2. Марионетки

Утро выдалось серым и промозглым. Свинцовые тучи, нависшие над особняком, грозили пролиться дождём в любую минуту, и мисс Перегрин, бросив взгляд в окно, распорядилась отменить занятия в саду. Для воспитанников это означало одно — день предстояло провести в четырёх стенах. Енок проснулся рано. Он вообще привык просыпаться на рассвете — привычка, оставшаяся с тех времён, когда приходилось быть настороже всегда, даже во сне. В доме было тихо, только где-то на кухне позвякивала посудой кухарка, да старые половицы изредка поскрипывали сами по себе, словно дом потягивался спросонья. Он лежал в постели, закинув руки за голову, и разглядывал трещину на потолке, которая напоминала ему извилистую реку. В голову лезли странные мысли — те самые, которые обычно приходят на границе между сном и бодрствованием. Почему она не обиделась? Почему вообще никто здесь не реагирует как нормальные люди? Раньше хоть понятно было — скажешь гадость, получишь в ответ крик или плач. А эта рыжая… Смотрит своими золотистыми глазами и молчит. Как будто ей всё равно. Как будто она заранее знает, что я скажу, и уже простила меня за это. Так не бывает. Должна быть какая-то реакция. Должна… Он резко сел на кровати, отгоняя ненужные размышления. В конце концов, какая разница? Новенькая, тихая, странная — их тут таких половина. Она просто очередной ребёнок с очередной бесполезной способностью. Чувствует настроение — подумаешь, велика важность. Эмма летает, Фиона заклинает растения, а он, Енок, вообще умеет возвращать мёртвых. Вот это сила. А эта Лелли даже показать ничего толком не может. Он оделся, поправил воротник рубашки — сегодня он хотя бы не натягивал её наизнанку — и спустился к завтраку. За столом уже сидело несколько человек. Клэр, как всегда, что-то увлечённо грызла — на сей раз это был кусок поджаренного хлеба с джемом. Фиона поливала крошечный саженец, который рос прямо в чайной чашке. Бронвин молча ела кашу, и её мощные, совсем не детские руки двигались с удивительной осторожностью — она боялась сломать ложку. Миллард, судя по тому, как отодвигался стул, тоже был здесь, хотя видно его, разумеется, не было. И Лелли. Она сидела с краю, всё с той же книгой по ботанике, и рассеянно крошила кусочек хлеба на мелкие кусочки — ела она, как всегда, мало, скорее делала вид, что завтракает. — Доброе утро, — буркнул Енок, усаживаясь на своё место. — Доброе, — нестройным хором отозвались дети. Лелли подняла глаза от книги и коротко взглянула на него. Не улыбнулась — она вообще редко улыбалась, — но в её взгляде было что-то приветливое. Что-то, от чего Еноку стало немного не по себе. Не то чтобы неприятно — скорее непривычно. — Что читаешь? — спросил он, сам не зная зачем. — Всё ещё ботанику, — ответила она тихо. — Тут про то, как растения общаются через корни. Я вчера рассказывала. — А, точно. Грибы-корни, — он сделал вид, что вспомнил. — Грибница, — поправила она, но без тени высокомерия. — Микориза. — Неважно, — отмахнулся он. — У тебя странные интересы для девятилетней девчонки. — А какие должны быть? Енок открыл было рот, чтобы сказать что-то едкое — например, что нормальные девочки играют в куклы и мечтают о принцах, — но осёкся. Он вдруг понял, что сам не знает, какие увлечения должны быть у «нормальных» девочек. Потому что нормальных детей в этом доме не было по определению. — Не знаю, — честно сказал он. — Куклы, наверное. — Куклы — это скучно, — Лелли пожала плечами. — Они неживые. — Зато с ними можно делать что угодно, и они не возражают. — Именно поэтому и скучно. Енок не нашёлся с ответом. В её словах был какой-то странный, почти взрослый смысл, который он почувствовал, но не смог до конца осознать. Она говорит о куклах, а думает о чём-то другом. О чём? О людях? О том, что с живыми сложнее? Он предпочёл просто замолчать и заняться кашей, которая уже успела остыть. После завтрака мисс Перегрин объявила, что у неё дела в кабинете, и предоставила детей самим себе. Это означало свободу — по крайней мере, до обеда. Обычно Енок проводил такие дни в своей комнате, упражняясь со способностью, или уходил в подвал, где под половицами у него была припрятана пара мёртвых мышей — на всякий случай. Но сегодня ему почему-то не хотелось ни того, ни другого. Странно. Обычно мне нравится одиночество. Но сейчас… как будто чего-то не хватает. Глупости. Ничего мне не не хватает. Просто скучно, и всё. Он бродил по дому, заглядывая в гостиные и спальни, пока не наткнулся на Лелли в библиотеке. Она сидела в углу, на старом бархатном пуфике, и всё-таки читала — но теперь это была другая книга. Тонкая, в тёмно-зелёном переплёте, с золотым тиснением на корешке. — Что на этот раз? — спросил он, останавливаясь в дверях. — Сказки, — ответила она. — Тролли, феи, проклятые принцессы. — Думаешь, это всё правда? Ну, может, существуют такие же странные, как мы? — Может быть, — она закрыла книгу, заложив страницу пальцем. — Но в этой книге они не странные. Они злые. — Я бы тоже был злым, если бы меня все боялись, — усмехнулся Енок. Лелли посмотрела на него долгим взглядом, и он снова почувствовал это неприятное ощущение — будто она видит его насквозь. Видит то, что он прячет за колкостями и грубостью. Видит того испуганного мальчика, который когда-то давно понял: проще ударить первым, чем ждать, пока ударят тебя. — Хочешь, покажу кое-что? — внезапно предложил он, сам удивляясь своим словам. — Что? — Пойдём. Это в подвале. Лелли на мгновение замешкалась. Енок видел, как в её глазах промелькнуло сомнение — лёгкая тень, тут же исчезнувшая. Она кивнула и встала, аккуратно положив книгу на пуфик. Подвал дома мисс Перегрин был местом, которое большинство детей предпочитали обходить стороной. Здесь было темно, сыро и пахло плесенью вперемешку с чем-то затхлым, что обычно сопутствует подземельям. Но для Енока это место было почти родным. Здесь он чувствовал себя в своей стихии. Он зажёг свечу и повёл Лелли вниз по скрипучей лестнице. Она шла за ним молча, без страха — по крайней мере, Енок не чувствовал его. В слабом свете свечи её волосы отливали медью, а на бледном лице проступали веснушки, которых он раньше и не замечал. — Не боишься? — спросил он. — Ты же рядом. — Я-то рядом, но я могу быть опасным. — Нет, — сказала она просто. — Ты не опасный. — Откуда ты знаешь? — Я чувствую. Енок нахмурился. Опять эта её способность. Чувствует настроение. Интересно, что она чувствует от меня сейчас? Раздражение? Любопытство? Что-то ещё, чему я сам не знаю названия? Он не стал спрашивать. Просто продолжил спускаться. В углу подвала стоял большой деревянный ящик, накрытый куском мешковины. Енок подошёл к нему и стянул ткань. Под ней обнаружились марионетки — две фигурки высотой примерно в локоть, вырезанные из дерева, с тщательно проработанными лицами. Одна изображала рыцаря в доспехах, вторая — дракона с расправленными крыльями. — Ого, — выдохнула Лелли. — Это ты сделал? — Сам, — с гордостью ответил Енок. — Из старого дерева. И механизмы сам собрал — верёвки, шарниры, всё как надо. — Они красивые, — она провела пальцем по деревянному лицу рыцаря. — Но зачем они в подвале? — Потому что тут никто не мешает. И потому что… — он запнулся. — Сейчас увидишь. Он отошёл на шаг, вытянул руки и сосредоточился. Лелли наблюдала молча, и Енок поймал себя на мысли, что ему важно её мнение. Странно. Раньше мне было плевать, что думают другие. Почему сейчас не так? Марионетки дрогнули. Сначала едва заметно — дёрнулась голова рыцаря, шевельнулось крыло дракона. Потом, словно оживая, фигурки начали подниматься. Движения были механическими, дёргаными, но в них чувствовалась какая-то жуткая жизнь. — Ты ими управляешь? — тихо спросила Лелли. — Да. Смотри. Рыцарь взмахнул деревянным мечом. Дракон отпрянул, расправив крылья. Фигурки начали кружить по ящику, разыгрывая безмолвный спектакль — бой, полный ярости и движения. Енок не просто заставлял их двигаться; он вкладывал в это всю свою способность, ту часть, о которой знала только мисс Перегрин. Телекинез позволял ему управлять предметами с удивительной точностью, и сейчас он использовал эту силу по максимуму. Деревянный меч столкнулся с деревянным когтем. Рыцарь отпрыгнул, пригнулся, снова бросился в атаку. Дракон щёлкнул пастью — Енок специально сделал шарнирное соединение, чтобы челюсть открывалась. Бой становился всё более яростным, и в полумраке подвала, при неровном свете свечи, зрелище казалось почти реальным. Наконец рыцарь нанёс решающий удар — меч вошёл в сочленение шеи дракона, и тот рухнул на бок, беспомощно дёргая крыльями. Енок опустил руки, тяжело дыша — управление требовало концентрации, и он всё ещё тренировался. — Ну как? — спросил он, поворачиваясь к Лелли. Она смотрела на марионеток широко раскрытыми глазами. Но в них не было страха — только восхищение. — Это потрясающе, — выдохнула она. — Как ты это делаешь? Я думала, ты только… ну, с мёртвыми. — С мёртвыми — да, — он помедлил. — Но есть и кое-что ещё. Просто никто не знает. — Почему ты мне рассказываешь? — Сам не знаю, — честно ответил Енок. — Может, потому что ты не боишься. Лелли подошла ближе, рассматривая поверженного дракона. Её рыжие волосы в свете свечи горели, как маленький костёр. — А почему ты думаешь, что другие боятся? — Потому что обычно все боятся. Мёртвые мыши, жуткие марионетки, способность возвращать трупы к жизни — это не то, что нравится людям. — Я не люди, — тихо сказала Лелли. Она произнесла это так просто, так буднично, что Енок сначала даже не понял смысла. А когда понял — усмехнулся. «Я не люди». А кто ты тогда? Рыжая девочка-эльф, которая ничего не ест и смотрит на мир так, будто он причинил ей боль, но она его всё равно простила? — Ты тоже странная, — сказал он. — Но это, наверное, комплимент. В этом доме. — Наверное, — эхом отозвалась она. Они ещё некоторое время просидели в подвале. Енок показал, как устроены марионетки изнутри — шарниры, нити, противовесы. Лелли слушала внимательно, задавала вопросы, и ни один из них не был глупым. Она быстро всё схватывала, и Енок поймал себя на мысли, что разговаривать с ней — легко. Не нужно защищаться, не нужно ожидать подвоха. Она просто слушала. С ней… спокойно. Это странно. Я ни с кем не чувствую себя спокойно. Почему с ней можно просто говорить и не думать, что каждое слово обернётся против тебя? Может, дело в её эмпатии. Может, она просто притворяется. А может… может, она правда такая. — Может, ещё как-нибудь покажешь? — спросила Лелли, когда они поднимались обратно по лестнице. — Может быть. Если будешь хорошо себя вести. — Я всегда хорошо себя веду. — Вот именно. Слишком хорошо. Это подозрительно. Лелли ничего не ответила, но ему показалось, что в уголках её губ мелькнула та самая тень улыбки, которую он видел вчера. Та, что была почти незаметной, но почему-то запомнилась. День тем временем разгулялся. Дождь, так и не пролившись, уступил место робкому солнцу, которое то выглядывало из-за туч, то снова пряталось. Эмма, воспользовавшись улучшением погоды, объявила, что идёт гулять в сад. — Можно с тобой? — спросила Лелли. Эмма удивлённо подняла бровь. Обычно новенькие держались особняком по крайней мере первую неделю. Но эта рыжая девочка явно была исключением из правил. — Пойдём, — легко согласилась Эмма. Сад дома мисс Перегрин был особенным местом. За высокой каменной стеной, увитой плющом, скрывался целый мир — ухоженные дорожки, посыпанные гравием, клумбы с цветами, которые Фиона вырастила собственноручно, старый фонтан с потрескавшейся чашей, в которой, несмотря ни на что, журчала вода. Топ Tudor в дальнем углу — вековой дуб с раскидистой кроной — служил естественным убежищем для тех, кто хотел спрятаться от всего мира. Эмма и Лелли шли по гравиевой дорожке молча. Слышно было, как ветер шелестит листьями и где-то вдалеке поют птицы. Лелли казалось, что она впервые за долгое время дышит полной грудью — здесь, в этом странном саду, окружённая такими же странными детьми, словно само место принимало её, не задавая лишних вопросов. — Тебе здесь нравится? — спросила она наконец. Эмма пожала плечами, подбрасывая в воздух крошечный огонёк — она делала так почти неосознанно, как другие крутят кольца на пальцах. — Вообще-то да. Нравится. — А до того, как ты попала сюда? У тебя была… нормальная жизнь? Эмма усмехнулась — не весело, скорее задумчиво. — Нормальная? Сложно сказать. У меня была семья. Мама, папа, старший брат. Они меня любили. — И что случилось? — Лелли задала вопрос тихо, почти шёпотом, словно боялась вторгнуться в чужую боль. — Ничего особенного. Просто моя странность стала слишком заметной. Я начала парить во сне — сначала на несколько дюймов, потом выше. Родители просыпались, а я висела под потолком, как воздушный шарик. Это их пугало. Они пытались привязывать меня к кровати. — Привязывать? — в голосе Лелли прозвучало искреннее сочувствие. — Да. Не со зла, конечно. Просто чтобы я не уплыла куда-нибудь ночью и не ударилась. Но это было… неприятно. А потом появилась мисс Перегрин и объяснила им, что для меня будет лучше жить здесь. Среди таких же. — И ты не скучаешь по ним? По своей семье? Эмма задумалась. Они как раз дошли до старого фонтана, и она села на его край, жестом приглашая Лелли сесть рядом. Вода в чаше тихо журчала, и этот звук успокаивал. — Иногда скучаю, — честно сказала Эмма. — Особенно по вечерам, когда за окном темно и кажется, что осталась одна в целом мире. Но я знаю, что там, — она махнула рукой куда-то в сторону, где за стенами сада и за границами петли лежал внешний мир, — они в безопасности. И я в безопасности. Это лучшее, что можно пожелать таким, как мы. — Безопасность, — задумчиво повторила Лелли. — Странное слово. Как будто мы всё время от кого-то прячемся. — Так и есть, — Эмма посмотрела на неё серьёзно. — Ты ведь знаешь про пустот? И тварей? — Мисс Перегрин рассказывала. Немного. — Это то, от чего мы прячемся. Не от людей. От них. И петля — это наш щит. Лелли помолчала, глядя на своё отражение в тёмной воде фонтана. Рыжие волосы, бледное лицо, веснушки — она казалась себе призраком. Может, она и была им — призраком среди живых, слишком тихим, слишком прозрачным, слишком невесомым. — А у тебя какая была жизнь? — осторожно спросила Эмма. — Если хочешь рассказать, конечно. Если нет — я пойму. Лелли провела пальцами по холодной воде, наблюдая, как рябь искажает её отражение. Рассказывать о себе было трудно. Не потому, что она не доверяла Эмме — просто сама ещё не до конца разобралась в том, что с ней произошло. — Мои родители умерли, — начала она медленно. — Когда мне было семь. От болезни. Сначала мама, потом папа. Я была рядом — чувствовала, как они угасают. В прямом смысле. Я ведь… у меня эмпатия. Я слышу, что чувствуют другие. И это было… больно. Эмма молча слушала, не перебивая. Её огонёк давно погас, и теперь она просто сидела, подавшись вперёд, и смотрела на Лелли с искренним сочувствием. — После этого я попала в приют. Не такой, как этот, — обычный. Там было много детей, и все они были… громкими. Я чувствовала их всех. Их голод, их страх, их злость. Это сводило с ума. Я почти перестала есть — не потому, что не хотела, а потому что чужая боль отбивала аппетит. А потом за мной пришла мисс Перегрин. — Как она тебя нашла? — Не знаю точно. Она сказала, что имбрины чувствуют странных детей. Может, почувствовала моё отчаяние. Или мой… голос, только не тот, что изо рта, а тот, что внутри. — Лелли дотронулась тонкими пальцами до виска. — Здесь. Как будто кто-то постоянно кричит, а ты не можешь заткнуть уши. — И здесь этот крик стал тише? — Здесь я вообще почти никого не слышу. Только когда специально прислушиваюсь. Вы все… не знаю, как объяснить. Вы не шумите. У вас внутри — спокойствие. Ну, кроме Енока. У него там настоящий ураган. — Енок? — Эмма усмехнулась. — Ты уже и его просканировала? — Я не специально. Просто он… громкий. Даже когда молчит. Они обе рассмеялись — впервые за этот разговор. Смех Лелли был похож на звон далёкого колокольчика — тонкий, почти невесомый, но настоящий. Эмма отметила про себя, что никогда раньше не слышала, чтобы эта девочка смеялась. — Знаешь, — сказала Эмма, когда они поднялись и пошли обратно к дому, — ты мне нравишься, Лелли. Ты странная, но странная по-хорошему. — Спасибо. Ты тоже. — Я-то да, я вообще замечательная, — Эмма шутливо подбросила волосы. — А насчёт Енока… Ты не бери в голову его грубость. Он на самом деле не злой. Просто ему нужно время, чтобы привыкнуть к людям. — Я знаю, — тихо ответила Лелли. — Я с самого начала знала. Ближе к вечеру, когда солнце окончательно опустилось за верхушки дубов и дом погрузился в привычный предвечерний полумрак, дети собрались в гостиной. Мисс Перегрин читала вслух — сегодня это были истории о древних имбринских родах, что-то слишком сложное для младших, но Клэр и близнецы всё равно сидели смирно, заворожённые её голосом. Енок сидел в углу, на своём обычном месте, и делал вид, что слушает. На самом деле он думал о том, что показал Лелли свои марионетки. И о том, что рассказал ей про телекинез — то, о чём не рассказывал никому, кроме мисс Перегрин. Зачем я это сделал? Она ведь даже не просила. Просто… захотелось показать. Захотелось, чтобы кто-то ещё знал. Чтобы кто-то не боялся. И она не испугалась. Она сказала «потрясающе». Это слово — потрясающе — до сих пор у меня в голове крутится. Он покосился на Лелли, которая сидела на диване между Эммой и Фионой. Та что-то шептала ей на ухо, и Фиона кивала, поправляя свой вечный цветочный горшок. Рыжие волосы Лелли, заплетённые в уже более аккуратную косу — Эмма, видимо, помогла, — горели в свете камина, и от этого она казалась ещё более неземной. Хрупкой. Как фарфоровая кукла. Она слишком худая. Надо бы её покормить. Хотя какое мне дело? Никакого. Он перевёл взгляд на огонь и попытался сосредоточиться на истории мисс Перегрин. Но мысли упрямо возвращались к рыжей девочке. К тому, как она смотрела на его марионеток — без страха, с искренним интересом. К тому, как сказала «я не люди». Ко всему тому, что она говорила и делала за эти первые дни. Что-то менялось. Енок чувствовал это, но не мог сформулировать. Словно внутри него появилась маленькая трещина — не опасная, не болезненная, но достаточно заметная, чтобы он постоянно о неё спотыкался. И через эту трещину просачивалось что-то новое, чему он ещё не знал названия. После чтения все разошлись по своим комнатам. Енок поднялся на второй этаж и уже взялся за ручку своей двери, когда услышал лёгкие шаги за спиной. Он обернулся. Лелли стояла в коридоре, кутаясь в слишком большую для неё вязаную шаль, которую, кажется, ей дала Фиона. В полумраке её глаза казались почти чёрными. — Спасибо, — тихо сказала она. — За что? — За сегодня. За марионеток. И за то, что рассказал мне. Енок пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным. — Мне просто скучно было. — Хорошо, — она не стала спорить. — Спокойной ночи. — Спокойной. Он скрылся за дверью, но ещё долго стоял, прислонившись к ней спиной, и слушал, как затихают её шаги в коридоре. --- Лелли сидела на краю своей кровати, расчёсывая волосы. Комната у неё была маленькая, но уютная — с окном, выходящим в сад, и старой лампой на прикроватном столике, которая отбрасывала на стены причудливые тени. Он показал мне марионеток. И рассказал про свою способность — ту, о которой никто не знает. Почему? Потому что я не боюсь? Или потому что ему одиноко, и он сам до конца не понимает, насколько? Она отложила гребень и легла, натянув одеяло до подбородка. За окном шумел ветер, раскачивая ветви старого дуба. Где-то в доме скрипнула половица — может, Миллард бродит по коридорам, невидимый и неслышный. Может, просто дом живёт своей ночной жизнью. Енок странный. Он злой и добрый одновременно. Как будто носит внутри броню, под которой прячется что-то совсем другое. Я это чувствую — там, под колючками. Там не боль, там что-то тёплое. Но он сам этого боится. Интересно, когда-нибудь он перестанет бояться? Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Но перед глазами всё ещё стояли деревянные марионетки, кружащиеся в смертельном танце в полумраке подвала. И лицо Енока — гордое, почти счастливое, когда он показывал ей своё творение и видел, что она не боится. А в другом крыле дома, уткнувшись лицом в подушку, Енок думал о том, что завтра снова увидит рыжую девчонку за завтраком. И почему-то эта мысль не казалась ему неприятной. Она сказала, что с куклами скучно, потому что они неживые. А с живыми, значит, не скучно. Даже с такими, как я. Он не заметил, как уснул. Но впервые за долгое время ему не снились кошмары. Только тихий свет и рыжие волосы, горящие в пламени свечи.