Часть 8. Эльвира Викторовна

Я безошибочно могу установить ее появление в нашем Втором отделении. Голос медсестры звучен и несгибаем. С непривычки всем чудится, что Эльвира Викторовна кричит и обязательно чем-то недовольна. Мне самой потребовалось около двух недель, чтобы под ее суровостью и непоколебимой серьезностью разглядеть некоторые черты, свойственные всем людям.  Как-то во время обхода несколько врачей столпились в нашей узенькой палате Н-202: Владислав Радикович, Виктория Анатольевна — мой психиатр, и их молодая коллега. Довершала всю эту делегацию Эльвира Викторовна, едва заступившая на смену.  — Ее я вообще впервые вижу, — серо-голубые глаза округлились точно два блюдца, когда она указала на меня рукой. Женщина смотрела на меня так, будто я самовольно пробралась палату и улеглась в койку посреди ночи.  Конечно, тогда Эльвира Викторовна не назвала бы и моей фамилии.  Позднее меня перевели на Пост Второй, где она дежурила гораздо чаще, и она запомнила, как я выгляжу.  С утра пораньше я ошивалась у входа в отделение, вела беседы с Юлией Николаевной (которая спасла меня от Чумы) и приятной старушкой — бывшей учительницей русского и литературы. Эльвира Викторовна пронеслась мимо меня к гардеробу, и я невольно уловила сладковатые духи, которые она носила.  Медсестра все продолжала поглядывать на меня с недоверием, изучающе, словно сторонилась. Я же украдкой бросала на нее робкие взгляды с благоговейным трепетом. Иссиня черные волосы подчеркивали строгое лицо объемом. Губы и глаза подведены, неброские серьги, неизменный лилово-розовый костюм. На ночь — халат леопардовой расцветки.  Я слышу, как она кричит на своих коллег в сестринской: «Да потому что я одна здесь работаю за всех блять!». И слышу, как она смеется с ними же сразу после.  Бессонные ночи преследуют меня и на Втором Посту. Ночью, бредя по коридору в сторону холла, я натыкаюсь на всадниц апокалипсиса: Эльвира Викторовна, Марина Владимировна и Светка переговариваются за столом и мгновенно замолкают, увидев меня.  На утро, как только я подошла к дверям, Эльвира Викторовна подняла шум: «Что она опять здесь делает?!» Я тогда пожелала ей доброго утра с тупой невозмутимостью. Случайно или нет, меня в тот же день застали в слезах. Я даже заикаться начала, хотя никогда не заикалась. Бьюсь об заклад, ей доложили об этом, потому что впоследствии Эльвира Викторовна ни разу не повысила на меня голос. 

***

Я стою, согнувшись пополам, и тяжело дышу. Рукой крепко цепляюсь за столешницу.  — Эльвира Викторовна, дайте, пожалуйста, обезбол. Месячные, первый день. Наверное, видок у меня был жалкий. Медсестра не проронила ни слова, с тем же выражением лица перевернула сейф с препаратами вверх дном, — ничего не нашла.  Думаю, она могла бы просто махнуть на меня рукой. Но не сделала этого. Эльвира Викторовна сгребла со стола ключи и направилась к лестничной клетке. Ума не приложу, где она была, но за пределами отделения — точно. Спрашивать, я посчитала, было бы излишним.  Она хлопнула дверью и быстрым шагом преодолела расстояние между нами.  — Спасибо, — просипела я, даже не глядя на нее.  Боги, как сильно она мне нравилась. Даже когда орала. И когда молчала — тоже. 

***

— Почему вообще самовольно перемещаешься?! — С угрожающим негодованием в голосе Эльвира Викторовна вперилась в меня взглядом. — Тебя здесь быть не должно, в списках числишься в шестой палате. — Она не дала мне вставить и слова. Стояла деловая и бодрая, яростно раздувая ноздри над своим несчастным списком. — Вещи собирай и обратно сейчас же. Я действительно должна была еще сладко спать в палате напротив. Однако за проявленную вольность мне стыдно не было ни капли, — причина имелась.  — Всю ночь глаз не сомкнула. Там бабки храпят и храпят. К четырем утра уже не выдержала, легла здесь.  Медсестре, казалось, побоку мои объяснения. Она не слушала, — уперевшись глазами в планшетку с обходным листом, Эльвира Викторовна сосредоточенно отмечала наличие пациенток на койках.  — Ладно, оставайся, — вдруг смягчилась она. И, словно ничего не было, развернулась. — Спасибо большое!  Я не верила своему счастью.

***Пост первый

Ночью Людочка у нас удумала шалить. Э.В. была уже в ярости, когда я повернула голову в ее сторону и едва-едва свесила босые ноги с койки. Глаза ее горели бешеным огнем, предвещающим нечто страшное. — Я в туалет, — тихо сообщила я и проскользнула мимо нее в коридор.  Медсестра рявкнула, что было мочи, — отрывисто, так, что внутри все сжалось.  — Спать надо ночью, а не шататься по коридору! Сколько можно уже… Я невольно задержала дыхание, пока не добралась до санузла. Только выйдя из палаты, я убедилась, что Э.В. кричит не на меня. Людочка снова не могла связать и двух слов в свое оправдание. Когда я возвратилась и бесшумно заняла свою койку, — почувствовала себя ребенком, который боится темноты и спасается от нее одеялом. Из коридора в палату сочился теплый свет, я отлично могла видеть койку Люды и все происходящее вокруг. Смиренно натянув одеяло до подбородка, я выжидала: Эльвира Викторовна бы точно появилась, дело за временем.  Вскоре медсестра и правда пришла — проворно уложила старушку на койку и в одиночку закрепила вязки. Еще подгузник одела на нее.  Я думаю о том, как приятно пахнет духами ее темно-синий кардиган, и об обручальном кольце на пальце. Я гожусь ей в дочери и я ее пациентка. Но она стала звать меня «Юля» с улыбкой, по памяти. Нельзя думать, что я особенная, но все же это дорогого стоит. Обычно она зовет всех по фамилии и едва ли улыбнется. Очень строгая женщина. Время в дневнике окончательно размылось, я не помню, в какой именно день это было. В столовой в самом разгаре был ужин. Эльвира Викторовна, как всегда, монументально высилась у выхода, сканируя взглядом нарушителей порядка. Я отнесла тарелку на мойку и на обратном пути притормозила рядом с ней — не слишком близко, соблюдая адекватную дистанцию. Мне было дико стремно. Меньше всего на свете я хотела показаться подлизой, которая пытается задобрить надзирательницу дешевой лестью. Но в тот момент мне стало как-то окончательно плевать. Плевать, что она подумает, скажет. Есть ли разница, если все мы сейчас безвылазно сидим в дурке и плюем в потолок? — Эльвира Викторовна. Я раньше боялась сказать, но теперь мне стало как-то без разницы, — выдала я, глядя ей прямо в глаза. — Вы очень красивая. Правда. Она ведь и правда была очень красивой женщиной. Эльвира Викторовна замерла, посмотрела на меня сверху вниз. Она не улыбнулась — профессиональная броня держалась крепко. Но ее зычный, привыкший к крику голос вдруг опустился до какого-то нормального, тихого человеческого: — Спасибо, Юля. И в этом сухом «спасибо» тепла для меня было больше, чем во всех дежурных улыбках остального мира.