Часть 7. Будни: хлорка и колёса

По отделению снуют новенькие старушки: одна в желтоватых очках, точно пчелка, светлые волосы и сине-желтый халатик выглядят почти комично. Постоянно причитает: «отсюда нет выхода». Донимала меня вечером, — ей нужно было написать записку сыну, и она искренне не понимала, как здесь обойтись без ручки. В итоге сдалась даже Эльвира Викторовна, — дали ей написать записку. В основном улыбчива и безобидна. Тихонько ходит, заложив руки за спину, и никого не трогает.  Чума Болотная у нас теперь на вязках чуть ли не круглые сутки. Валяется в койке, спит или дремлет под галоперидолом.  Пристает одна пожилая особа, честно сказать, она странная. «У вас этот костюмчик что надо. Я подумала, он у вас домашний — так хорошо сидит. И под цвет всё синее. Найки, теплые к тому же. Да и юбка та бордовая тоже как под вас шита!». Она это повторяет по 10-15 раз на дню, я уже устала слушать. Такая она проныра, — таскает мою ручку и все время выспрашивает, что я такое записываю. Внешность у нее ничем не примечательная, ходит в бордовых штанишках с цветочным узором. Надеюсь, скоро ей надоест осыпать меня комплиментами. Может, она завидует, что мне тут выдали подобие нормальной одежды из шкафа с обносками? Проныра уверена, что у нее рак прямой кишки (это неправда, она не обследовалась), и теперь об этом знают все вокруг. Серьезно, она не затыкается.  Еще одна из новеньких — Галина Глухая, реально тугоухая. Азиаточка со скрипучим голоском и акцентом. Иной раз затянет свою песню горемычную, так вся больница слышит ее рыдания и всхлипы. Сути я понять не смогла, да и не старалась. Ревет и ладно. Пчёлка силилась ее утихомирить — все без толку, только хуже сделала. Коммуницировать с Галиной необходимо в непосредственной близости от ее уха. Очень быстро я выучила ее фамилию, главным образом потому что персонал никогда не может дозваться ее с первого раза.  Очкастая с Сибирского тракта тоже посвятила нас в детали своей нелегкой судьбы исключительно жертвенным голоском:  «Я во всем осталась виновата! Персоналу я надоела, попрошайничаю. Трусики просила, а то у меня домашние спадают, резинка широкая». Переживает, что кошечка дома не кормлена. Все ее руки в огромных жутких гематомах после капельниц, будто ее избивали. То и дело прячет трясущиеся ладошки в карманы розового халата. Передвигается медленно и боязливо, речь заторможена. Есть ощущение, что именно страх заставляет ее говорить таким образом. После нашей дурки она отправится в интернат.    Каждый день вижу Ирочку в столовой (та, что постарше, с сыном). Говорит, им без меня уже совсем невмоготу — не весело. Никто не прикалывается, и в общем загибаются они от скуки. Таскаева так и не вышла с карантина.  У нас в остром тоже стало тихо и уныло. Разве что иногда привозят свежее мясо в наручниках: они отбиваются, орут, крушат все, до чего дотягиваются. В лучших традициях короче. Я нахожу утешение в том, что еще могу заботиться о Людочке. Она так и оставалась все эти дни на той же самой койке в Первом Посту, куда бы я ни моталась. Обращаются с ней так же грубо, как и раньше, если не хуже. Тут недавно и Кобыла Сивая ее толкнула ни за что. Прибила бы сволочь. Свои одеяла и простыню Люда разодрала, и ее заставили лежать на голом матрасе.  Ежедневно я поднимаю ее с кровати:  — Людочка, просыпайся. Пойдем таблетки пить, пойдем со мной.  Придерживая за плечи, я не торопясь веду ее по коридору к посту медсестер — на выдачу препаратов. Выучив список фамилий, я могу идеально подсчитать время и управиться с Людой. После нее моя очередь глотать колеса и показывать язык.  Смешно и абсурдно, но Люда мне нравится побольше некоторых. Когда я прошу ее показать язык и «подразнить» меня, она делает это наивно и смешно — зубов почти не осталось. Божий ангел.  Сегодня вялость и фатальная сонливость наконец отступили, я размялась с утра и поработала на пресс, ноги и растяжку. Книгу дочитать не могу. Много времени провожу у окна, небо серое, слои пылищи лежат точно на ладони, людей не видно, не слышно. Стройка так и не ожила.  Спала с открытым окном, все еще в изоляторе. Персонал тихонько привыкает ко мне, запоминает. Ровно две недели прошло с моего поступления.

***

— Юля, ты какие таблетки пьешь? — Крис прошла мимо по коридору, проведя по моему лицу кошачьим взглядом из-под черной оправы очков.  Я подавилась водой. Прокашлявшись, развернулась: — Это ты к тому, что я сплю?  Около двух часов дня, если не раньше, я теперь засыпаю, просыпаюсь только к ужину. Ночью — как убитая. В сутки выходит 14-15 часов сна. Конечно я отметила эти перемены, включая слабость и состояние апатии, — словно я невозможно устала, — в предыдущие несколько дней.  — Мне теперь капли подмешивают в воду, успокоительные.  — Нейролептин. С него спишь как конь. И есть тебе хочется больше обычного? — Ага, будто из голодного края.  — Точно он. От агрессии и тревоги как раз. Когда ты со Светкой (медсестра, с которой я поругалась) закусилась, тебе его и впаяли к остальным препаратам.  Мои догадки подтвердились, чем я была крайне недовольна. Такими темпами я наберу вес, если только спать и есть. Прежде чем попасть в дурку, я месяц сидела на грече с водой, и это явно не то, чего я добивалась. Вообще, когда я доползла до своего первого психитра, мне поставили нервную анорексию и биполярное. Не знаю, сколько я весила. Где-то на грани между «худой» и «страшно худой». В больнице я старалась есть как можно меньше, хотя кормили для государственного учреждения на удивление достойно. Вечная гонка за самую тонкую талию и заметные скулы продолжалась. 

***

Пятница. Привезли еще старушку. Я напоминаю ей внучку Еву, и она не может пройти мимо меня и не затискать. Все больше убеждаюсь, что местным пожилым женщинам просто необходима работа с психологом. Квалифицированным. Это бы им очень помогло. Они все невероятно одиноки.  Лена Дылда сегодня с голосами на вязках. Кобыла рассказывает, как это обычно у нее происходит: три месяца она в больнице, три месяца на воле, и так из года в год. Не может надолго задержаться ни там, ни здесь. Она опять воет, — боится, что повяжут.  В коридоре видела голую Лену в полный рост, она несла памперс выбрасывать. Перед ужином меня снова схватили со спины и расцеловали.  «Киски! На ужин!» — Наталья Сергеевна подмигнула мне, увидев футболку с котиком. Я решила помяукать ей в ответ.  В столовой сегодня на выходе стояла вышедшая из отпуска Оксана Юрьевна, смешная такая тетка, поболтали с ней немного. Кобыла упала перед ней на колени, уже не помню зачем.  Позже, на выдаче таблеток Наталья Сергеевна снова позвала (но уже лично меня):  — Кис-кис. — Мяо.