Глава 11. Зеркальная клетка

Они двинулись в сторону синего шатра, и София почувствовала, как напряжение понемногу отпускает. Шаг стал ровнее, дыхание — глубже. Диана шла рядом, и её присутствие — спокойное, надёжное — действовало лучше любого успокоительного. — Ну и как тебе Доктор? — спросила Диана, когда они отошли на достаточное расстояние. В её голосе слышалась лёгкая насмешка, но глаза оставались серьёзными. — Если честно? — София передёрнула плечами. — Я думала, что не выйду оттуда. Он… он был везде. Глаза, эти его глаза… Они смотрели со всех сторон, и я не знала, куда спрятаться. А когда он начал говорить про кровь, про то, как ему нравится смотреть, как сердце бьётся… — Она замолчала на секунду, проглатывая ком в горле. — Я реально испугалась. Не как в прошлый раз, когда просто было страшно. А по-настоящему. До костей. Диана ничего не сказала. Только сжала её руку чуть крепче. — Но знаешь, — продолжила София, и в голосе её появилась странная нотка, — я всё равно хочу немного осмотреться. Пьеро ведь говорил, что со мной ничего не случится, да? Что красный билет меня защищает. Диана бросила на неё быстрый взгляд. В её глазах мелькнуло сомнение — и что-то ещё, похожее на понимание. — И ты веришь ему после всего? — спросила она. — Не знаю, — честно ответила София. — Но в бирюзовом шатре… Доктор хотел сделать мне укол, а потом посмотрел на билет и передумал. Фактически это было доказательство, что билет работает. Или, по крайней мере, что его боятся. — Или уважают, — тихо заметила Диана. — Может быть. — София пожала плечами. — Но адреналин в крови желает продолжения. Как ни странно. Мне хочется понять, что здесь происходит. Увидеть всё своими глазами. А потом уже решать, бояться или нет. Диана вздохнула, но спорить не стала. Она знала эту черту подруги — упрямство, граничащее с безрассудством, желание докопаться до сути, даже если это опасно. Именно за это она её и любила. И именно из-за этого постоянно волновалась. Они подошли к синему шатру. Он отличался от остальных — не кричащий, не яркий, а какой-то глубокий, почти ночной. Полог переливался в свете фонарей, создавая иллюзию движущейся воды. Над входом, вышитая серебряной нитью, висела табличка. — «Шатёр зеркал: Не доверяй своим глазам», — прочитала София задумчиво. — Звучит… интригующе. — Хороший маркетинг, — хмыкнула Диана. — Посмотрим, что тут у нас. Они вошли внутрь. Сначала София подумала, что это просто очередной зеркальный лабиринт — такие она видела в парках развлечений, когда была подростком. Те же бесконечные коридоры, те же искажённые отражения, та же игра света и тени. Она шла вперёд, держась рядом с Дианой, и чувствовала почти детский восторг. Они посмеялись — негромко, но искренне, и София на мгновение почувствовала, как страх отпускает, сжимается, отползает куда-то в тень. «Просто очередной зеркальный лабиринт, — подумала она, разглядывая бесконечные коридоры, уходящие в полумрак. — Ничего страшного. Обычный аттракцион. Иллюзия. Не больше». Она сделала шаг. И мир перестал быть прежним. Она даже не поняла, в какой момент это произошло. Просто сделала шаг — и Дианы не стало. Испарилась. Растворилась. Будто её и не было рядом. София резко обернулась. Пусто. Коридор за её спиной был пуст, только зеркала — десятки, сотни зеркал — уходили в бесконечность, отражая её саму. Испуганную. Растерянную. Одинокую. — Диана? — позвала она. Голос прозвучал глухо, будто она кричала в толстую подушку. Тишина. Ни шагов. Ни дыхания. Ни эха. Только её собственный пульс, который вдруг стал оглушительно громким. София двинулась вперёд по коридору. Шаг, другой, третий. Свернула за угол — и оказалась в тупике. Нет, не в тупике. В клетке. Зеркала стояли со всех сторон: слева, справа, спереди, сзади. Даже пол, даже потолок, казалось, превратились в зеркальные. Она видела себя со всех ракурсов — десятки, сотни своих копий, которые смотрели на неё с одинаковым ужасом в глазах. Каждая копия дрожала. Каждая копия оглядывалась. Каждая копия была совершенно одна. — Что? — прошептала она, крутясь на месте, как юла, в тщетной надежде увидеть хоть щель, хоть намёк на выход. — Куда все подевались? Она попыталась вернуться назад — но коридора, по которому только что пришла, больше не существовало. На его месте было глухое зеркало, в котором отражалась её собственная спина. Она бросилась в другую сторону — та же история. Ещё шаг — и зеркала сдвинулись, перестроились, сжав пространство вокруг неё до размеров комнаты. «Я в ловушке», — отчётливо, холодно, как приговор, прозвучало в голове. Сердце ухнуло в пятки. Воздух, только что казавшийся лёгким, стал тяжёлым, вязким, как кисель. Она начала крутиться волчком, вглядываясь в каждое зеркало, в каждую тень, надеясь заметить хоть какой-то просвет. Но выход исчез. Вокруг была только она. Десятки её копий, которые смотрели на неё с одинаковым — уже не испуганным, а обречённым — выражением. И тогда включился свет. Прожектор — яркий, белый, беспощадный — выхватил из темноты одно из зеркал. И в нём, вместо её отражения, появился силуэт. Чёрный, почти невидимый на фоне густой тьмы, с одним светящимся белым глазом. София не могла разглядеть ничего — ни черт лица, ни одежды, ни рук. Только очертания высокой, прямой фигуры и этот холодный, немигающий глаз, который смотрел на неё в упор, не давая пошевелиться. — Хм? — раздался голос. Глубокий, бархатистый, до боли знакомый. — Мой шатёр обычно не привлекает столько любопытных душ. Особенно тех, кто так явно хочет убежать. Билетёр. София замерла. Она не могла понять, где он находится — в зеркале или за ним, рядом или далеко, в реальности или в очередной иллюзии. Глаз смотрел на неё в упор, и под этим взглядом хотелось сжаться в комок, стать маленькой, незаметной, раствориться. — Как… ты это сделал? — голос Софии дрожал, но она заставила себя говорить твёрже, чтобы не показать страха. — Куда ты дел людей? Где Диана? Она продолжала оглядываться, надеясь увидеть хоть какой-то намёк на выход, на проход, на то, что она не одна. Но вокруг были только зеркала и её собственные испуганные отражения, которые, казалось, насмехались над ней. — Я? — голос Билетёра звучал спокойно, даже лениво, как у человека, который не торопится раскрывать карты. — А может, это лишь ты подумала, что видела здесь кого-то ещё? Возможно, ты с самого начала была здесь одна. Наедине со мной, гостья с красным билетом. Силуэт в зеркале моргнул — и исчез. Растворился в черноте, оставив после себя только холодное, липкое ощущение чужого присутствия. София резко повернула голову. Слева, в боковом зеркале, снова появилась тень — та же высокая фигура, тот же белый глаз. Но теперь она двигалась. Плавно, текуче, синхронно с другой тенью, возникшей справа. Они шли параллельно, будто отражая друг друга, и София заметила, что в зеркале справа, помимо силуэта Билетёра, мелькнуло ещё одно лицо. Мужчина. Бледный, с острыми, почти хищными чертами, в тёмном костюме. Тот самый, который подарил ей розовый билет в кофейне. Тот, который оказался фальшивкой. Тот, кто, возможно, был частью этого странного, пугающего цирка с самого начала. — Что? — прошептала София, вглядываясь в отражение. — Он здесь? Он… он тоже из цирка? Но мужчина уже исчез, растворился в темноте, оставив после себя только лёгкое, едва уловимое сомнение. «Может, показалось? Может, это просто игра света? Игра уставшего воображения?» Тени в зеркалах двигались всё быстрее. Они кружились, переплетались, исчезали и появлялись снова. София крутилась на месте, пытаясь уследить за ними, но они были везде — слева, справа, сзади, сверху. Казалось, что сам шатёр ожил, что зеркала дышат и смотрят на неё сотнями невидимых глаз, каждая пара которых жаждет увидеть её страх. А потом Билетёр появился снова. Уже не силуэт, не тень — а он сам, собственной персоной, в своём безупречном синем фраке, с серебряной монетой, зажатой в длинных пальцах. Он стоял в центре самого большого зеркала, прямой, величественный, с той самой вежливой, ничего не выражающей улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. — Здесь, дорогой гость, — произнёс он, и голос его звучал торжественно, почти проповеднически, будто он открывал ей не секрет аттракциона, а какую-то великую, страшную тайну, — ты увидишь то, чего, возможно, не хотела бы видеть. Шёпот своего сердца или, быть может, предупреждения извне. — Он сделал паузу, и его глаза — холодные, пронзительные — встретились с её глазами в отражении. — «Не доверяй своим глазам». Наслаждайся. Он совершил лёгкий поклон — изящный, почти королевский, — придерживая цилиндр рукой. Монета сверкнула в луче прожектора и исчезла. А сам Билетёр — просто… пропал. Растаял в воздухе, как утренний туман. Зеркало снова стало зеркалом, отражая только её — растерянную, испуганную, с бешено колотящимся сердцем и влажными от слёз глазами. София осталась одна. Совсем одна. В полной тишине, нарушаемой только стуком её собственного сердца. В окружении десятков своих копий, которые смотрели на неё с одинаковым ужасом — и от этого ужаса становилось только хуже. — И что мне делать? — спросила она в пустоту, и голос её прозвучал глухо, будто она говорила через толщу воды. Она не ждала ответа — просто нужно было услышать хоть что-то, кроме стука собственного сердца, кроме шума крови в ушах, кроме панического шёпота, который нашептывал: «Ты одна. Ты в ловушке. Ты не выберешься». Но ответ пришёл. — Просто иди вперёд, гостья, — раздался голос Билетёра. Откуда-то сверху, из темноты, из самих зеркал. Он звучал тихо, но каждое слово было чётким, отточенным, как лезвие. — Рано или поздно ты найдёшь выход. Хотя я бы не советовал задерживаться слишком долго… София вздрогнула. Она не видела его, но чувствовала — он наблюдает. Он всегда наблюдает. Следит за каждым её движением, за каждым вздохом, за каждым испуганным взглядом. — Говорят, в темноте обитают чудовища, — продолжил Билетёр, и его голос стал ниже, зловещее, почти шёпотом — таким, от которого мурашки бегут по коже. — А зеркала порой показывают больше, чем должны. Она замерла. Но потом, пересилив себя, сделала шаг вперёд. Зеркала перед ней раздвинулись, открывая узкий, тёмный проход. Ещё шаг — и проход расширился, превращаясь в коридор. Ещё шаг — и коридор потянулся вперёд, теряясь в черноте. — Кто-то не любит ждать, — прошептал Билетёр. Так тихо, что София не была уверена — сказал он это вообще или просто показалось. Может, это ветер прошелестел в стенах шатра. Может, это её собственный страх нашёптывает фразы чужим голосом. Она остановилась, прислушиваясь. Тишина. Только её дыхание — прерывистое, частое. Только далёкий, едва уловимый звон — будто где-то в глубине шатра упала монета, покатилась по каменному полу и замерла. Билетёр ушёл. Или просто затаился, наблюдая из темноты. София не знала. И не хотела знать. Она сделала ещё шаг. И ещё. Зеркала молчали. Тени не двигались. Голоса не звучали. Только её собственные шаги — гулкие, одинокие — разносились по пустому шатру, возвращаясь к ней искажённым эхом. Она шла. Зеркала провожали её — молча, но неотступно. Десятки отражений, сотни чужих глаз смотрели со всех сторон. Не её глаза. Чьи-то другие, поселившиеся в глубине стекла. Они следили, оценивали, ждали. Каждый шаг отдавался тихим эхом, и каждый следующий мог стать последним — или первым. Приближал либо к выходу, либо к новой ловушке. Она подняла взгляд вперёд, в темноту коридора. Он тянулся бесконечно — чёрный, без единого просвета. Только зеркала по бокам, тускло мерцающие в полумраке. В них отражалась она — растрёпанная, с бледным лицом и запавшими глазами. Уставшая. Напуганная. Но всё ещё идущая. И в этом, возможно, было главное — не то, какой её видели зеркала, а то, что она продолжала двигаться. «Просто иди вперёд, — сказала она себе. — Рано или поздно ты найдёшь выход». Она снова сделала шаг. Потом ещё один. Зеркала молчали, тени не двигались, голоса не звучали. Только её собственные шаги — гулкие, одинокие — разносились по пустому шатру. И где-то глубоко внутри, под слоем страха, теплилась надежда. Что Диана её найдёт. Что Пьеро не врёт. Что выход есть — нужно только не сдаваться. Она шла. Зеркала провожали её сотнями чужих взглядов. И каждый шаг приближал её либо к спасению — либо к новой загадке. София оказалась в странном помещении — тесном, душном, заставленном зеркалами так плотно, что они, казалось, давили на неё со всех сторон. Но не все они привлекали внимание. Только семь зеркал светились тусклым, призывным светом, будто приглашали заглянуть в их глубину: три слева, три справа и одно, самое большое, прямо перед ней. Это место было неуютным. Даже не так — оно было чужим. Воздух здесь не пах, он давил — холодный, какой-то глубинный, подвальный, будто она стояла не в цирковом шатре, а в склепе, куда веками не заглядывало солнце. Холод просачивался сквозь подошву ботинок, поднимался по ногам, забирался под одежду, заставлял мелко дрожать. София поёжилась и инстинктивно обхватила себя за плечи. Самое дальнее зеркало было разбито. Трещины разбегались от центра к краям, как паутина, которую сплёл безумный паук. А в одном месте зияла дыра — неровная, с острыми краями, словно кто-то пробил стекло изнутри. Или что-то. «Или кто-то хотел выйти», — промелькнула невесть откуда взявшаяся мысль. София постаралась её прогнать. Человеческое любопытство всё же оказалось сильнее страха. София сделала глубокий вдох — холодный воздух обжёг лёгкие — и, пересилив себя, подошла к ближайшему зеркалу справа. Сначала она видела только себя. Растерянную, бледную, с аккуратной повязкой на шее и растрёпанными волосами. Обычное отражение. Ничего необычного. А потом отражение начало меняться. Оно потемнело, будто в зеркальную гладь капнули чернил, и сквозь эту разливающуюся тьму начал проступать силуэт. София узнала его сразу — по одной только хитрой, чуть змеиной позе, по изогнутой спине, по длинным пальцам, которые вечно что-то вертели. Арлекин. Даже в зеркале, даже в чёрном, лишённом красок силуэте, его глаза оставались зелёными — яркими, почти светящимися, с тем самым безумным огоньком, который заставлял Софию одновременно бояться и не мочь отвести взгляд. И как всегда — без спроса, без намёка на границы, без этого дурацкого «можно?» — он положил свои когтистые руки ей на талию. В отражении. Но самое страшное было не в этом. София почувствовала эти руки. Тёплые, тяжёлые, они легли на её бока — и она почти ощутила, как длинные, острые когти впиваются в ткань куртки, сжимают её, не дают двинуться с места. Фантомное, нереальное, но такое отчётливое прикосновение. — Я знаю эти глаза, — прошептала София, не в силах отвести взгляд от зеркала. — Ты… — голос Арлекина звучал из ниоткуда — из зеркала, из воздуха, из самой темноты вокруг, — ты и правда позволишь мне приблизиться? В его голосе не было привычной насмешки. Только удивление. И какая-то странная, почти детская надежда. — Ты не отталкиваешь меня. Не бежишь. Это… ново. Силуэт пришёл в движение. Арлекин поднял свои когтистые руки — и София увидела, что теперь они были в крови. Красной, яркой, которая стекала по пальцам и капала на пол в отражении, оставляя тёмные, расплывающиеся пятна. Когти медленно поднялись к её груди, замерли на секунду — будто он наслаждался моментом, — а потом скользнули выше, к шее. — Тебе нравится моё тепло? — спросил он, и в голосе его звучала странная, пугающая нежность. — Я по твоим глазам вижу, что ты обо мне думаешь. Ты боишься, но не отворачиваешься. Ты дрожишь, но не бежишь. Это… заводит меня. София заметила, что на лбу тени появилось сердечко — маленькое, аккуратное, и два едва заметных отростка над ним. Зелёное свечение окутывало их, делая силуэт ещё более пугающим и одновременно притягательным. Как ядовитый цветок, который манит своей красотой, но убивает одним прикосновением. Она молчала. Не могла вымолвить ни слова. Рот словно зашили нитками, а язык прирос к нёбу. — Почему ты так смотришь на меня? — голос Арлекина стал резче, требовательнее, в нём прорезались нотки злости. — Почему молчишь? Скажи что-нибудь. Пожалуйста. Хотя бы… хотя бы моё имя. В отражении он резко схватил её за подбородок, запрокинул голову — и впился зубами в шею. Туда, где под белой повязкой Доктора пряталась маленькая, уже заживающая царапина. Кровь хлынула в отражении. Яркая, алая, она заливала воротник куртки, стекала по груди, капала на пол. София непроизвольно схватилась за то же место — и нащупала только холодную марлевую повязку. Чуть влажную, но целую. Ни крови. Ни раны. Ничего. Только пустота. Изображение исчезло. Зеркало снова стало зеркалом, отражая только её — бледную, с широко открытыми глазами, с повязкой на шее и дрожащими губами. — Это место наводит жуть, — выдохнула София, отступая на шаг. Она чувствовала, как ноги дрожат, как сердце колотится где-то в горле, как холодный пот стекает по спине. — Настоящую, глубинную жуть. Ту, которая забирается под кожу и остаётся там надолго. Она перевела дух, заставила себя выпрямиться. — Ладно, — сказала она вслух, чтобы хоть как-то нарушить тишину, которая давила на уши. — Осталось ещё шесть. Шесть зеркал. Шесть... приветов. Или предупреждений. Или чего там ещё. Она посмотрела на следующее зеркало — справа, второе по счёту. И сделала шаг. Не потому, что хотела. А потому, что выхода не было. Были только зеркала. И она. И холод. Она подошла к следующему зеркалу — и замерла. В нём, сразу же, без всякой задержки, проявился силуэт. Кто-то обнимал её со спины — длинные, тонкие руки обхватили талию, чья-то грудь прижалась к её лопаткам. София не видела лица — только очертания, только знакомый, до боли родной контур. И она почувствовала. Невесомую тяжесть — странное, почти необъяснимое ощущение. Будто кто-то рядом, но вокруг — пустота. Будто тепло разливается по телу, согревает замёрзшие плечи, но источник холода — везде, в каждой стене, в каждом зеркале, в каждом взгляде, который она не видела, но чувствовала. — Какой жуткий трюк, — прошептала София, не двигаясь. Она боялась пошевелиться — вдруг ощущение исчезнет? Или, наоборот, станет реальным? — Позади меня никого нет, а я почти ощущаю что-то тёплое совсем рядом. Точно так же, как показывает зеркало. — Ахх… моя госпожа… Голос раздался из ниоткуда — тихий, ласковый, чуть хрипловатый, с той самой интонацией, от которой у Софии каждый раз замирало сердце. Этот голос невозможно было не узнать. Она даже невольно обрадовалась — на секунду, на одно короткое, глупое мгновение, ей показалось, что Пьеро нашёл её. Что он здесь, рядом, за спиной. Что она не одна в этом холодном, пугающем лабиринте, полном чужих глаз и чужих теней. Но тут же поняла: его здесь нет. Это всего лишь зеркало. Которое должно отражать реальность — но не отражает. Которое показывает то, чего нет. Или то, что будет. Или то, чему никогда не суждено случиться. И от этой мысли стало ещё страшнее. — Пьеро? — позвала она, и голос её дрогнул, превратившись в жалкий, тоненький писк. Силуэт после её слов полностью проявился. Да, это был он — Пьеро. Высокий, прямой, в своём красном костюме, который в мутном зеркальном отражении казался почти чёрным, траурным. Его длинные волосы, обычно аккуратно собранные, сейчас были распущены и падали на плечи. Он наклонился и обхватил её руками — крепко, собственнически, так, как делал это только в своих ночных монологах, когда думал, что никто не слышит. Его голова опустилась на её плечо, их лица оказались на одном уровне. София почти чувствовала его дыхание — тёплое, с лёгким запахом сладкой ваты. — Мы можем быть вместе вечно, — прошептал он, и голос его был полон такой надежды, такой отчаянной, почти болезненной нежности, что у Софии защипало в глазах. — Разве ты не хочешь? Только ты и я. Вместе. Навсегда. Пожалуйста… скажи «да». А потом картина изменилась. Это произошло мгновенно — как щелчок пальцами, как поворот ключа. Пьеро улыбался — но улыбка его больше не была печальной, полугрустной, той самой, от которой у неё сжималось сердце. Она стала другой. Безумной. Один его глаз горел жёлтым — ярко, хищно, пугающе. Другой был пустым, тёмным, как провал, как дыра в самом мироздании. Голова его мелко подрагивала — то ли от напряжения, то ли от того, что внутри что-то сломалось и никак не могло встать на место. А по лицу, по волосам, по воротнику костюма стекала кровь — густая, тёмная, почти чёрная в зеркальном свете. Кровавые перчатки всё так же удерживали её в объятиях — крепко, почти до боли. Но теперь София поняла: это были не объятия. Это была ловушка. — Прошу, позволь мне услышать, как твой сладкий голосок произносит это, — продолжал он, и голос его становился всё тише, всё отчаяннее, всё более безумным. — Останься со мной. Пожалуйста, моя госпожа. Я не могу без тебя. Я… я умру без тебя. Не оставляй меня. Не смей оставлять. Ты моя. Только моя. Навсегда. Он хотел продолжить — и, судя по тому, как его губы снова открылись, слова должны были стать ещё слаще, ещё безумнее, ещё более требовательными. Но в этот момент за его спиной появился ещё один силуэт. Нечёткий, расплывчатый — как пятно на старой фотографии. София не могла разобрать ни лица, ни одежды, ни рук. Только глаза. Жёлтые. Хищные. Яркие. Они горели из темноты, как угли в потухающем костре, и в них не было ни капли той нежности, что звучала в голосе Пьеро. Только холод. Только расчёт. Только готовность действовать. В следующую секунду в зеркало прилетел кинжал. София не услышала свиста — только глухой, тяжёлый удар металла о стекло. Лезвие вонзилось в зеркальную гладь точно между Пьеро и Софией, разбивая отражение на сотни мелких осколков. Картина рассыпалась, как пазл, который кто-то нетерпеливый сбросил со стола. Силуэт Пьеро исчез, растворился в черноте, и только осколки, падающие на пол с мелодичным звоном, напоминали о том, что он вообще здесь был. Тишина вновь наполнила помещение. Тяжёлая, давящая, почти осязаемая. — Узнаю этот кинжал, — тихо сказала София, глядя на торчащую из рамы рукоять. — Кинжал Пьеро. Тот самый, которым он метался в представлении. Тот самый, чёрный, с лезвием, которое не отражает свет. Которое, кажется, само создаёт тьму. Она помедлила секунду, прислушиваясь к себе. Страх никуда не делся, но к нему примешалось что-то ещё — злость? Любопытство? Желание понять? София не знала. Но она сделала шаг вперёд, стараясь не наступать на осколки, которые хрустели под ногами, как первый лёд под сапогами. Протянула руку, перехватила рукоять поудобнее — металл оказался холодным, гладким, с едва заметными углублениями для пальцев, будто кто-то вытачивал его специально под чужую руку. Она вытащила кинжал. Встряхнула его, чтобы мелкие осколки стекла упали на пол — они посыпались с тихим, почти музыкальным звоном. — Так как я не могу остановиться, — усмехнулась она, поворачивая кинжал в руках, разглядывая его со всех сторон, — хотя бы обзаведусь сувениром. И оружием. Или оружием-сувениром. Клинок был прекрасен в своей мрачной эстетике. Чёрный, с лёгким синеватым отливом, он не бликовал в тусклом свете шатра — казалось, он сам впитывал свет, создавая вокруг лезвия зону полумрака, крошечную чёрную дыру в ладони. Рукоять была обмотана чёрной кожей, прошитой серебряной нитью — удобно, не скользит в руке, не натирает даже при сильном сжатии. На гарде — едва заметный узор, сплетение тонких линий, напоминающих то ли ветви деревьев, то ли паутину, то ли что-то древнее, забытое, вырезанное на камнях много веков назад. Кинжал был лёгким — почти невесомым, — но София чувствовала его вес. Не физический. Какой-то другой. Почти магический. Будто в этом куске металла, в этой рукояти, в каждой выгравированной линии была заперта частица самого Пьеро. Его навязчивость. Его нежность. Его тьма. «Учитывая, что Билетёр не пришёл на шум разбитого стекла, — подумала София, пряча кинжал во внутренний карман куртки, туда, где уже лежал красный билет, — наверное, он занят другим человеком. Или другим гостем. Или… Дианой. Надеюсь, с ней всё в порядке». Она перевела дыхание, одёрнула куртку и двинулась к следующему зеркалу. Третьему по счёту. — Сколько их там? — пробормотала она, стараясь не думать о том, что увидит в следующем. — Семь, кажется. Три слева, три справа, одно впереди. Я прошла два. Осталось пять. Или четыре? Я сбилась со счёта. Чёртовы зеркала. Чёртов цирк. Она остановилась перед третьим зеркалом, глубоко вздохнула — холодный, затхлый воздух обжёг лёгкие — и подняла глаза. — Ну, — сказала она в пустоту, — посмотрим, что тут у нас. Кто на этот раз? Арлекин уже был. Пьеро был. Может, Доктор? Или Шут? Или… кто-то новый? Голос раздался раньше, чем в зеркале успел проступить хоть какой-то силуэт. Он словно сочился из самого стекла, из трещин, из тьмы, которая копилась за ним веками. — Я бы с удовольствием изучил этот образец, — протянул кто-то задумчиво, почти мечтательно, с той интонацией, с которой коллекционер рассматривает редкую находку. — Интересно, сколько она сможет выдержать? Ты так смело вошла в мой шатёр… или так глупо? Посмотрим. В зеркале начала проступать тень. Доктор. София узнала его сразу — не по лицу, которого она толком и не видела, а по характерной, до жути знакомой позе. Он стоял, слегка согнувшись, и задумчиво потирал кончик своего длинного клюва окровавленными когтями. «Ага, тут у нас петух. — мысленно поправилась София, чувствуя, как паника отступает перед абсурдом. — Кхм, точнее… Доктор. Но петух — лучше». — Держу пари, ты справишься с высокими дозами адреналина, — продолжил он, и в голосе его появилась странная, почти сладострастная нотка. Голос стал ниже, тягучее, будто он пробовал каждое слово на вкус, прежде чем выпустить. — Позволь провести несколько опытов. Будет… занимательно. Как далеко я смогу зайти, прежде чем ты начнёшь умолять? На каком ударе твоё «нет» превратится в «пожалуйста, хватит»? Его глаза на этих словах загорелись красным — ярко, пугающе, как светофор на перекрёстке, который кричит: «Стой! Не смей! Опасно для жизни!». София замерла, не в силах пошевелиться. Красный свет лился из зеркала, окрашивая её лицо, её руки, её страх в багровые тона. — А может, — Доктор наклонил голову — медленно, неестественно, будто его шея была сломана и с трудом держалась на одном сухожилии, — твоё сердце откажет раньше? Как у других кукол. Его поза сменилась. Маска чумного доктора — или то, что под ней скрывалось — словно треснула, открывая хищную, предвкушающую улыбку. София не была уверена, видит ли она это на самом деле или ей просто кажется. Но от этой улыбки — широкой, нечеловеческой, полной острых зубов — по спине побежали ледяные мурашки. — Кукол… — повторила она немного заторможенно, переваривая услышанное. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как камень. — Кукол. Он назвал их куклами. Мысли заметались, наскакивая друг на друга: «Куклы. Те, кто в розовом? Кэрол? Другие люди, которые пропали? Их превращают в кукол? Они уже не люди? Они… они вообще живые?» Изображение исчезло. Зеркало снова стало зеркалом — мутным, холодным, отражающим только её собственное бледное, испуганное лицо. Но в голове Софии остался холод. И чувство, что она узнала что-то, чего не должна была знать. Что-то, за что её могут наказать. Она перевела дух и перешла к следующему зеркалу. Четвёртому по счёту. Тень появилась сразу — не постепенно, не из темноты, а в одно мгновение, будто ждала за стеклом всё это время. Высокая, прямая, со сложенными за спиной руками. Поза была надменной, царственной — так стоят правители, обозревая свои владения. Глаза тени были фиолетовыми. Не бледно-сиреневыми, не лавандовыми — а яркими, насыщенными, почти светящимися в полумраке шатра. Они впились в Софию, и под этим взглядом хотелось сжаться в комок, стать маленькой, незаметной, раствориться в воздухе. — Питомец? — голос тени звучал пренебрежительно, с явной, почти оскорбительной насмешкой. — Зачем ему такое хлопотное существо? Только проблемы, только возня. Тц. Тень цокнула — коротко, брезгливо — и театрально закатила глаза. В этом жесте было что-то до жути знакомое, почти домашнее, будто София смотрела не на древнюю цирковую тень, а на собственную мать, которая вот-вот начнёт привычную лекцию о том, как достало её безответственное потомство. Как мать каждый раз, когда она притаскивала дом очередного бездомного зверька, медленно поднимала глаза к потолку и замирала так на несколько секунд. В этой позе было всё: и усталость человека, который уже сто раз говорил «нет», и молчаливый вопрос к высшим силам — ну за что ей это наказание? Почему именно её чадо должны спасать всех кошек, собак и прочую живность, которая только попадается им на пути? А виновница переполоха — горе-спасатель, перепачканная с ног до головы, в грязной куртке и мокрых штанах, с царапинами на руках и счастливой улыбкой во всё лицо — стояла перед ней с горящими, полными надежды глазами. И этот взгляд кричал громче любых слов: «Ну посмотри на него! Он же маленький, холодный, никому не нужный! Мы не можем его бросить! Можно он останется? Ну пожалуйста пожалуйста пожалуйста! Только на одну ночь! Ну или навсегда!» Но глаза тени уже вернулись к Софии — и в них не осталось ничего материнского. Ни капли тепла, ни капли снисхождения. Только холод. Только презрение. Только равнодушие существа, которое смотрит на муравья и решает: раздавить или просто наблюдать. — Посмотри на себя, — сказала тень, и голос его стал тише, почти ласковым — но эта ласка была страшнее любой угрозы. — Какая ты слабая. Одна. Беззащитная. Тебе пока везло. Твой красный билет, твои покровители, твои случайные знакомства… всё это не спасёт тебя, если ты продолжишь совать нос туда, куда не следует. Понимаешь? Он сделала паузу. И вокруг него загорелись другие глаза. Десятки фиолетовых огоньков вспыхнули в темноте за её спиной — они не стояли на месте, а весело плясали из стороны в сторону, как стайка светлячков в летнюю ночь. Но эти светлячки смотрели. Немигающие, холодные, они впивались в Софию со всех сторон, и от каждого взгляда становилось всё труднее дышать. — Но удача — вещь непостоянная, — продолжила тень. — Она не вечна. Рано или поздно она заканчивается. А когда наступит этот момент… ху-хум… Он развела руками в стороны — широко, театрально, как злодей в дешёвом фильме, только что завершивший свой пафосный монолог перед связанным героем. — …я повеселюсь. Голос был приятным — бархатистым, глубоким, даже музыкальным. Именно это делало его особенно жутким. Такие голоса бывают у сказочных чудовищ, которые заманивают детей в лес сладкими речами. София поёжилась, обхватила себя за плечи. — Н-да, — протянула она, когда изображение исчезло, а фиолетовые глаза погасли один за другим. — Это зеркало немного странное. Даже для этого места. Она помолчала, собираясь с мыслями. — Но, наверное, потому что я ещё не посетила фиолетовый шатёр. Возможно, там будет представление с животными… — она замялась, вспомнив слово «питомец», — или с кем-то, кто очень не любит… гостей. Необычных гостей. Она не задержалась надолго у этого зеркала. Холод, исходящий от него, был особенно сильным — он просачивался сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь кости, заставляя зубы мелко стучать. София поспешила к следующему. Пятое зеркало было разбито. Не просто треснуто — не те аккуратные, почти эстетичные трещины, что разбегаются паутинкой от центра к краям. Нет. Оно было разрушено. Словно кто-то ударил по нему изнутри — или что-то вырвалось наружу. Края дыры оплавились, застыли неровными, пузырчатыми каплями, похожими на засохшие слёзы. Стекло в некоторых местах почернело, будто его обожгли. София подошла ближе — осторожно, стараясь не наступить на осколки, которых здесь было больше, чем у предыдущих зеркал. Заглянула в пролом. И увидела не своё отражение. Она увидела шатры цирка. Но не такие, как сейчас — яркие, манящие, с разноцветными пологами и золотыми кистями. Другие. Искореженные, обгоревшие, с провисшими, обугленными пологами и сломанными шестами, которые торчали в небо, как пальцы утопающего. А потом запах. Резкий, удушливый, он ударил в нос, заставил глаза слезиться. Горелая ткань. Расплавленный пластик. Горячее дерево. И что-то ещё — химическое, сладковато-приторное, от чего к горлу подступила тошнота. А потом — шёпот. Он нарастал из тишины, как волна перед штормом. Сначала едва слышный, потом громче, отчётливее, назойливее. Голоса накладывались друг на друга, перебивали, спорили, кричали, плакали, смеялись. Из этой какофонии с трудом можно было разобрать отдельные слова — обрывки фраз, проклятия, мольбы. «…отродье…» «…убирайтесь…» «…проклятые циркачи…» «…сожгите это всё…» «…к чёртовой матери…» «…никто не пришёл…» «…мы никому не нужны…» «…горите…» А потом — тишина. Резкая, внезапная, как обрывок плёнки. Голоса смолкли. Запах исчез. И только обгоревшие шатры продолжали смотреть на неё пустыми, чёрными проёмами. София отшатнулась от зеркала. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучала кровь, в ушах всё ещё звенели обрывки того шёпота. Она поняла одно: надо убираться отсюда. Чем быстрее, тем лучше. Это место — все эти зеркала, все эти голоса, все эти тени — не просто пугали. Они меняли что-то внутри. И ей не хотелось узнавать, что именно. Она перешла к предпоследнему зеркалу — шестому по счёту, тому самому, которое всё это время маячило сбоку, привлекая внимание тусклым, болезненно-жёлтым свечением. София подошла ближе, и в зеркале её встретил Билетёр. Он стоял в полный рост — прямой, величественный, слегка наклонившись вперёд, будто собирался поведать какую-то древнюю тайну. Кончиками длинных пальцев он держал свой цилиндр — небрежно, почти невесомо, словно тот был продолжением его руки. Его поза казалась расслабленной, почти ленивой, но глаза — даже сквозь маску, даже в тусклом зеркальном свете — оставались холодными, внимательными, сканирующими. — Ты интересный посетитель, — сказал он, и в голосе его проскользнула лёгкая, едва уловимая усмешка — такая, которую невозможно было понять: то ли он восхищён, то ли насмехается. — Я сказал тебе не останавливаться, а ты всё равно решила заглянуть в каждое зеркало. Любопытство — страшная сила. Оно и кошку сгубило, и гостью с красным билетом. Он хмыкнул — коротко, почти весело, — и продолжил, чуть наклонив голову: — Так что… монстр настиг тебя. А потом он сделал шаг вперёд — и вышел из зеркала. Сквозь стекло. Как сквозь рябь воды. Как сквозь утренний туман. Сначала руки — длинные, с тонкими когтистыми пальцами. Потом его плечо — синий фрак, серебряные пуговицы. Потом всё тело — целиком, от шляпы до начищенных туфель. София замерла. Её дыхание перехватило. Она смотрела и не верила своим глазам. Такого не могло быть. Зеркала так не работают. Они не выпускают то, что отражают. Они держат — навсегда, до скончания веков. Но Билетёр стоял перед ней — живой, настоящий — и его туфли касались того же пола, что и её собственные. — Это… невозможно… — прошептала она, но голос не послушался, превратившись в беззвучное шевеление губ. Билетёр подошёл ближе и остановился в нескольких шагах от неё. Теперь, при тусклом, мертвенно-бледном свете шатра, София заметила на его безупречном синем фраке странные пятна. Небольшие, тёмные, влажные — будто ткань в этих местах соприкоснулась с водой. А за его спиной, чуть отдаль, горел белый глаз. Одинокий, немигающий, холодный — как фонарь на заброшенном маяке, как прожектор концлагеря, как взгляд палача. Он смотрел на неё. Неотрывно. И под этим взглядом хотелось сжаться в комок, стать маленькой, незаметной, невидимой. София открыла рот, чтобы что-то сказать — спросить, потребовать, хотя бы просто выдохнуть. Но не произнесла ни звука. Потому что в то же мгновение она почувствовала тёплое дыхание у своей шеи. Кто-то стоял прямо за ней. Кто-то большой, невидимый, опасный. София не слышала шагов, не слышала дыхания — только чувствовала это тёплое, влажное прикосновение воздуха к коже. И холод, который разливался по спине, поднимался к затылку, сжимал виски. — Нет, — твёрдо сказал Билетёр. София не поняла, кому адресовано это слово — ей или тому, кто дышал ей в затылок. Может быть, обоим. На фоне, в одном из зеркал — том самом, что висело справа и всё это время оставалось тёмным, — появился силуэт человека. Он отчаянно бился изнутри: колотил кулаками в стекло, бился головой, царапал ногтями гладкую поверхность, пытаясь вырваться. Его рот был открыт в беззвучном крике. Но ни звука, ни треска, ни даже вибрации не доносилось из того зеркала. Только немая сцена ужаса, разыгрывающаяся в полной тишине. — Не оглядывайся, — сказал Билетёр, и теперь его голос был обращён точно к Софии. — Доверься мне. На лице Софии прямыми, крупными буквами читалось: «Дядь, ты правда думаешь, что я тебе поверю?». Бровь приподнята до предела, взгляд скептический, губы поджаты в тонкую, почти невидимую линию. Она не верила ему. Не могла. Но что-то внутри — тот самый иррациональный инстинкт самосохранения, который столько раз спасал её в жизни, — шептал: «А вдруг он прав? А вдруг там, за спиной, действительно что-то страшное?» Она решила обернуться. И тут же почувствовала, как что-то огромное, невидимое, но совершенно реальное схватило её за голову. Не грубо — но очень, очень твёрдо. Пальцы — или то, что было вместо них — сомкнулись на её висках, заставили смотреть прямо перед собой. Не поворачиваться. Не дёргаться. Шея застыла. Мышцы напряглись. Ни туда, ни сюда. В голове пронеслись три слова, чёткие, как удары молота: «Понял. Принял. Подчинился». Других вариантов не было. Или подчиниться — или… Она не стала додумывать. На фоне, где только что горел одинокий белый глаз, вспыхнул ещё один. Другого цвета — холодного, стального, с синеватым отливом. Он смотрел не на Софию — на что-то за её спиной, на того, кто держал её голову. А сам Билетёр посмотрел на Софию — и его вежливая, полупустая, дежурная улыбка стала натянутой, почти болезненной. Глаза прищурились, в голосе проскользнуло слабое, едва сдерживаемое раздражение — такое, какое бывает у человека, который привык, чтобы его слушались, и который не терпит непослушания. — Ненавижу непослушных, — сказал он тихо, почти шёпотом. Голос его был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Тебе повезло, что я не могу причинить тебе вред. Он замолчал. Перевёл взгляд в сторону — туда, где в густой, почти осязаемой тени кто-то прятался. София не видела ни лица, ни силуэта — только сгусток темноты, который, казалось, дышал и слушал. И Билетёр заговорил — не с ней. С кем-то другим. Спокойно, но твёрдо, каждое слово — как гвоздь. — Стой на месте. Я слежу за тобой. Отойди, мы просто разговариваем. Всё зависит от тебя. Ты разве мне не доверяешь? Последняя фраза прозвучала более расслабленно, почти дружелюбно — но София чувствовала кожей, что это лишь маска. Что под ней — напряжение, готовность к действию, и, возможно, страх. — Что? — выдавила она, и голос её прозвучал жалко, тонко, как у испуганного ребёнка. — Тише, — бросил Билетёр, мельком взглянув на неё. — Я говорю не с тобой. Он снова посмотрел в тень. Кивнул — коротко, едва заметно, — будто услышал ответ, который не прозвучал вслух. И снова перевёл взгляд на Софию. На этот раз — спокойнее, почти умиротворённо. — Так, на чём мы остановились? Ах да. Билетёр щёлкнул пальцами. Коротко, сухо, почти музыкально — этот звук разнёсся по шатру, отразился от стен, вернулся эхом. И тут же его поза стала более расслабленной, будто ничего не произошло. Будто минуту назад он не разговаривал с кем-то в темноте. Будто за её спиной никто не стоял. София попыталась скосить глаза в ту сторону, где пряталась тень, — хотя бы краем глаза, хотя бы мельком, чтобы понять, кто там, что там, реально ли это вообще. Но её тут же прервали. — Будь вежлива и смотри на меня, — сказал Билетёр с нажимом. — Мы же ведём беседу. А разговаривать с человеком, который косится в сторону, — дурной тон. На чёрной стороне его маски вспыхнул синий глаз. Холодный, пронзительный, как лёд Байкала в декабре. Он смотрел прямо на неё, и под этим взглядом София почувствовала себя маленькой, глупой, провинившейся школьницей. Она послушно уставилась на него — на этот синий глаз, который, казалось, видел её насквозь. И почувствовала, как невидимая хватка на голове ослабевает, исчезает, тает, как утренний туман под солнцем. Но вместо этого тяжесть переместилась на плечо. Длинные, когтистые пальцы — невидимые, но совершенно реальные — впились в её плечо. Не больно, но ощутимо. Фиксируя на месте. Предупреждая: «Не дёргайся. Стой смирно». — Что меня трогает? — спросила София, и голос её дрогнул. — Иллюзия, — коротко ответил Билетёр. София промолчала. Но её взгляд — прищуренный, скептический, полный недоверия — был красноречивее любых слов: «Дядь, ты сам-то веришь в то, что говоришь?». Билетёр проигнорировал этот взгляд — или сделал вид, что не заметил. Он немного наклонился, заглядывая ей в глаза — так близко, что София видела каждую трещинку в его маске. Он смотрел на неё так, будто считывал информацию — запоминал каждую деталь, каждую морщинку, каждую тень под ресницами, каждый миллиметр расширенных от страха зрачков. И заговорил — уже более устало, будто разговор ему надоел раньше, чем начался. Будто он уже знал, что она скажет, и ему было скучно. — Обычно в этот момент посетители говорят: «Какой впечатляющий трюк». — Он усмехнулся — коротко, безрадостно. — Но не ты, верно, гостья? В твоих глазах лишь сомнение. Ни капли восхищения. Ни капли страха. Только… недоверие. Он выпрямился, отступил на шаг и положил руку на грудь — жест, означающий «это я, не бойся, я не враг». Выглядело это почти искренне. — Это я, гостья. Просто хочу рассмотреть тебя поближе. В конце концов, не каждый заходит так далеко. Но дрожать не стоит — я не кусаюсь. «Да, конечно, — подумала София, стараясь сохранять каменное лицо, хотя внутри всё дрожало. — Не кусаешь. Ты сразу руку оттяпаешь. Или, в моём случае, голову.» Билетёр дёрнул глазом. Буквально — веко дрогнуло, и на секунду его холодный, пронзительный взгляд стал почти человеческим. Будто услышал. Его голос зазвучал прямо за её спиной — хотя он стоял перед ней. Бархатистый, чуть насмешливый, совсем близко, почти у самого уха. — Я всё слышу, гостья. — Его голос стал тише, почти шёпотом, но от этого только пронзительнее. — И не забывай: глаза — это зеркала души. Только в моём цирке зеркала имеют привычку отражать не лица — а мысли. Он уже развернулся, собираясь уходить, сложил руки за спиной, но на полпути к зеркалу обернулся. Посмотрел на неё через плечо — так, как смотрят на тех, кто остаётся позади. — Думаю, я тоже буду за тобой присматривать, — сказал он. — Можешь идти дальше. Зеркало в конце коридора — моё любимое. Оно впечатляет. Он шагнул обратно в зеркало — и исчез. Когтистая рука на плече тоже пропала, но фантомное ощущение осталось — холодное, липкое, неприятное. Будто кто-то всё ещё держал её, сжимал, не отпускал. София постояла секунду, приходя в себя. Выдохнула. Потёрла плечо, хотя на нём не было ни царапины. — Идиот, — прошептала она. — Идиотский цирк. Идиотские трюки. Идиотский… Она не договорила. Потому что впереди было последнее зеркало. Седьмое. Самое большое. То, которое стояло перед ней с самого начала и всё это время молчало Она направилась к нему, чувствуя, как подошвы ботинок скользят по холодному, влажному полу. Вокруг было тихо — слишком тихо. Даже эхо её шагов умерло, не родившись. Подойдя ближе, София увидела силуэт тени и розовые глаза. Яркие. Немигающие. Они смотрели на неё из темноты, из глубины того зеркала, которое казалось самым обычным — самым безобидным. Но холод, исходящий от него, был сильнее, чем от всех предыдущих. «Это… точно зеркало? — подумала София, кутаясь в куртку, хотя холод просачивался сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь кости. — Перед ним так холодно. Холоднее, чем в любом другом месте этого шатра. А эти глаза… будто следят за мной. Будто ждут». — Эй? — позвала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но он всё равно дрогнул. — Можно уже уходить? Билетёр? Ответа не было. Выхода тоже. Только стена зеркал, которую она уже прошла, и это последнее — с розовыми глазами, которые смотрели на неё в упор, не отводя взгляда. София устала. Устала сегодня быть под наблюдением. Устала от теней, от голосов, от того, что её пугают, дразнят, проверяют на прочность, словно она — подопытная мышь в лабиринте. — Подойди ближе, — послышался женский голос из зеркала. Мягкий, тягучий, почти ласковый — такой голос бывает у матерей, которые убаюкивают детей перед сном. София растерялась. Женщина? Она замерла на месте, не зная, что делать. Смотреть? Идти? Бежать? — Подойди ближе, — повторил голос, настойчивее. В нём появились нотки нетерпения. София не двинулась. Что-то внутри — древний, животный инстинкт самосохранения — кричало: «Не подходи. Не приближайся. Не делай этого». И тогда голос перешёл в непрекращающуюся мантру. Одно и то же. Снова и снова. Быстрее. Громче. Требовательнее. Без пауз, без вздохов, без сомнений. — Подойди ближе. Подойди ближе. Подойди ближе. Подойди ближе. Подойди ближе. Подойди ближе. Подойди ближе. Подойди ближе. Ближе. Подойди ближе. БЛИЖЕ! София отшатнулась. Споткнулась о собственную ногу, едва не упала. Этот настойчивый, почти истеричный голос напрягал до зубовного скрежета, до боли в висках, до тошноты. Она заметалась взглядом в поисках выхода — любой щели, любой двери, любого просвета. Паника снова подкатывала к горлу, липкая, тёмная, всёпоглощающая. Тень в зеркале — та, с розовыми глазами, — замерла. Будто поняла: София не подойдёт. Ни за что. Ни под каким предлогом. Ни за какие коврижки. И тогда на зеркале, сбоку, появились кровавые потёки. Яркие. Свежие. Они стекали по стеклу медленными, тягучими каплями, оставляя за собой алые, блестящие дорожки. А из темноты, с другой стороны, пробился свет. Сначала робкий, едва заметный. Потом — ярче, увереннее, настойчивее. Он звал её. Манил. Обещал. Не дожидаясь, пока голос снова позовёт — этим тягучим, настойчивым, почти гипнотическим шёпотом, — София рванула к свету. Не оглядываясь. Не сбавляя шага. Не думая ни о чём, кроме одного: выбраться. Оставить позади этот шатёр, эти зеркала, эти тени, которые смотрели на неё с такой пугающей осмысленностью. Только вперёд. Только к выходу. Только подальше. — Выход!! — пискнула София, и в этом коротком, почти детском возгласе смешалось всё: и облегчение, и неверие, и тихая, истеричная радость человека, который только что выбрался из клетки. Её глаза, привыкшие за время блужданий к полумраку и тусклому мерцанию зеркальных огней, наконец разглядели впереди полосу света. Тусклого, дрожащего, пробивающегося сквозь щель в пологе шатра — но такого желанного, такого живого, такого настоящего. Ноги сами понесли её вперёд, перепрыгивая через невидимые в полумраке препятствия — обрывки тканей, обломки декораций, чьи-то забытые вещи. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, но она бежала. Бежала так, будто за спиной всё ещё гнались десятки бирюзовых глаз и настойчивые, вкрадчивые голоса из зеркал, которые шептали: «Подойди ближе, подойди ближе, подойди…» Она выскочила из шатра, чуть не споткнувшись о порог — нога зацепилась за деревянную планку, и София едва удержала равновесие, взмахнув руками, как мельница крыльями. Выпрямилась, жадно, полной грудью вдохнула свежий вечерний воздух — прохладный, пахнущий приближающейся ночью, мокрой травой и далёкими кострами. Никакой затхлости, никакого ладана, никакой крови. Только свобода. Ноги дрожали — мелкая, противная дрожь, которую невозможно было унять. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. А в голове всё ещё роились образы, наскакивая друг на друга, рассыпаясь и собираясь заново: кровавые когти Арлекина, сжимающие её талию в отражении; безумный, полный тёмной нежности шёпот Пьеро, который просил остаться с ним навсегда; хищная, предвкушающая улыбка Доктора, когда он говорил о «других куклах». София прижала руку к груди, чувствуя, как под ладонью бешено колотится сердце. — Что это было?.. — выдохнула она нервно, почти шёпотом, словно боялась, что зеркала услышат и вернут её обратно. — Это… это было слишком. Даже для цирка ужасов. — Поздравляю. Голос раздался совсем рядом — бархатистый, чуть насмешливый, до боли знакомый. София вздрогнула всем телом, но не обернулась. Она уже знала, кто это. — Ты справилась, гостья. — Билетёр говорил медленно, растягивая слова, будто смакуя каждое из них. — Ты достигла конца моего шатра. Не каждый доходит. Некоторые… задерживаются. София резко обернулась. Он стоял в нескольких шагах от неё — всё в том же безупречном синем фраке, с неизменной полупустой улыбкой на губах, которая не трогала глаз. Поза его была галантной, почти расслабленной — лёгкий наклон вперёд, кончики длинных пальцев лежат на цилиндре, локти чуть расставлены в стороны. Взгляд — внимательный, изучающий, но без той хищной остроты, что была внутри шатра, среди зеркал и теней. — Ты!!! — выпалила София, и её голос звучал растерянно — то ли обвиняюще, то ли вопросительно, она и сама не поняла. — Ты был там, да?! Ты всё это время был там? Преследовал меня? Следил за каждым моим шагом? Билетёр легонько засмеялся — тихо, почти беззвучно, только плечи чуть дрогнули под безупречным фраком. В этом смехе не было насмешки. Скорее — вежливое, чуть снисходительное удивление человека, который привык, что его подозревают, и давно перестал обижаться. — «Не доверяй своим глазам», — произнёс он, и голос его прозвучал почти ласково, будто он напоминал ребёнку прописную истину. — Разве я не предупреждал тебя, гостья, ещё на входе? Ты сама выбрала смотреть. Я лишь показал. — Это было слишком реально для иллюзии! — выпалила София, и голос её звучал на грани истерики. Она всё ещё чувствовала на своей талии когти Арлекина, всё ещё слышала шёпот Пьеро, всё ещё видела красные глаза Доктора, которые горели в темноте, как сигнальные огни на краю пропасти. — Реальность, иллюзия, — Диана усмехнулась, но усмешка вышла кривой, нервной. — В этом цирке границы стираются быстрее, чем грим на лице клоуна. Она стояла чуть поодаль, прислонившись плечом к деревянному столбу. Поза казалась расслабленной — но только на первый взгляд. София заметила побелевшие костяшки пальцев, сжимающих край столба. Напряжённые мышцы шеи. Подрагивающие ресницы. Её лицо было бледным — даже бледнее обычного, с лёгким синеватым отливом под глазами. А глаза… глаза были слишком яркими, лихорадочно блестящими в свете вечерних фонарей. Так смотрят люди, которые только что вынырнули из кошмара и ещё не до конца верят, что это был всего лишь сон. Или не верят вовсе. Она замолчала. Отвела взгляд в сторону — туда, где только что стоял Билетёр, и София заметила, как напряглись её плечи. Что-то произошло. Что-то, о чём Диана не хотела говорить сейчас. Может, никогда. — Спасибо, что развлекали меня, — произнёс Билетёр. Он уже развернулся, собираясь уходить. Сложил руки за спиной — прямая, величественная поза, от которой веяло старомодной элегантностью и холодным достоинством. Окинул обеих леди долгим, внимательным взглядом — каждую по очереди, будто запоминал, будто оценивал. А потом медленно, не торопясь, направился в сторону других шатров. Его фигура растворялась в полумраке — сначала исчез цилиндр, потом плечи, потом вся она, растворилась, как тень на рассвете. Только тихий, ритмичный стук каблуков по деревянному настилу всё ещё доносился оттуда, угасая с каждым шагом. — Просто ушёл, — сказала София, и в её голосе послышалось раздражение. — Ни объяснений, ни «до свидания», ни «прости, что напугал до полусмерти». Просто… взял и ушёл. — С него достаточно, — тихо сказала Диана. — Он получил ответы на свои вопросы. — Какие вопросы? — София повернулась к ней, вглядываясь в лицо подруги. — О чём ты? Диана не ответила. Она всё ещё смотрела вслед Билетёру, хотя его уже не было видно. — А ты вообще где пропала? — спросила София, и в голосе её прозвучала неподдельная тревога. — Я зашла в лабиринт — сделала шаг, всего один шаг, — и тебя не стало. Как сквозь землю провалилась. Я звала, искала, крутилась на месте — пусто. Только зеркала. И эти… тени. Диана промолчала. Её лицо было непроницаемым — та каменная маска, которую она надевала в минуты, когда не хотела показывать свои настоящие чувства. Но София знала подругу слишком хорошо, чтобы не заметить напряжение в её плечах, в том, как она сжала кулаки, спрятав руки в карманах, в том, как дёрнулся уголок губ. — Я тоже… игралась с зеркалами, — наконец сказала Диана, и слова её прозвучали расплывчато, уклончиво. — Как и ты. Видела кое-что. Ничего особенного. Просто… отражения. Она пожала плечами — жест получился небрежным, почти ленивым, но София заметила, как дрогнули её пальцы. София вздохнула. Она знала этот тон. Диана не хотела говорить. Не сейчас. Может, потом, когда перестанут дрожать руки. Но что-то внутри подсказывало Софии — в синем шатре произошло нечто большее, чем просто «игра с зеркалами». — Ладно, — сказала София, не настаивая. — Не хочешь — не говори. Но я расскажу, что видела я. Хотя бы выговориться. И она начала рассказывать. О зелёных глазах Арлекина, которые светились в темноте, как у хищного зверя. О его когтях, которые она почти чувствовала на своей талии. О безумной улыбке Пьеро, который шептал «останься со мной», и у которого из пустой глазницы стекала кровь. О Докторе, который хотел вскрыть её грудную клетку. О разбитом зеркале, которое пахло гарью и кричало чужими голосами. Диана слушала молча. Не перебивала. Только смотрела куда-то в сторону — туда, где небо медленно темнело, переходя от закатного золота к ночной синеве. — У тебя есть вода? — спросила София, когда в конце рассказа. В горле пересохло от напряжения и долгого пересказа. — В горле пересохло. Диана машинально сунула руку в сумку, где всегда лежала заветная бутылка. Пальцы нащупали пустоту. Пластик был смят, лёгок, бесполезен. — К сожалению, — сказала Диана, вытаскивая пустую бутылку и поднимая её вверх, будто доказывая очевидное, — я её пролила. София посмотрела на смятую бутылку, потом на Диану. На её бледное лицо, на странный блеск в глазах, и до неё медленно, но верно начало доходить. — Ты… — София запнулась, не веря сама себе. — Ты облила Билетёра? Вопрос прозвучал странно — одновременно вопросительно и утвердительно, будто она уже знала ответ, но надеялась, что ошиблась. Диана замерла. Её лицо, ещё секунду назад бледное и напряжённое, вдруг приобрело розоватый оттенок. Смущение разливалось по щекам быстрее, чем она успевала его спрятать. — Что? Как ты… — начала было Диана, но осеклась. — Так всё-таки облила, — выдохнула София, и в её голосе смешались шок, недоверие и что-то подозрительно похожее на восхищение. — Он ко мне пришёл… когда я почти вышла. Немного мокрый. Сначала я подумала — показалось. Но воротник у него был влажный. И лицо. Будто кто-то окунул его мордочкой в воду — как котёнка, который впервые пробует лакать молоко сам. Диана открыла рот, потом закрыла. Её смущение стало почти физически ощутимым — она отвела взгляд, закусила губу, и даже кончики ушей порозовели. Такая растерянной София видела её нечасто, но каждый раз мило. — Боже, Диана, — сказала София, и в голосе её уже не было страха — только усталое, почти истерическое веселье. — Ты облила Билетёра. В его собственном лабиринте. Ты… ты вообще понимаешь, что это значит? Он же… он же… — Я знаю, кто он, — перебила Диана, и смущение в её голосе стало сменяться привычной резкостью. — И я знаю, что делала. Он полез не туда. Я обозначила границы. Грубо, может быть. Но эффективно. — Эффективно? — София почти рассмеялась. — Ты его водой из бутылки! Как кота! Он теперь будет нас ненавидеть! — Не будет, — тихо сказала Диана, и в её голосе прозвучала странная уверенность. — Если бы хотел — мог бы наказать. Здесь и сейчас. Но он… не стал. Он просто ушёл. Она помолчала, глядя в темноту, где скрылась фигура Билетёра. — Он был… вежливым, — добавила Диана, и в этом слове прозвучало нечто большее, чем просто констатация факта. — В своей странной, цирковой манере. Но вежливым. София смотрела на подругу и не узнавала её. Что-то изменилось там, в зеркальном лабиринте. Что-то, о чём Диана молчала, но что заставляло её сейчас стоять с этим странным выражением лица — смесью смущения, усталости и чего-то ещё, чему София не могла подобрать названия. — Ладно, — сказала София, решив не копать глубже. — Ты жива. Я жива. Билетёр мокрый, но в целом в порядке. Будем считать, что вечер удался.