Вечность

Временная петля — странная вещь. Для внешнего мира она не существует. Секунда сменяет секунду, год идёт за годом, и никто за пределами петли не замечает, что где-то на краю Корнуолла, в старом маяке на скалах, живут люди, которые не стареют. Для них время остановилось. Но это не значит, что оно перестало двигаться совсем. Они просыпаются каждое утро в одном и том же дне. Солнце встаёт над морем, окрашивая воду в золото и розовый. Чайки кричат на скалах. Ветер пахнет солью и мятой из сада Фионы. И каждое утро Енок О'Коннор стучит в дверь Лелли Блер — три раза, как стучал всегда, — и они вместе спускаются к завтраку. День повторяется. Но люди — нет. Лелли больше не вздрагивает от прикосновений. Шрамы на её запястьях давно побледнели и превратились в тонкие серебристые линии, едва заметные глазу. Она носит браслет с ракушкой, не снимая, и когда солнечный свет падает на перламутр, ракушка переливается розовым и голубым — как море в час заката. Она всё так же тиха, всё так же добра, но в её глазах больше нет того застарелого страха, который жил там годами. Она больше не считает себя чудовищем. Она знает, кто она. Она — Лелли Блер. Эмпат. Друг. Любимая. Енок всё так же мрачен — по крайней мере, на первый взгляд. Он всё так же хмурится за завтраком, всё так же ворчит, когда кто-то отвлекает его от работы, всё так же огрызается на Хью, когда тот слишком громко жужжит. Но те, кто знает его достаточно долго, замечают разницу. Он больше не отводит взгляд, когда она входит в комнату. Он больше не делает вид, что ему всё равно. Иногда — очень редко, почти никогда — он улыбается. И когда это происходит, Клэр подпрыгивает на месте и кричит: «Я же говорила! Я же говорила, что он умеет!» Дети — хотя теперь это слово уже не совсем подходит, ведь в петле они навсегда, — живут своей странной, удивительной жизнью. Мисс Перегрин, восстановившая силы после плена, управляет новой петлёй с той же строгой заботой, что и прежде. Мисс Грейвз, их новая союзница, стала кем-то вроде доброй тётушки, которая балует младших сладостями и рассказывает истории о древних имбринах. Лукас телепортируется по дому, сшибая вазы, и каждый раз клянётся, что «больше никогда», но все знают, что это неправда. Хью играет на скрипке, и его пчёлы теперь жужжат в такт не только его мелодиям, но и мелодиям, которые наигрывает ветер в снастях маяка. Фиона превратила сад в райский уголок — розы, мята, лаванда, какие-то экзотические цветы, которые она вырастила из семян, подаренных мисс Грейвз. Гораций всё так же записывает сны, но теперь в его блокноте гораздо больше светлых страниц. Бронвин больше не боится сломать что-то случайным прикосновением — она научилась контролировать свою силу так хорошо, что может держать на ладони птенца, не причиняя ему вреда. Клэр выросла — ну, насколько можно вырасти в петле, — и стала чуть серьёзнее, но всё так же любит печенье и всё так же считает Енока и Лелли своими старшими братом и сестрой. Близнецы всё так же молчат, но теперь они чаще выходят из своей комнаты, и иногда — очень редко — один из них берёт Клэр за руку и ведёт в сад смотреть на бабочек. Миллард, всё такой же невидимый, стал кем-то вроде хранителя маяка — он знает каждый угол, каждую скрипучую половицу, каждую спрятанную от посторонних глаз нишу. Рэш Клауд, который когда-то попал в приют испуганным мальчишкой из амбара, теперь отвечает за связь с внешним миром — чайки, голуби и даже один дружелюбный дельфин регулярно докладывают ему о том, что происходит за пределами петли. Он больше не чувствует себя чужим. Он — свой. Джейкоб и Эмма... что ж, они наконец-то перестали спорить по пустякам. Ну, почти перестали. Иногда они всё ещё ссорятся из-за того, как правильно жарить мясо, но теперь это заканчивается не днями молчания, а смехом и объятиями. А Енок и Лелли? Они вместе. Не так, как раньше — не просто друзья, не просто «он и она рядом». Теперь это иначе. Они всё ещё не говорят об этом много — слова не были их сильной стороной никогда. Но когда он работает в своей новой мастерской (ей выделили целую комнату в маяке, с окном на море), она сидит на своём старом ящике — том самом, который он перетащил сюда из разрушенного дома, — и подаёт ему инструменты. Когда она читает в саду, он сидит рядом и делает вид, что изучает облака, хотя на самом деле просто хочет быть поближе. Когда она замёрзла — а она всё ещё мёрзла, потому что после той заморозки в цирке её тело так до конца и не привыкло к холоду, — он молча накидывает ей на плечи свою куртку. Она больше не спорит. Просто прижимается к нему плечом и продолжает читать. По вечерам, когда солнце зависает над горизонтом в вечном закате, они гуляют вдоль обрыва. Он держит её за руку. Она рассказывает ему о книге, которую читает. Он рассказывает ей о новой марионетке, которую задумал. Они молчат — тем самым уютным молчанием, которое не требует слов. Иногда она кладёт голову ему на плечо. Иногда он целует её в макушку. Иногда они просто стоят и смотрят на море. Это любовь. Тихая, спокойная, выросшая из восьми лет дружбы, из сотен поданных стамесок и тысячи выпитых вместе чашек чая. Это не любовь с первого взгляда — таких историй полно, и они обычно заканчиваются быстро. Это любовь, которая росла медленно, как дерево, пускала корни глубже с каждым годом, и теперь, когда она наконец расцвела, её не вырвать никакому шторму. Они не кричат об этом на каждом углу. Не пишут стихов. Не устраивают сцен. Они просто любят друг друга. Каждый день. Для внешнего мира проходит секунда. Для них — вечность. И в этой вечности, в этом бесконечно повторяющемся сентябрьском дне, есть нечто удивительное. Каждое утро он просыпается, и каждое утро она ждёт его за дверью. Каждый день они садятся за один стол. Каждый вечер они гуляют вдоль обрыва. И каждый раз, когда он смотрит на неё — на её рыжие волосы, на её веснушки, на её золотистые глаза, — он любит её чуть больше, чем вчера. Это невозможно. В вечности чувства должны притупляться, привычка должна заменять страсть, а повторение — стирать остроту. Но с ними этого не происходит. Потому что она каждый день разная. Потому что он каждый день разный. Потому что вечность — это не наказание, когда проводишь её с тем, кого любишь. Однажды вечером, стоя на обрыве и глядя на закат, она спросила его: — Как думаешь, это навсегда? — Петля? — уточнил он. — Нет. Мы. Он повернулся к ней и долго смотрел — так, как умел только он. Пристально. Серьёзно. С той особой, почти пугающей искренностью, которая была его отличительной чертой. — Лелли, — сказал он, — я прожил в одном дне с тобой больше полугода после того, как тебя похитили, и каждый день был адом, потому что тебя не было рядом. А потом ты вернулась, и каждый день стал... не адом. Я не умею говорить красиво. Но я знаю одно: пока ты рядом, вечность — это не долго. — Это почти поэзия, — сказала она. — Почти. Но не совсем. — Мне нравится. Она положила голову ему на плечо, и они стояли так, пока солнце окончательно не опустилось за горизонт. Завтра этот день повторится. И послезавтра. И через год. И через сто лет. Каждое утро он будет стучать в её дверь. Каждое утро она будет открывать. И каждое утро они будут любить друг друга чуть больше, чем накануне. Это невозможно. Но они странные. Для странных невозможное — это просто ещё одна вещь, которую нужно сделать.