкости не обижали, а наоборот, странным образом успокаивали. Тем, чьё присутствие она начинала замечать ещё до того, как видела его самого. Пожалуй, именно это и пугало сильнее всего. Потому что такие люди не должны становиться случайной ошибкой.       Бетани открыла карточку товара ещё раз и увеличила фото. Голубые гортензии были красивыми без приторности, выразительными без излишней показности. Они не кричали. Не требовали немедленного ответа. Но и случайным выбором их не назвал бы никто.       Очень в её вкусе.       И очень опасно.       Она потянулась к кружке, машинально сделала глоток и тут же поморщилась — чай окончательно остыл и стал горьким. Пришлось встать, дойти до раковины и вылить остатки. Несколько секунд она стояла, упираясь ладонями в край столешницы и глядя в тёмное окно, где отражалась её собственная фигура.       — Ты взрослая женщина, — негромко сказала она своему отражению. — Ты работаешь в «Феррари», переживаешь гоночные уик-энды, разбираешь кризисы и не пугаешься дедлайнов. Неужели тебя сейчас так трясёт из-за букета?       Отражение выглядело неубедительно. Бетани фыркнула и вернулась за стол.       Хорошо.       Если уж отправлять цветы, то не как попало: она выбрала большую плетёную корзину вместо обычного букета. Да, это было заметнее. Да, эффектнее. Да, Макс наверняка сначала посмотрит на неё так, будто кто-то прислал ему в подарок декоративную угрозу. Именно поэтому корзина и была идеальной.       Потом она добавила открытку — и зависла над полем для текста.       С днём рождения!       Слишком сухо.       Не выкидывай.       Слишком в её стиле, но недостаточно.       Раз уж ты отказался взять книгу сам…       Бетани замерла.       Книга. Точно.       Она почти рассмеялась от того, насколько внезапно всё сошлось в голове. Разумеется, без книги это было бы не то. Мало прислать Ферстаппену цветы — нужно ещё добить его концептуально. Иначе не считается.       Она открыла другой сайт и спустя десять минут уже нашла красивое подарочное издание о языке цветов. Не слишком вычурное, но и не скучное — как раз такое, которое Макс сначала назовёт идиотизмом, потом из принципа пролистает, а потом, возможно, неожиданно для самого себя прочтёт.       Эта мысль почему-то согрела её почти сильнее, чем сами цветы. Она очень ясно представила его лицо. Сначала недоумение. Потом подозрение. Потом раздражение. Потом — когда он поймёт, что это именно та самая книга, — выражение того особого молчаливого ужаса, которое появлялось у него всякий раз, когда она снова оказывалась права.       Бетани улыбнулась в экран — уже по-настоящему, тепло.       — Да, — сказала она тихо. — Вот так и сделаем.       Оставался последний шаг: найти того, кто передаст всё лично.       С доставкой в штаб-квартиру Red Bull были свои сложности. Во-первых, Бетани не хотелось, чтобы подарок просто оставили на ресепшене, как безликую посылку. Во-вторых, она слишком хорошо знала Макса: если дать ему лишнюю возможность отвертеться, он именно это и сделает. В-третьих, ей, если уж совсем честно, хотелось, чтобы он немного помучился. Совсем чуть-чуть. Из лучших побуждений.       Она открыла список контактов, пролистала вниз и остановилась на имени Паскаля — одного из сотрудников Red Bull, с которым пару раз пересекалась на этапах и который обладал двумя бесценными качествами: был достаточно надёжным, чтобы не потерять подарок, и достаточно ехидным, чтобы идеально справиться с такой миссией.       Несколько секунд Бетани смотрела на его имя, потом всё-таки нажала вызов. Он ответил не сразу, но довольно быстро.       — Неожиданно, — прозвучал в трубке слегка удивлённый голос. — Чем обязан?       — Нужна помощь в одном очень деликатном деле, — сказала Бетани, откидываясь на спинку стула.       На том конце повисла пауза.       — Уже интересно.       — Я хочу отправить Максу подарок на день рождения.       Паскаль молчал ровно секунду. Потом хмыкнул.       — И почему у меня ощущение, что это не просто подарок? — Потому что ты слишком наблюдательный. — И что именно нужно сделать?       Бетани быстро изложила план. Корзина с голубыми гортензиями. Книга в подарочной упаковке. Передать лично в руки. Имя отправителя не называть. И отдельно, очень чётко, проговорить одну фразу.       На этом месте Паскаль не выдержал и рассмеялся.       — О нет. Ты серьёзно хочешь, чтобы я сказал ему именно это?       — Именно это.       — «Меня попросили не называть имя отправителя, а ещё просили передать лично в руки и убедиться, что букет не отправятся в изгнание на помойку»?       — Да.       — Это жестоко.       — Это профилактика.       — Бетани…       — Паскаль.       Он снова рассмеялся — уже откровенно.       — Ладно. Хорошо. Я сделаю. Но только потому, что хочу видеть его лицо.       — Вот поэтому я тебе и звоню.       После звонка Бетани ещё минуту сидела неподвижно, глядя на экран телефона. Заказ был почти оформлен. Оставалось нажать последнюю кнопку.       Она снова перечитала текст открытки.       Раз уж ты отказался брать книгу сам, пришлось совместить приятное с полезным.       Неплохо. Достаточно легко, чтобы не напугать его сразу. Достаточно лично, чтобы он понял.       Но этого было мало.       Она перевернула карточку в редакторе и долго смотрела на пустое поле для второй стороны. Здесь уже не хотелось шутить. Во всяком случае, не только. Пальцы зависли над клавиатурой.       Первую фразу она написала быстро:       Голубые гортензии — это преданность, искренность и чувства, в которых не хочется врать.       На этом месте Бетани остановилась. Сердце билось как-то слишком ощутимо, и ей вдруг стало жарко, хотя в воздух в квартире давно остыл. Она перечитала строку. Потом ещё раз.       Это было уже на грани. Но всё ещё не за гранью.       Почти признание — если знать, куда смотреть. И просто красивая формулировка — если сделать вид, что ничего не заметил.       Идеально.       Она добавила:       С днём рождения, Макс.       Без подписи. Он и так поймёт. А если не поймёт… что ж. Тогда, возможно, так даже безопаснее.       Несколько секунд Бетани сидела, глядя на кнопку подтверждения заказа, словно та требовала от неё не оплаты, а какого-то окончательного внутреннего решения. Потом медленно выдохнула и нажала.       Готово.       На экране появилось сообщение, что заказ принят и будет доставлен в нужную дату. Всё. Дело сделано. Назад уже не откатишь. В квартире стало подозрительно тихо.       Бетани отложила телефон и вдруг почувствовала, как накатывает запоздалое волнение — не резкое, а тягучее, медленно растекающееся под кожей. Она встала, прошлась по кухне, вернулась обратно, снова взяла телефон, проверила заказ, убедилась, что всё оформлено правильно, и только потом тихо рассмеялась самой себе.       — Браво, — сказала она. — Отправить действующему чемпиону мира корзину цветов в штаб-квартиру Red Bull. Очень разумный поступок.       Но почему-то именно от этой безрассудности становилось хорошо. Потому что впервые за долгое время она не пряталась целиком за осторожностью. Не отступала. Не делала вид, что ей всё равно. Да, не словами. Да, не прямо. Да, всё ещё с возможностью отступить, если понадобится. Но это уже было движение навстречу, а значит — хоть что-то.       Бетани выключила ноутбук, убрала со стола бумаги и, прежде чем уйти спать, ещё раз открыла чат с Максом. Последнее сообщение от него было совершенно обычным, о какой-то ерунде, связанной с расписанием и тем, что она, по его мнению, «слишком много работает даже для Феррари». Она посмотрела на эту строчку чуть дольше, чем требовалось, и улыбнулась. Потом всё-таки убрала телефон экраном вниз.       Нет. Сейчас — нет.       Пусть сначала получит цветы. Пусть постоит с этой корзиной посреди своей идеальной редбулловской реальности. Пусть попробует не сойти с ума от догадок. Пусть полистает книгу, которую когда-то отказался брать. А уже потом…       Бетани погасила свет на кухне и ушла в спальню, оставив за спиной тишину, мягкий ночной воздух и ощущение, что она только что сделала что-то одновременно очень глупое и очень правильное.       Лёжа в темноте, она ещё долго не могла уснуть. Перед глазами снова и снова вставала одна и та же картина: Макс, хмурый, настороженный, с этой огромной корзиной в руках, окружённый ехидными коллегами и собственным непониманием, что вообще с этим делать. А потом — чуть более тихая, опасная мысль.       «А что, если он поймёт?»       Не просто кто отправил. А что именно она пыталась этим сказать.       От этой мысли внутри всё сжималось сладко и тревожно.       Бетани перевернулась на другой бок, уткнулась лицом в подушку и тихо простонала:       — Господи, только не вздумай выкинуть их, Макс.       И, уже почти засыпая, вдруг улыбнулась в темноту.       Нет. Не выкинет.       Что-то подсказывало ей, что на этот раз — точно нет.