Часть 1. Про Людочку

*Острое отделение. (Пост Первый) Шел пятый день в нашем скромном пристанище. За всю ночь мне не удалось сомкнуть глаз. Причина, естественно, — моя Людочка. Соседка, что частенько уходит вглубь коридора среди ночи и бредет обратно в палату. Медленно, иногда пуская слюну. Прошлой ночью она оставила бесцветную смердящую лужу посреди палаты. Я толком не успела ничего понять, как к нам влетела с боевым кличем и отборным матом наша громкоголосая санитарка. Евгения Пална особенно не беспокоилась о том, что может перебудить весь Первый Пост, — кричала, что есть мочи. Со шваброй наперевес, она напугала и без того обиженную жизнью Люду. Она конечно, старушка невменяемая, но мне казалось неправильным подобное отношение к ней. Изо дня в день ее несправедливо чмырили не только тетки из медперсонала, но и другие пациентки. Сегодня, выйдя в коридор после разговора с Натальей Сергеевной, — нашей молодой очаровательной медсестрой, — я присела на скамью. Было около трех часов ночи. Вскоре я заприметила Катерину Плесень. Ссутулившаяся, в красной шали, Катя недовольно скосилась в сторону палаты: — Ты чувствуешь, как воняет? Пасёт прямо на весь коридор, ёбаный рот. Эта Попова ваша, точно знаю. Опять наделала делов. — В смысле? — Возразила я, еще не чувствуя редкостного аромата экскрементов, о котором с такой злостью клокотала Катя. Что же, она почти всегда раздражена и ругается бесперебойным матом. Курит у себя в квартире и живет, правда сказать, всегда по своим правилам. Очевидно, с Катей мы сошлись характерами скорейшим образом. — Да, еб твою за ногу! Пошли, она там наложила. Чую. — Выплюнула Катя и двинулась к дверному проему. Мы мигом ударили по переключателю. В лицо бросился ядовито-яркий свет. Я обомлела: — Людочка… Пиздец, и че теперь делать с… Я не стала продолжать. Ринулась с места, наконец учуяв запах. Удушающий, вызывающий у нормального человека рвотный позыв. В секунду я оказалась в холле. Тускло горел свет, две медсестры устало переговаривались, сидя за столом. Моя любимая Наталья Сергеевна натурально клевала носом и выглядела совсем неважно. Потому я сообразила переключиться на еще не знакомую мне Марину Владимировну. Старше, плотнее, стервознее. — Послушайте, у нас проблема нарисовалась. Люда пол в палате загадила. Я торопилась и почти тараторила, чтобы в случае чего добраться до Засранки быстрее, чем она успеет взять под контроль свои трясущиеся руки и начнет размазывать все это дело по стенам и койкам. Удержать старуху от гнусного занятия осталась Катька, моя коллега по командованию Постом. Она приглядывала за Людочкой из коридора и то и дело бросала на меня однозначно недовольные взгляды. — Все, что я вам сейчас могу сказать, заключается в следующем: санитары спят, и никто помогать вам не собирается. Успокойтесь и идите спать. Безразличие и высокомерие в ее тоне жгли замогильным холодом. За людей она нас не считает, — так я рассудила в ту ночь. Эта медсестричка давно слыла суровым характером и почти никогда не улыбалась (пациентам, по крайней мере). Орала частенько. В том числе и на меня. Кончилось тем, что я занялась ситуацией оперативнее, чем любая «скорая» докатилась бы и, страшно гремя обвалившимся дном, въехала таки во двор больницы. Ничего, Регина Барская тоже одна работала. Вскоре методом упорного терпеливого диалога с Людой я добилась того, что она мне ласково улыбнулась и кивнула, — будто действительно поняла. При этом она пустила слюну. Около пятнадцати минут ей потребовалось, чтобы отмыть руки. Я в это время невозмутимо отвечала: «да-да, Людочка, я обязательно дам вам сигаретку. Прямо сейчас. Только ручки трите вот под водой». Мыла у нас в туалете не было отродясь. И об этом я старалась не думать. Ее бредовые изречения иногда очень точно отражали нашу арестантскую действительность строгого режима. Без шуток, жизнь здесь напоминала тюрьму, — решетки вместо дверей, отсутствие личного пространства, лейка в тесном сортире вместо нормального душа. Одна ванная комната, которую отпирали только по субботам строго на короткое время. Койки железные, со старыми дырявыми матрасами, которые видывали виды. Дверь в отделение — тяжелая, скрипучая железная громадина, которую не преодолеть и на танке. С Засранкой мы быстро нашли общий язык, потому что со мной она говорила почти сносно. Почти попадая в смысловые конструкции. Проскальзывали конечно бредовые идеи, но как без них при шизофрении? Пока все считали старушку за полную дуру, я смотрела на нее с сочувствием. Она отвечает на каждое мое приветствие, и, кажется, еще помнит свое имя. Старается повторять за нами движения, когда мы делаем зарядку в коридоре. Но к сожалению, никто не хочет стоять с ней рядом. Прогоняют криками. Знают, что она не может им ответить. Иногда замечаю перемены в ее настроении и будто бы проблески возвращающегося сознания, когда я общаюсь с ней. Спрашиваю, хотя сама не понимаю, о чем мы говорим. Она как трехлетка, безобидная и немного дурная. Не может о себе позаботиться. Я вожу ее пить таблетки, когда подходит ее очередь, и провожаю до ванной — почистить зубы. Временами ее бред становится агрессивным, если на нее кричат. Ловлю себя на мысли, что мое сочувственное к ней отношение меня когда-нибудь прикончит. Так вот, мне все же удалось втолковать ей, что кучу в палате надо убрать. Мы с ней принесли помойное ведро из сортира и тихонько кинули в него (с помощью туалетной бумаги) остатки жизнедеятельности. Я уложила ее спать и погасила свет, рухнула на соседнюю койку и стала краем глаза наблюдать. Люда ворочалась и несколько раз порывалась подняться. Я снова стала ее укладывать, чтобы она не изгвоздала себе тапки и в конец не уделала пол в палате (его же никто так и не помыл). Через какое-то время все утихло, и проснулась Евгения Пална. Начала орать что-то вроде «говна тебе на рожу твою обосранную», в адрес Люды. Пол чистым не стал, но видимые следы ночного инцидента пропали. С утра мы отмывали его с хлоркой. Вообще мы каждый день мыли пол в отделении, иногда и в столовой. Официально для этого назначались дежурные, но по факту из раза в раз отдувались одни и те же. Я и моя команда девчонок. Девчонки все были сильно старше меня, кроме одной подруги, но всё равно они были для меня девчонками.