Глава 4. Красные тюльпаны

Любовь как цветок — ей нужно время, чтобы расцвести.

© Обеликс

      В Маранелло уже стемнело, когда Макс свернул на тихую улицу неподалёку от дома Бетани. День выдался долгим, дорога — тоже, а внутри у него с самого утра сидело то самое странное напряжение, которое не снималось ни скоростью, ни привычной сосредоточенностью, ни даже попытками убедить себя, что он вообще-то едет просто поговорить. Ничего особенного. Обычная встреча. Совершенно рядовая. Особенно если не считать того факта, что в машине на заднем сиденье лежал пышный букет красных тюльпанов, перевязанный лентой и завернутый в плотную белую бумагу так аккуратно, будто собирали его не в спешке, а с каким-то почти упрямым уважением к моменту.       Макс не хотел думать о том, сколько времени потратил, выбирая именно эти цветы. И уж точно не хотел вспоминать, как в книжке, присланной Бетани, всерьёз искал нужное значение, раздражаясь на самого себя всё сильнее с каждой перевёрнутой страницей. Но результат стоил того.       Красные тюльпаны.       Прямее уже некуда.       Чистая любовь.       И — будто этого было мало — цветок, который дома, в Нидерландах, был почти такой же естественной частью воздуха, как сырой ветер, серое небо и упрямство, впитанное с детства.       То есть, если уж говорить, то вот так. Без возможности сделать вид, что его не так поняли. Без полумер.       Он заглушил двигатель, несколько секунд посидел в тишине салона, потом коротко выдохнул и посмотрел в зеркало заднего вида.       — Отличный план, — пробормотал он самому себе. — Просто великолепный.       Телефон завибрировал почти сразу, словно Бетани каким-то образом почувствовала, что он уже подъехал.       **Beth: **       Ты что, правда приехал?       Макс хмыкнул.

**Max: **       

Нет, это галлюцинация у твоего домофона.      

      Ответ пришёл почти мгновенно.       **Beth: **       Тогда галлюцинация может подниматься.       Он убрал телефон в карман, вышел из машины и на секунду задержался у задней двери. Рука уже потянулась к букету — и остановилась.       Нет.       Не сразу.       Если он сейчас же поднимется к ней с этим огромным красным признанием наперевес, то либо сам передумает на полпути, либо Бетани посмотрит на него так пристально, что он собьётся ещё до того, как успеет открыть рот.       Сначала разговор.       Потом — всё остальное.       Макс захлопнул дверь и направился к подъезду, изо всех сил стараясь не думать о том, что сердце у него колотится с совершенно неуместной для взрослого человека силой.       Бетани открыла почти сразу. На ней были тёмные домашние брюки, мягкий светлый свитер с чуть закатанными рукавами, а волосы, обычно собранные или тщательно убранные, сейчас свободно спадали на плечи. Вид у неё был домашний, неформальный и оттого особенно опасный. Словно Макс и без того недостаточно долго учился справляться с тем, как сильно она ему нравится.       Пару секунд они просто смотрели друг на друга. Потом Бетани прислонилась плечом к косяку и чуть приподняла бровь.       — Надо же. И правда не галлюцинация.       — Разочарована?       — Пока не решила, — невозмутимо ответила она, но в глазах уже мелькнула улыбка. — Проходи.       Квартира встретила его мягким тёплым светом, запахом кофе и чем-то сладким, едва уловимым, может быть ванилью или выпечкой. Здесь было уютно без нарочитости: книги на полках, плед, небрежно брошенный на спинку дивана, пара кружек на журнальном столике, открытый ноутбук, какие-то записи рядом. Всё слишком живое, слишком её. Макс вдруг с неожиданной ясностью понял, что раньше никогда не видел Бетани в пространстве, которое полностью принадлежало только ей. Не отель. Не паддок. Не командный моторхоум. Не нейтральная территория.       Это ощущалось почти интимнее любого прикосновения.       — Кофе? — спросила она, закрывая дверь.       — Если он у тебя не отравлен.       — Я ещё не решила, заслужил ли ты отравление или просто неприятный разговор.       — Обнадёживает.       Она ушла на кухню, а Макс остался стоять посреди гостиной, оглядываясь чуть внимательнее, чем было бы прилично. На подоконнике стояло небольшое комнатное растение, на кресле лежала книга с загнутым углом страницы, а рядом с вазой на комоде он вдруг заметил засушенную веточку лаванды.       Конечно.       У кого ещё дома могла оказаться случайная лаванда так, будто это само собой разумеется.       — Ну? — донёсся с кухни голос Бетани. — Ты так и будешь молчать загадочно или всё-таки объяснишь, зачем приехал?       — Ты написала: «приезжай и проверь», — отозвался Макс, проходя ближе. — Я приехал.       — Вот как. И что же всё-таки ты собрался проверять?       Когда он вошёл на кухню, она уже ставила перед ним кружку. Двигалась привычно спокойно, но чересчур аккуратно. Слишком размеренно. И Макс, к своему облегчению, понял, что нервничает не только он.       Это немного облегчало задачу. Совсем немного.       — Например, правда ли ты настолько ненормальная, что прислала в штаб-квартиру Red Bull корзину цветов.       Бетани усмехнулась, почти беззвучно.       — И каков вердикт?       — Подтверждается.       — Какая жалость, — сказала она, беря свою кружку. — А я надеялась, что после книги ты станешь терпимее к красивым жестам.       — Книга была подлым ходом.       — Зато эффективным.       Они замолчали. Ненадолго, но достаточно, чтобы тишина между ними перестала быть нейтральной. За окном в темноте шуршал ветер, где-то в доме негромко хлопнула дверь, а в кухне было слишком тепло и тихо, чтобы продолжать прятаться только за шутками.       Бетани первой отвела взгляд и сделала глоток кофе.       — Ну? — спросила она уже тише. — Ты понял, что значили гортензии?       Макс поставил кружку на стол и посмотрел на неё прямо.       — Да.       Она медленно кивнула, будто именно такого ответа и ждала. Но пальцы на ручке кружки всё равно чуть напряглись.       — И?       — И это было нечестно.       Бетани вскинула глаза.       — Нечестно?       — Да, — спокойно сказал Макс. — Потому что ты прислала мне цветы, карточку с формулировкой, после которой невозможно сделать вид, что ничего не понял, а потом оставила со всем этим одного.       Во взгляде девушки мелькнуло что-то почти виноватое, но лишь на секунду.       — Я не была уверена, что ты вообще захочешь это понимать.       — А я не был уверен, что ты действительно имеешь в виду именно то, что написала.       — Поэтому ты написал «тогда в следующий раз скажи словами»?       — Да.       Бетани поставила кружку на столешницу чуть аккуратнее, чем требовалось, и скрестила руки на груди. Не в защитном жесте — скорее чтобы удержать себя в привычных границах.       — Хорошо, — сказала она. — Допустим, я скажу словами. И что тогда?       Макс несколько секунд молчал.       Вот он. Тот самый момент, ради которого он и ехал сюда с совершенно неприлично красным букетом в машине и полным хаосом в голове. Странно, но, когда момент наконец наступил, внутри стало не легче, а наоборот — слишком ясно. До боли ясно.       — Тогда, наверное, мне тоже придётся, — сказал он.       Бетани чуть склонила голову набок. В её глазах больше не было привычной насмешки — только напряжённое, почти осторожное внимание.       — Макс…       Он коротко выдохнул и провёл ладонью по затылку.       — Мне не нравилось, что ты даришь цветы другим, — признался он. — Сначала я думал, что меня бесит сама идея. Потом решил, что меня бесит этот ваш «язык цветов». Потом — что ты просто выводишь меня из себя специально.       На этом месте Бетани, против воли, всё-таки едва заметно улыбнулась.       — Я и выводила. — Я знаю, — сухо отозвался он. — В этом и проблема.       Он сделал шаг ближе. Теперь между ними оставалось совсем немного пространства — ровно столько, чтобы ещё можно было сделать вид, будто это обычный разговор, и уже слишком мало, чтобы в это действительно поверить.       — А потом ты прислала мне эти гортензии, — продолжил он тише. — И я понял, что меня раздражало не то, что ты вообще даришь кому-то цветы.       Он замолчал на долю секунды.       — Меня раздражало, что не мне.       У Бетани дрогнули ресницы.       Она не отвела взгляда. Не пошутила. Не спасла их обоих привычной иронией. Только очень тихо спросила:       — И давно?       Макс усмехнулся — коротко, почти безрадостно.       — Достаточно, чтобы это уже начало действовать мне на нервы.       — Это не ответ.       — Это единственный, на который я сейчас способен.       Она смотрела на него так внимательно, что у него внутри всё сжималось.       — Ладно, — прошептала Бетани. — Тогда я тоже попробую без красивых обходных путей.       Её голос изменился. Стал мягче, глубже, и от этой почти незаметной перемены у Макса перехватило дыхание сильнее, чем от любых прямых слов.       — Я выбрала именно голубые гортензии, потому что не хотела тебе врать, — сказала она. — Даже если делала это не совсем прямо. И книгу отправила тоже не только ради шутки. Хотя, ладно, ради шутки тоже. Но в первую очередь потому, что… — она на секунду запнулась, будто сама злилась на собственную уязвимость, — потому что мне было проще спрятаться за цветы, чем сказать тебе в лицо, что ты стал для меня слишком важным.       Макс замер.       Бетани нервно выдохнула и, словно раз уж начала, решила не останавливаться, продолжила:       — Мне нравится быть рядом с тобой. Нравится, как ты пишешь мне среди ночи какую-нибудь ерунду, будто это срочно. Нравится, что ты ворчишь, но всё равно слушаешь. Нравится, что ты смотришь на меня так, будто я тебя одновременно раздражаю и… — она осеклась, потом всё-таки договорила: — и что-то ещё.       Он смотрел на неё, не шевелясь.       — И я не знала, что с этим делать, — закончила она почти шёпотом. — Поэтому отправила тебе цветы. Очень взросло, да.       Макс вдруг тихо рассмеялся — не потому, что это было смешно, а потому, что напряжение внутри стало почти невыносимым.       — Ужасно взросло, — согласился он.       Бетани тоже выдохнула с нервной улыбкой, и в этом общем, почти ломком облегчении вдруг стало ясно: всё, назад пути уже не будет.       Макс сделал ещё один шаг и теперь стоял совсем близко.       — Подожди здесь, — сказал он неожиданно.       Бетани моргнула.       — Что?       — Сейчас вернусь.       — Макс, ты серьёзно? Ты не можешь сказать такое и просто уйти в никуда посреди сцены.       — Могу. Я очень талантливый.       Она явно хотела возразить, но он уже развернулся и вышел в прихожую. Через секунду хлопнула дверь квартиры. Бетани осталась стоять посреди кухни, совершенно сбитая с толку.              — Невероятно, — пробормотала она себе под нос. — Просто невероятно. Вот сейчас он вернётся и скажет, что забыл в машине здравый смысл.       Сердце колотилось всё ещё слишком сильно. Она машинально провела ладонями по рукавам свитера, прошлась по кухне, остановилась, прислушалась к шагам за дверью.       Через полминуты замок щёлкнул снова. Макс вошёл чуть быстрее, чем пытался показать, и только тогда Бетани увидела, что он держит за спиной что-то большое. Она замерла.       — Что у тебя там?       — Раз уж у нас вечер честности, — сказал он, подходя ближе, — то, наверное, пора закончить его правильно.       И только после этого достал из-за спины букет.       Пышные красные тюльпаны, обёрнутые в плотную белую бумагу, в его руках выглядели почти нереально ярко — как если бы кто-то собрал в одно целое всю смелость, всё упрямство и всё чувство, которое слишком долго не решались назвать по имени.       Бетани уставилась на цветы так, будто на секунду перестала понимать вообще всё. Потом медленно подняла взгляд на него.       — Макс…       — Да, — сказал он, и на этот раз в его голосе не было ни тени привычной иронии. — Я тоже почитал книгу.       У неё вырвался короткий, неверящий смешок — скорее от избытка чувств, чем от шутки.       — Красные тюльпаны? Серьёзно?       — Это прямое признание, если вдруг ты собираешься делать вид, что не поняла.       Бетани смотрела на букет, потом на него, и в глазах её стремительно, почти беззащитно разгоралось что-то тёплое, светлое, совершенно невыносимое.       — Чистая любовь, — тихо произнесла она.       — Большое счастье, — добавил Макс.       — Гармония.       — И ещё это национальный цветок Голландии, — сказал он уже чуть увереннее. — Чтобы не оставалось сомнений, что я подошёл к вопросу основательно.       Теперь Бетани всё-таки рассмеялась — мягко, с дрожью в голосе, и тут же прижала ладонь к губам, будто сама не справлялась с тем, как сильно её переполняет.       — Боже, — выдохнула она. — Ты действительно приехал ко мне с тюльпанами.       — Да.       — И прочитал книгу.       — К сожалению.       — И это признание?       Макс посмотрел на неё так прямо, что воздух между ними будто стал плотнее.       — Да, Бетани, — сказал он тихо. — Это признание.       Он протянул ей букет.       На секунду она задержалась, словно боялась, что если возьмёт его, то всё это станет окончательно настоящим. Потом всё-таки шагнула вперёд и осторожно приняла цветы из его рук.       Белая бумага тихо зашелестела под её пальцами. Букет был тяжёлым, тёплым от его ладоней и таким красивым, что у неё болезненно сжалось сердце.       — Ну вот, — прошептала Бетани, не отрывая взгляда от тюльпанов. — А ты говорил, что это всё бред.       — Я много чего говорил.       — И почти всё было неправдой? — Нет, — Макс качнул головой. — Просто я слишком долго пытался не говорить то, что было правдой.       Эта фраза повисла между ними, тихая и окончательная .       Бетани медленно подняла глаза. Они стояли совсем близко. Настолько, что теперь между ними почти не осталось ничего — ни привычных шуток, ни безопасной дистанции, ни возможности отступить. Только её пальцы, сжимающие белую бумагу букета, его взгляд, непривычно открытый, и то общее, почти звенящее чувство, которое уже невозможно было перепутать ни с чем другим.       — И что теперь? — спросила она едва слышно.       Макс смотрел на неё так, словно ответ давно был очевиден.       — Это зависит от того, — сказал он тихо, — хочешь ли ты, чтобы я тебя поцеловал.       Бетани выдохнула — коротко, дрожаще. Потом, не сводя с него взгляда, поставила букет на ближайшую столешницу.       — Ферстаппен, — прошептала она, подходя ещё ближе, — если ты сейчас снова потребуешь формулировать всё максимально прямо, я начну думать, что зря присылала тебе книгу.       Уголок его рта дрогнул.       — То есть да?       — То есть да, — ответила она.       И этого оказалось достаточно.       Макс коснулся её сначала осторожно, почти вопросительно — ладонью к щеке, большим пальцем едва заметно проведя по скуле. От этого простого движения по её коже будто разошлось тепло, сразу, волной. Бетани закрыла глаза лишь на мгновение, накрывая его запястье своей рукой, и в следующую секунду он уже поцеловал её. Не резко. Не торопливо. Так, будто слишком долго ждал именно этого и теперь всё-таки позволил себе перестать сдерживаться.       Поцелуй вышел тёплым, глубоким, с той осторожностью первых секунд, которая почти сразу сменилась чем-то более честным, живым и давно назревшим. Бетани подалась к нему сама, одной рукой всё ещё держась за его запястье, другой — цепляясь за ткань его куртки, словно ей нужно было убедиться, что он действительно здесь, что это не очередная красивая недосказанность, не игра, не намёк, который опять придётся разбирать по символам.       Нет.       На этот раз — без переводчиков.       Когда они наконец чуть отстранились, дыхание у обоих сбилось. Макс всё ещё держал ладонь у её лица, лбом почти касаясь её лба. Бетани смотрела на него снизу вверх с таким выражением, будто сама не решила, хочется ей смеяться, плакать или поцеловать его снова прямо сейчас.       В итоге она выбрала самое честное:       — Ну вот, — тихо сказала она. — Теперь тебе уже не отвертеться. Ты официально человек, который признался в любви тюльпанами.       Макс хмыкнул, не убирая руки.       — А ты человек, который начал всё это с гортензий.       — Между прочим, очень красивых.       — Не спорю.       Она улыбнулась — мягко, совершенно счастливо, и в этой улыбке было столько света, что у Макса на мгновение сжалось сердце от простого, почти ошеломляющего понимания: «вот оно». То, чего он боялся, чего хотел, от чего годами отмахивался внутри себя, сейчас стояло перед ним в мягком свитере, с растрёпанными волосами, припухшими после поцелуя губами и взглядом, от которого хотелось забыть вообще всё остальное.       — Подожди, — вдруг сказала Бетани.       — Что?       — Мне нужно поставить твои тюльпаны в воду. Я не хочу, чтобы символ твоей великой голландской любви погиб у меня на кухне через полчаса.       Макс не выдержал и рассмеялся уже совсем свободно.       — Конечно. Это действительно первоочередная проблема.       — Абсолютно.       Она потянулась за букетом, но, прежде чем успела сделать хоть шаг, он снова поймал её за запястье.       — Потом, — сказал Макс.       — Макс…       — Потом, — повторил он уже с явной улыбкой.       И поцеловал её снова.       На этот раз Бетани даже не попыталась возразить.       За окном шуршал тёмный итальянский вечер, на кухне пахло кофе, цветами и чем-то новым, наконец-то названным вслух. На столешнице ждали красные тюльпаны — слишком яркие, слишком откровенные, слишком правильные для них двоих.       А всё остальное действительно могло подождать.