1. Первая встреча

Сентябрь 1935 года выдался на удивление тёплым. Солнце, уже клонившееся к закату, заливало золотом старый каменный особняк, притаившийся среди валлийских холмов. Дом выглядел так, словно сошёл с пожелтевшей открытки — увитый плющом фасад, остроконечные башенки, высокие окна, в которых отражалось медленно темнеющее небо. Где-то в глубине сада ветер шелестел кронами древних дубов, и этот звук напоминал тихий, убаюкивающий шёпот. Внутри дома пахло выпечкой, старыми книгами и ещё чем-то неуловимым, что обычно ассоциируется с бабушкиными домами — смесь сушёных трав, воска и времени. Мисс Перегрин, высокая, стройная женщина с собранными в тугой пучок волосами цвета воронова крыла, стояла в холле, поправляя безупречный воротник своего тёмно-синего платья. Её птичьи глаза — острые, внимательные — смотрели на дверь с тем особым выражением, которое появлялось у неё всегда, когда в дом должен был прибыть новый ребёнок. — Мисс Перегрин, чай готов, — раздался голос откуда-то из глубины коридора. Это была Эмма, уже тогда высокая и светловолосая, с той особой грацией, которая выдавала в ней способность парить над землёй. — Спасибо, дорогая, — отозвалась имбрина, не поворачивая головы. — Проследи, чтобы в комнате для гостей были свежие простыни. Эмма кивнула и исчезла в полумраке коридора, а мисс Перегрин вновь уставилась на дверь. Она знала, что сегодняшний день принесёт не одного, а двух новых подопечных. Двоих детей, которым больше некуда было идти. Двоих странных, которым обычный мир никогда не стал бы домом. Первым прибыл мальчик. Из чёрного автомобиля, присланного за ним на станцию, выбрался худой темноволосый ребёнок с хмурым, почти враждебным выражением лица. Ему было десять, но взгляд, которым он окинул особняк, принадлежал скорее уставшему взрослому, чем мальчику, только что перешагнувшему порог новой жизни. Одет он был в тёмный костюмчик, который явно был ему великоват — рукава свисали, едва не закрывая ладони, а брюки пришлось подвернуть. — Енок О'Коннор, полагаю, — произнесла мисс Перегрин, выходя на крыльцо. Мальчик ничего не ответил. Он просто смотрел на неё исподлобья, сжимая в руке потрёпанный саквояж. В его тёмных глазах читалось что-то, что имбрина сразу узнала — смесь страха, недоверия и упрямства. Ей уже приходилось видеть такие взгляды. — Добро пожаловать в твой новый дом, — продолжила она, не дожидаясь ответа. — Меня зовут мисс Перегрин. Я директриса этого приюта и, как ты скоро узнаешь, твоя новая опекунша. — Я не просил сюда приезжать, — наконец выдавил Енок. Голос у него был низкий, с хрипотцой, совсем не детский. — И тем не менее ты здесь, — спокойно ответила мисс Перегрин. — Думаю, нам стоит выпить чаю и поговорить. Но сначала — ты голоден? Енок хотел было огрызнуться, сказать что-то резкое, но желудок предательски заурчал, выдавая его с головой. Он не ел почти сутки — поезд, на котором его отправили из Дублина, прибыл с большим опозданием, а денег на еду у него, разумеется, не было. — Я так и думала, — уголки губ мисс Перегрин едва заметно дрогнули. — Пойдём. Она повела его в дом, и Енок неохотно последовал за ней, волоча саквояж по каменному полу. Внутри особняк оказался именно таким, каким он его себе представлял, глядя на фасад — тёмным, пахнущим стариной, с высокими потолками и скрипучими половицами. Но было в нём и что-то ещё, что-то, что Енок не мог пока определить словами. Ощущение... безопасности? Нет, он не позволил бы себе такого чувства. Он давно усвоил: безопасных мест не существует. В гостиной его уже ждали. Несколько детей разного возраста сидели вокруг большого дубового стола. Светловолосая девочка, которая выглядела самой старшей, разливала чай. Рыжая малышка с копной непослушных волос играла с ростком какого-то растения, которое извивалось в её ладонях, словно живое. Ещё одна девочка, совсем кроха с огромными голубыми глазами, сосредоточенно грызла печенье. Мальчик в очках читал книгу, а рядом с ним на стуле висела одежда, в которой, судя по очертаниям, кто-то сидел — невидимый. — Это наши новые друзья? — спросила светловолосая, поднимая взгляд на вошедших. — Пока только один, — ответила мисс Перегрин. — Знакомьтесь, это Енок. Дети уставились на новенького. Енок ответил им таким же пристальным, почти вызывающим взглядом. Он привык к тому, что на него смотрят с подозрением или страхом. Странный мальчик, который говорит с мёртвыми. Чудовище. Урод. Он слышал эти слова столько раз, что они перестали что-то значить. — Привет, — сказала светловолосая с улыбкой. — Я Эмма. А это Фиона, Хью, Миллард — он здесь, просто ты его не видишь, — и Клэр. — И что, все тут такие же, как я? — спросил Енок, усаживаясь за стол. В его голосе прозвучала насмешка, но за ней скрывалось что-то другое. Осторожная надежда, которую он тут же постарался задавить. — Все тут странные, — просто ответила Эмма. — По-своему. — Я умею летать, — с гордостью сообщила она, приподнимаясь на несколько дюймов над стулом. — Но только когда не привязана. — А я заставляю растения расти, — добавила Фиона, и росток в её руках внезапно вытянулся, выпустив крошечный бутон. Енок фыркнул. Летать? Растения? Это всё казалось ему каким-то цирковым представлением. Вот его способность — это было нечто иное. Пугающее. Тёмное. — Я говорю с мёртвыми, — бросил он, ожидая реакции. На мгновение за столом повисла тишина. А потом Эмма просто кивнула: — Звучит полезно. И всё. Никто не отшатнулся. Никто не назвал его чудовищем. Дети просто продолжили заниматься своими делами, словно ничего особенного не произошло. Енок почувствовал странное, почти забытое ощущение — разочарование? Облегчение? Он и сам не знал. Он так привык к враждебности, что её отсутствие сбивало с толку. Чай был горячим и сладким. Енок пил его медленно, исподтишка разглядывая остальных. Дом был большим, и, судя по всему, детей в нём жило не так уж много. Интересно, сколько их всего? И что они здесь делают целыми днями? И главное — зачем его привезли именно сюда? Ответ на последний вопрос он получил позже, тем же вечером, когда мисс Перегрин отвела его в кабинет и долго, терпеливо объясняла, что такое имбрины, петли и почему таким детям, как он, нельзя оставаться во внешнем мире. Енок слушал молча, не перебивая, и когда она закончила, задал только один вопрос: — И что, я теперь навсегда здесь? — Навсегда — слишком громкое слово для десятилетнего мальчика, — мягко ответила мисс Перегрин. — Скажем так: это твой дом, пока ты сам не решишь иначе. Дом. Странное слово. У Енока никогда не было настоящего дома — только холодные комнаты приютов, где его терпели ровно до тех пор, пока не проявлялась его странность. А потом спешили сплавить куда-нибудь ещё. — Посмотрим, — буркнул он и отправился в свою новую комнату. Комната оказалась на втором этаже, с окном, выходящим в сад. Небольшая, но чистая и светлая, с кроватью, застеленной свежим бельём, и старым письменным столом у стены. Енок поставил саквояж на пол и сел на кровать, глядя в темнеющее небо за окном. Ему не верилось, что это место может стать чем-то иным, кроме очередной временной остановки. Но где-то глубоко внутри, там, где десятилетние мальчики ещё позволяют себе надеяться, теплилась мысль: а вдруг? Следующий день начался с шума. Енок проснулся от громких голосов и топота ног в коридоре. Судя по звукам, в доме происходило что-то из ряда вон выходящее. Он натянул одежду и выглянул за дверь. По коридору пробежала Эмма, за ней — невидимый Миллард, чьё присутствие выдавали только мелькающие в воздухе носки. Из кухни доносился голос мисс Перегрин, спокойный, но с нотками строгости — той особенной, которая заставляла даже самых непослушных детей замирать на месте. — Что случилось? — спросил Енок у проходящей мимо Фионы. — Ещё одна новенькая приехала, — ответила та, прижимая к груди горшок с каким-то экзотическим цветком. — Совсем тихая. Почти не говорит. Енок нахмурился. Ещё одна? Интересно. Он не торопясь спустился в холл и сразу заметил её. Девочка стояла у двери, сжимая в руках небольшой узелок с вещами. Она была худая — болезненно худая, с бледной, почти прозрачной кожей, на которой ярко выделялись рыжие, как осенние листья, веснушки. Волосы у неё были того же огненного оттенка — длинные, немного спутанные, заплетённые в неровную косу. Она была похожа на маленького эльфа из старых сказок — слишком лёгкая, слишком бледная, слишком необычная для этого мира. — А это кто? — громко спросил Енок, подходя ближе. Девочка вздрогнула и подняла на него глаза. Они были светло-карими, почти золотистыми, и в них читалось что-то такое, что Енок не смог сразу определить. Страх? Нет, не совсем. Скорее — глубокая, застарелая печаль, которая казалась совершенно неуместной на детском лице. — Лелли, — тихо произнесла она. — Лелли Блер. — Что за дурацкое имя? — тут же отреагировал Енок. — Лелли. Как куклу какую-то зовут. Он ожидал реакции. Ждал, что она заплачет, или наябедничает мисс Перегрин, или начнёт оправдываться. Именно так всегда и происходило с другими детьми — они либо обижались, либо давали сдачи. Енок давно понял: если ударить первым, то не ударят тебя. Простая истина, которую он усвоил за годы скитаний. Но Лелли не заплакала. Она просто посмотрела на него своим странным, печальным взглядом и тихо сказала: — Мне тоже не очень нравится. Но так меня назвали родители. И всё. Никаких слёз, никаких жалоб. Она даже не отвернулась — просто стояла и смотрела на него, словно пытаясь понять что-то. Енок опешил. Такой реакции он не ожидал. — Родители? — переспросил он, пытаясь скрыть замешательство за насмешкой. — И где они теперь? Отдали тебя сюда и сбежали? — Они умерли, — спокойно ответила Лелли. В холле повисла тишина. Даже мисс Перегрин, стоявшая неподалёку, замерла на мгновение. Енок почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Его собственные родители тоже умерли — давно, когда он был ещё совсем маленьким. Но он никогда об этом не говорил. Никому. — Подумаешь, — буркнул он, отворачиваясь. — Тут у многих родителей нет. Ты не особенная. — Я знаю, — сказала Лелли. — Я и не говорила, что особенная. Она говорила так тихо, что её голос был едва слышен. Но в нём не было ни обиды, ни злости — только спокойствие, граничащее с усталостью. И это спокойствие злило Енока больше всего. — Ладно, посмотрим, что ты вообще умеешь, — бросил он через плечо и направился в гостиную. День тянулся медленно. Мисс Перегрин показывала Лелли дом, знакомила с остальными детьми, объясняла правила. Енок наблюдал за всем этим издалека, делая вид, что читает книгу, которую на самом деле даже не открывал. Новенькая вела себя странно — она почти ничего не ела за обедом, только ковыряла ложкой в тарелке, и почти не поднимала глаз на окружающих. Но при этом она не выглядела напуганной или несчастной. Скорее — уставшей. Как будто ей было всё равно, что с ней будет дальше. — Почему она такая худая? — спросил Енок у Эммы, когда они оказались в саду после обеда. — Мисс Перегрин сказала, что она долго болела, — ответила Эмма, подбрасывая в воздух маленькие огоньки — она тренировалась контролировать свою способность. — И вообще, она странная. — Все мы странные, — фыркнул Енок. — Ну да, но она... другая. Другая. Енок не мог не согласиться. Новенькая действительно была другой. И это его раздражало. Он привык понимать людей — точнее, понимать, чего от них ждать. От этой же девочки он не знал, чего ожидать. И это вызывало желание проверить её на прочность. — Эй, рыжая! — окликнул он Лелли, когда та проходила мимо с книгой в руках. Девочка остановилась и повернулась к нему. — Почему ты такая тощая? — спросил он, подходя ближе. — Тебя что, не кормили? Или ты специально не ешь, чтобы все тебя жалели? Эмма укоризненно покачала головой, но ничего не сказала. Лелли помолчала, глядя на Енока, а потом ответила: — Я просто не хочу есть. Мне не нужно много. — Не нужно много? — Енок усмехнулся. — Ты посмотри на себя. Тебя ветром унесёт. Хотя... — он сделал вид, что задумался, — тебе, наверное, это и не грозит. Ты и так похожа на тощую рыжую крысу. Он ожидал, что сейчас она наконец-то покажет свои настоящие эмоции. Заплачет. Накричит на него. Убежит жаловаться. Но Лелли только моргнула и сказала: — Наверное, ты прав. — Что? — Енок даже растерялся. — Я действительно худая. И рыжая. Это правда. Она пожала плечами, словно они обсуждали погоду, а не её внешность, и пошла дальше по своим делам. Енок остался стоять с открытым ртом, провожая её взглядом. Эмма за его спиной тихо рассмеялась. — Что? — резко обернулся он. — Ничего, — она всё ещё улыбалась. — Просто интересно наблюдать, как ты пытаешься её задеть, а у тебя не получается. — Да кому нужно её задевать! — вспылил Енок. — Просто сказал правду. — Конечно, — Эмма закатила глаза. — Ты всегда говоришь «просто правду», когда хочешь кого-то обидеть. Он хотел возразить, но не нашёл слов — потому что Эмма была права. Обычно его колкости достигали цели. Почему же эта рыжая девчонка не реагировала? Вечером, когда все собрались в гостиной перед ужином, Енок снова оказался рядом с Лелли. Она сидела в углу дивана, поджав под себя ноги, и читала книгу, которую взяла из библиотеки мисс Перегрин. Это был толстый потрёпанный том по ботанике — Енок заметил это, проходя мимо. — Растения? — хмыкнул он. — Думаешь, Фина поделится с тобой своей способностью? — Нет, — ответила Лелли, не поднимая глаз. — Просто интересно. — Что может быть интересного в траве? — он плюхнулся на другой конец дивана, всем своим видом показывая, что ему скучно. — Много всего, — тихо сказала она. — Например, некоторые растения умеют общаться друг с другом через корни. Представляешь? Они связаны. Как большая семья. Она говорила об этом так серьёзно, что Енок невольно замолчал. Он никогда не думал о растениях как о живых существах, способных общаться. Для него это была просто трава, которая росла под ногами и на которую никто не обращал внимания. — Это глупо, — наконец сказал он. — Растения не умеют думать. — Может быть, — согласилась Лелли. — Но это всё равно красивая мысль. Она перевернула страницу, и Енок заметил, какие у неё тонкие пальцы. Почти прозрачные. И как аккуратно она обращается с книгой, словно та может рассыпаться от неосторожного прикосновения. — Слушай, — внезапно сказал он. — А что ты вообще умеешь? Ну, твоя странность? Лелли замерла. На мгновение ему показалось, что она сейчас впервые за всё время покажет какую-то настоящую эмоцию — страх или злость. Но она снова удивила его. — Ничего особенного, — ответила она ровным голосом. — Просто чувствую настроение людей. — И всё? — разочарованно протянул Енок. — Это даже не странность. Это просто... ну, чувствительность какая-то. — Наверное, — она пожала плечами. — Скучно, — заключил он. — Да, — согласилась Лелли. — Скучно. И снова никакой реакции. Енок начинал злиться уже не на неё, а на самого себя — почему его так задевало её спокойствие? Почему ему было важно получить от неё хоть какую-то эмоциональную реакцию? За ужином он продолжал наблюдать за ней. Лелли сидела на дальнем конце стола, между Фионой и Бронвин, и почти не притрагивалась к еде. Она отщипывала крошечные кусочки хлеба и медленно жевала, глядя куда-то в пространство. Мисс Перегрин несколько раз бросала на неё обеспокоенные взгляды, но ничего не говорила. — Почему ты не ешь? — громко спросил Енок через весь стол. — Хочешь умереть с голоду? За столом стало тихо. Все посмотрели сначала на него, потом на Лелли. Клэр, самая младшая, даже перестала грызть своё любимое печенье. — Енок, — предупреждающим тоном произнесла мисс Перегрин. Но Лелли снова всех удивила. Она подняла свои золотистые глаза на мальчика и спокойно сказала: — Я просто не голодна. Если ты беспокоишься, то я обязательно поем позже. — Беспокоюсь? — Енок аж поперхнулся. — С чего бы мне беспокоиться о тебе? Я просто спросил. — Хорошо, — кивнула она и вернулась к своему хлебу. Кто-то из детей — кажется, Миллард — тихо хмыкнул. Эмма наклонилась к Горацию и что-то прошептала ему на ухо. Тот, поправляя очки, сдержанно улыбнулся. Енок чувствовал, как его щёки начинают гореть — то ли от злости, то ли от смущения. Он не привык быть объектом насмешек. Обычно это он смеялся над другими. — Между прочим, — добавил он, не желая оставлять за ней последнее слово, — если ты думаешь, что своей худобой вызовешь жалость, то зря стараешься. На жалость тут никто не купится. — Енок, достаточно, — строго сказала мисс Перегрин. — Но я... — Достаточно, — повторила она, и её голос прозвенел так, что даже самые непослушные дети поняли: спорить бесполезно. Енок замолчал, но весь остаток ужина просидел с мрачным выражением лица, время от времени бросая взгляды на рыжую девочку. А она так и не посмотрела на него больше ни разу — просто тихо доела свой хлеб и ушла из-за стола, поблагодарив мисс Перегрин за ужин. Ночью Енок долго не мог уснуть. Он лежал в своей новой кровати, глядя в потолок, и прокручивал в голове события дня. Эта Лелли не выходила у него из головы, и это его ужасно бесило. Почему она не реагировала? Почему не плакала, не злилась, не жаловалась? Почему смотрела на него с этим странным, печальным пониманием, как будто знала о нём что-то такое, чего он сам о себе не знал? Он сел на кровати и выглянул в окно. Луна висела низко над верхушками деревьев, заливая сад призрачным серебристым светом. Где-то вдалеке ухала сова. И вдруг Енок заметил движение внизу, на лужайке перед домом. Там кто-то стоял. Маленькая фигурка в белой ночной рубашке, с распущенными рыжими волосами, которые в лунном свете казались жидким огнём. Лелли стояла босиком на траве и смотрела на луну, запрокинув голову. Ветер играл с подолом её рубашки, и она была такой хрупкой, такой невесомой, что казалось — дунь посильнее, и она просто исчезнет, растворится в ночном воздухе, как призрак. Енок хотел открыть окно и крикнуть ей что-нибудь — что-нибудь едкое, как обычно. Но что-то остановило его. Он просто сидел и смотрел, как эта странная, тихая девочка стоит под луной в полном одиночестве, и чувствовал что-то, чему он не знал названия. «Наверное, ей тоже страшно, — подумал он. — И одиноко. Как и мне». Он тут же отогнал эту мысль, разозлившись на себя за такую сентиментальность. Ему было плевать на рыжую девчонку. Плевать. Она никто для него. Просто очередной странный ребёнок в доме, полном странных детей. Но когда следующим утром он спустился к завтраку и увидел её за столом — всё такую же тихую, всё такую же спокойную — он почему-то не сказал ей ни одной грубости. Просто сел на своё место и принялся за кашу, изредка бросая на неё короткие взгляды. А потом, когда все отправились в сад на ежедневные занятия с мисс Перегрин, Енок обнаружил, что идёт рядом с Лелли. — Как спалось? — спросил он, не глядя на неё. — Хорошо, — ответила она. — А тебе? — Нормально. Она не спрашивала, почему он вдруг перестал её задирать. Не улыбалась победно, не показывала превосходства. Просто шла рядом, лёгкая и тихая, как и всегда. И Енок вдруг понял, что с этой девочкой — единственной из всех — ему почему-то не нужно быть злым. Она не давала повода защищаться. И это было... странно. Непонятно. И, возможно, именно поэтому — интересно. — Я всё равно думаю, что ты странная, — сказал он после долгой паузы. — Я знаю, — ответила Лелли. — Ты уже говорил. И впервые за всё время уголки её губ едва заметно дрогнули. Это не была улыбка — скорее её тень, намёк на то, что где-то глубоко внутри эта девочка всё-таки умела улыбаться. Просто очень, очень хорошо это скрывала. Енок отвернулся, сделав вид, что смотрит на облака. Но на душе у него стало почему-то чуть теплее. Совсем чуть-чуть. Он ещё не знал, что это начало. Что эта тихая, странная рыжая девочка станет самым важным человеком в его жизни. Что пройдут годы, и он сам не сможет объяснить, когда именно она стала ему нужна — больше, чем кто-либо ещё. Что однажды он поймает себя на том, что ищет её взглядом в любой комнате, и успокаивается, только когда находит. Но всё это будет потом. А пока — сентябрь 1935 года. Ему десять, ей девять. И он впервые за долгое время идёт рядом с кем-то, не чувствуя необходимости защищаться. С этого всё и началось.