Часть 2. Первичка

Я пришла туда сама. Друзья крутили у виска и резонно отговаривали: «Это же буквально тюрьма. Зачем?». Но я старалась мыслить прагматично: либо я сделаю этот шаг сейчас, либо меня привезут сюда через неделю-другую вперед ногами на скорой. Вес стремительно таял, я не могла спать из-за постоянных кошмаров, и суицидальные мысли уже обращались довольно четким планом. Я сделала выбор. Громадная железная дверь противно лязгнула за моей спиной, стоило только шагнуть за порог. Путь назад был отрезан. Впервые я увидела своего лечащего врача в этой самой комнате, сидящую в конце длинного белого стола за компьютером. Она показалась мне довольно молодой для врача. Ценные вещи у меня конфисковали, как и верхнюю одежду. Короче говоря, обобрали до трусов. Оставили носки и несколько прокладок. Синяя шерстяная кофта болталась на плечах — решили сделать исключение, как для единственной теплой вещи. Меня отвели в тесную комнату, напоминающую прачечную, смежную с приемной. Там раздели и скрупулезно осмотрели, записали детали вроде синяков и шрамов. Затем выдали одеяния незавидного качества и новизны: кислотно-желтая футболка какого-то ВУЗа и оборванные черные штанишки, заляпанные и дырявые. Ходили мы все, включая медперсонал, в резиновых тапках. Можете себе вообразить, я выглядела точно пятилетний ребенок из неблагополучной семьи. Оборванная, нелепо одетая и растрепанная. Грозная большая женщина придвинулась ко мне, — некуда было даже отступить в узком пространстве между ванной и скамьей, где валялась моя одежда. Сжав мою руку до боли, санитарка принялась расторопно остригать мои ногти предметом, напоминающим секатор. Ее маньячная увлеченность привела к тому, что указательный палец у меня стал кровоточить. Потом меня усадили за стол перед врачом, спрашивали всякое. По кругу одно и то же. — Мы вообще сколько здесь сидим? — Охрипшим голосом я наконец возмутилась. — Как вам кажется по ощущениям? — Минут сорок, — я пожала плечами. Усталость выжала из меня все эмоции. — Прошло уже больше часа. Устали? — Мне никогда не приходилось столько говорить. Честно, все, чего мне сейчас не хватает для счастья, это воды и сигаретки. Виктория Анатольевна резко заключила: — Тут ничем помочь не могу. — Студентка меда вздохнула и поднялась, захлопнула блокнот, где выводила мои жалобы. — Если вопросов ко мне нет, можете быть свободны. — Сколько мне здесь лежать? — Точно сказать не могу. Месяц, самое малое. Перед тем как меня вывели в коридор отделения, я бездумно расставила свои автографы на всех предложенных бумагах. Не в моих силах было читать все двадцать пять договоров о согласии и прочей лабуде, увольте. Из кабинета мы обе выползли уморенные духотой и осточертевшими формальностями. Я наконец глотнула воды из железной тары с краником и бросила использованную пластиковую кружку в ведро. Все здесь было пластмассовым, кроме столовых приборов. Точнее, кроме ложек. Пока я осматривала чудо современной техники — кулер, — Виктория Анатольевна как испарилась, и я была предоставлена сама себе. Дело шло к вечеру. Получив на раздаче ежедневную дозу колес, все тихонько стали расползаться по палатам. В первый день я ощущала себя выброшенным из гнезда голым и беззащитным птенцом. Но я отдавала себе отчет — никак нельзя это показывать. Я озиралась по сторонам, пока меня вели вдоль тускло освещенного страшного коридора. По правую сторону — две палаты, по левую — изолятор и сестринская, сразу за ней дверь в ванную комнату. Пациенток внутри было много, но многие из них даже не посмотрели в мою сторону. Я заложила руки под затылок и царственно разлеглась на выделенной койке, прямо по центру огромной палаты, простор которой позволял вместить более пятнадцати человек. Тревога начала липнуть к пищеводу — мне едва ли улыбалось спать в окружении десятка шизофреников и наркоманок, которых я впервые вижу. Смущало меня столько не их прошлое, сколько их круглосуточное нахождение поблизости. Я догадывалась, что ночью придется совсем не сладко. Вся эта скорбь по утраченному личному пространству уступала мысли: жаловаться бесполезно. — Как зовут тебя? Я Наташа. — Подошедшая красноволосая женщина по-доброму улыбалась. — Юля. Приятно. — С беспечно широкой улыбкой я решила поддержать разговор. Вскоре Наташа по кличке Енот Полоскун станет обращаться ко мне как к «молоденькой», которая во всем разбирается. — Вот, посмотри, как моя комната выглядит. Здесь нужно поставить кубы-полки. Как думаешь, куда их впихнуть? Цветы я трогать не буду, аквариум не сдвину, — женщина с хрипловатым голосом активно жестикулировала, пока подробно описывала мне план жилья на бумажке, попутно рассказывая и о кошке, и о своих родных. Мне было слегка дико от такой откровенности и восторженности от общения со мной, но виду я не подавала. Спокойно стала набрасывать ручкой варианты и даже всерьез задумалась над поставленной задачей. После — Наташа, одетая в цветастую майку, кинулась меня обнимать своими обрюзгшими ручищами. Из вежливости и, скорее легкого недоумения, я это ей позволила. Познакомилась я и с другими поселенцами первой палаты. Каждая из них была отдельным кадром. Это о Кобыле, в первую очередь. Как оказалось, я поступила в больницу именно в день рождения этой дамы. Не припомню, сколько ей стукнуло. Зато отлично помню ее истошные вопли, завывания и слезливое стонотство. Весь оставшийся день Сивая гремела по коридору своими ножищами так, что, казалось, потолок на нас в обозримом будущем обрушится. Ее надрывный вопль исходил из самой груди, был противно-оглушающим. Сначала жалобы о том, как ей плохо, воспринимались мной как нечто, чему стоит сочувствовать. Но по мере того, как тянулись часы и больная шизофренией никак не унималась, я теряла терпение и остатки человеколюбия. Краем уха я слышала, что еще до моего прихода Кобыле ставили укол галоперидола, только он так и не подействовал. Звание Кобылы себя и тут оправдало. Сивая выла и выла. Я даже опомниться не успела, как решетка в нашу палату задвинулась. Оставшись практически один на один с этой громадной тяжеловесной коротко стриженой женщиной, я внутренне содрогнулась. На что способны шизофреники в психозе я выучила уже давно, только вот на практику меня не водили. Несмотря на страх я питала живой научный интерес — увидеть болезнь собственными глазами, — и очевидно ждала развязки. — Пожалуйста, я вас умоляю! Еленочка Пална, миленькая, я просто хочу попить. Выпустите меня! Угрожающего размера ладони вцепились в прутья, — решетка все же терпела натиск. Было слегка тревожно. Ведь у Сивой психоз и она втрое больше меня. Мы в запертой палате. — Отпустите меня пописать, умоляю! — Ты уже определись, пить или писать, сколько можно блять! — Санитарочка уже порядком вымоталась за день и орала громче пожарной сигнализации. — Ляг и лежи. Тебе для чего укол сделали? Чтоб ты бегала по коридору носилась? — Ну пожалуйста! Казалось, Кобыле без разницы, кто и что ей говорит. В данный момент ее цель — быть несчастной и выть. — Мне плохо. Я боюсь, что кого-нибудь придушу. Голоса мне говорят, что я должна вас побить. — Да замолчи ты уже, разоралась вся. Я сейчас вязки достану, раз так хочется тебе поскакать. — Не надо вязки! — Снова взмолилась Кобыла своим тяжелым жалостливым воплем. Я все еще сидела без движения у себя на койке, не привлекая лишнего внимания и надеясь, что удача всех бессмертных операторов «в мире животных» каким-то чудесным образом передастся и мне. — Мне плохо, как вы не понимаете?! Почему вы такая злая?! — Она клянчила и ныла, словно ребенок, не умеющий просить без слез. Ребенок, запертый в теле пятидесятилетней заплывшей жиром женщины с несчастным одутловатым лицом. От одного ее взгляда веяло чем-то отторгающим, особенно, если натолкнуться на нее в коридоре: ты задираешь голову кверху и все внутри содрогается от противоречивых чувств. Кажется, будто она нависает над тобой и вот-вот раздавит. — Ну все, я несу вязки. — Всему есть предел. Честно, у меня от души отлегло, когда решетка затрещала вновь и серьезного вида санитарка принялась скидывать постельное белье вместе с матрасом Кобылы на соседнюю койку. — Давайте я вам помогу? — Привыкшая к частым вязкам и инъекциям галоперидола, бучиха уже знала, что и куда привязывать. Она взялась за постельное, но Пална ее одернула со всей резкостью измученного бесконечным скулежом человека: — Не трожь. Я сама. Стой спокойно. Железные прутья кровати вскоре были обмотаны тканевыми креплениями, и Кобылу уложили обратно. Руки и ноги зафиксировали надежно, в этом я не сомневалась почему-то. Шизофрения здесь у всех поголовно, не считая исключений с деменцией и некоторыми другими случаями. Поэтому персонал, привыкший именно к такого рода больным, контролировал всеобщую безопасность исправно. Хотя иногда казалось, что вязки для них — способ наказания, а не необходимость. Я решила воспользоваться возможностью осмотреться и юркнула в коридор. Сновала между незнакомыми женщинами, что были «на прогулке», т.е. ходили вдоль коридора туда-обратно. Санузел находился у самого выхода из отделения: два унитаза по соседству, оба без сидушек и какого либо намека на перегородки. В углу — раковина, точно спроектированная для гномов. Бумаги и мыла здесь не было. (Рулон с туалеткой обычно стоял на посту медсестры, нужно было подойти и оторвать несколько квадратиков). Запаха я не чувствовала, потому что обоняние отбило. В этом самом туалете некоторые обычно чистят зубы после ужина, чтобы не толпиться в ванной. Поэтому я свистнула свою пасту с щеткой и пока еще в гордом одиночестве стала умываться. — Ой, как это такая красавица здесь оказалась? — На меня обратились широко распахнутые светлые глаза миловидной взрослой пациентки, голос ее был теплым, будто она говорила со своим трехлетним сыном Гришей. — Не смущайте. — Я отвернулась на секунду к раковине. — Меня Юля зовут. — А я Ирина. — Она мягко улыбалась, я это чувствовала даже повернувшись спиной. — Юль, ты это хорошо придумала. Я тихо рассмеялась с пеной у рта: — Переиграла и уничтожила. Мы перекинулись парой фраз, и как будто это было самое обычное знакомство в моей жизни. Ирина общалась со мной на равных, несмотря на то что ей было за тридцать, а мне — девятнадцать. Шизофреник без приступа — обычный, адекватно мыслящий человек. Я в этом убедилась. В Ирине мне нравился ее мягкий характер и добросовестность. Она казалась совершенно безвредной, особо не отсвечивала и всегда помогала персоналу с уборкой. Отбой в стенах больницы обычно объявляют около десяти вечера. Пусть так, но я его успела нарушить столько раз, что не сосчитаешь. Первый день подходил к логическому завершению. Я осторожно шаркала по коридору и панически боялась привлечь внимание медперсонала. Мне чудилось, что меня сочтут невменяемой при малейшем промахе. Я старалась не перечить, не спорить, сохранять спокойствие и бдительность. Поначалу вообще помалкивала, предпочитая разнюхать обстановку и местные правила. Без возможности написать друзьям я чувствовала себя одиноко. Угнетало и то, что выход на улицу был под запретом. Спертый воздух застаивался в легких, которые, к тому же, требовали дыма. Спать в окружении десяти храпящих незнакомок — то еще удовольствие. Койка впивалась прутьями в спину и бока, уснуть я пыталась часами. Тревога не отпускала. Так я пролежала до самого рассвета.