22. Новый Дом

Они вышли из цирка в серое утро Блэкпула. Снег всё ещё падал — крупными, пушистыми хлопьями, — укрывая парк аттракционов белым покрывалом. Обычные люди, разбежавшиеся во время битвы, ещё не вернулись, и вокруг стояла тишина — глубокая, почти звенящая. Только где-то на карусели по-прежнему играла музыка, застрявшая на одной и той же фальшивой ноте. Енок и Лелли вышли последними. Они шли медленно, потому что оба едва держались на ногах: она — после заморозки, которая всё ещё давала о себе знать дрожью в пальцах и синеватым оттенком губ; он — после удара о барьер, который оставил на спине огромный синяк. Но они шли. И они держались за руки. Не так, как раньше — не потому что он вёл её, или защищал, или помогал. А просто потому что так было правильно. Её тонкие пальцы, всё ещё холодные, переплелись с его пальцами, шершавыми от работы. Браслеты с ракушками — парные, одинаковые — тихо звякали при каждом шаге. Он не смотрел на неё. Она не смотрела на него. Но их руки не разжимались. Впереди шла мисс Перегрин. Она опиралась на плечо Лукаса, который, несмотря на пережитое, улыбался — его способность наконец вернулась после того, как с него сняли блокирующие наручники. Он то и дело поглядывал на свои руки, словно проверяя, может ли снова исчезнуть и появиться. И, судя по тому, как он на секунду пропал и возник чуть левее, — мог. За ними двигались остальные. Усталые, израненные, но живые. Хью, всё ещё мокрый после ледяной ванны, жужжал особенно громко — пчёлы сушили крылья. Фиона несла на руках горшок с мятой — чудом уцелевший, с парой помятых листочков, но живой. Гораций прижимал к груди блокнот, в котором теперь была записана, возможно, самая важная глава в истории их семьи. Бронвин несла на руках спящую Клэр — та заснула сразу после битвы, едва убедившись, что все живы. Близнецы шли рядом, держась за руки. Миллард — невидимый, но его шаги были слышны по хрусту снега. Рэш замыкал процессию, и на его плече сидела чайка, которая, казалось, считала себя частью команды. Эмма и Джейкоб шли последними. Она держала его под руку. Он прижимал её ладонь к своему боку. Между ними больше не было расстояния — того самого, которое появилось после возвращения Джейкоба из плена и которое так долго не исчезало. Теперь оно исчезло. Может быть, потому что они снова чуть не потеряли друг друга. Может быть, потому что поняли что-то важное. Они дошли до причала, где их ждал старый рыбацкий баркас — тот самый, который они подняли со дна и назвали «Перегрин». Корабль покачивался на волнах, целый и невредимый, словно сама судьба хранила его для этого момента. — Домой, — тихо сказала Клэр, просыпаясь на руках у Бронвин. — Мы плывём домой? — Мы плывём домой, — подтвердила мисс Перегрин. Обратный путь занял несколько дней, но теперь всё было иначе. Никто не молчал, как в первый раз. Дети смеялись, играли в карты, рассказывали истории. Лукас телепортировался с носа на корму и обратно, пока мисс Перегрин не велела ему прекратить — «ты израсходуешь всю энергию, и нам придётся грести вручную». Хью играл на скрипке, и его пчёлы подпевали. Фиона выращивала из щепок крошечные цветы и дарила их каждому. Гораций записывал всё в блокнот — «для истории». Клэр назначила себя «капитаном печенья» и следила, чтобы запасы провизии расходовались равномерно. Близнецы, которые никогда не говорили, однажды вечером подошли к мисс Перегрин и молча обняли её. Она обняла их в ответ, и никто не проронил ни слова. На третий день плавания мисс Перегрин, стоявшая у штурвала и глядевшая на горизонт, вдруг сказала: — Я знаю, куда мы плывём. — Куда? — спросила Эмма. — У меня есть... друзья. Другие имбрины. Одна из них, мисс Грейвз, не так давно потеряла своих детей — они выросли и покинули петлю. Она осталась одна. Её петля пустует уже много лет, и она будет рада принять нас. Это в Корнуолле. Там есть старый маяк на скалах, сад, выходящий к морю, и достаточно комнат для всех. — А башня есть? — спросила Клэр. — Есть. — А кухня? — И кухня. — Тогда я согласна. Мисс Перегрин улыбнулась и потрепала Клэр по голове. Через несколько дней плавания они добрались до места. Новая петля встретила их солёным ветром и криками чаек. Маяк возвышался над скалами, белый и стройный, с красной крышей и флюгером в форме птицы. Вокруг него раскинулся сад — немного заросший, но живой, с розами, мятой и старыми яблонями. Дом внутри маяка был просторным и светлым, с круглыми комнатами и винтовой лестницей, уходящей вверх. — Это похоже на наш старый дом, — сказала Фиона, оглядывая сад. — Наш старый дом был особенным, — ответила мисс Перегрин. — Но этот тоже станет особенным. Потому что в нём будете вы. Мисс Грейвз, высокая и худая имбрина с седыми волосами и добрыми глазами, встретила их на пороге. Она не задавала лишних вопросов — просто открыла двери и сказала: «Добро пожаловать. Я ждала вас». И они вошли. Вечером, когда всё было распаковано, комнаты распределены, а Клэр трижды обежала весь маяк, проверяя, «всё ли на месте», Енок вышел в сад. Солнце садилось над морем, и вода горела золотом и алым — почти как в их старой петле. Почти. Он стоял на краю обрыва, смотрел на волны и думал. О том, что они пережили. О том, что потеряли. О том, что нашли. И о том, что он сказал ей там, на арене цирка, когда думал, что она умирает у него на руках. Он помнил каждое слово. И он знал, что она тоже помнит. Но они до сих пор не говорили об этом. Шаги за спиной. Лёгкие, почти неслышные. Он узнал их сразу — узнал бы из тысячи. — Можно к тебе? — спросила Лелли. — Ты же знаешь, что можно. Она встала рядом. На ней было всё то же лёгкое платье — зашитое после деревни, с аккуратными стежками на месте оторванных пуговиц. На плечах — его куртка, которую она, кажется, уже не собиралась возвращать. В ушах шумел ветер. В руке она держала две чашки — чай с мятой, её фирменный. — Я принесла чай, — сказала она. — Вижу. — Ты опять стоишь один и смотришь на море. — Да. — Как в старом доме. Ты всегда стоял у окна и смотрел в сад. — А ты всегда находила меня. — Это не сложно. Ты всегда в одном и том же месте. — Может, мне просто нравится, когда ты находишь. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую он видел так редко и так ценил. Они стояли молча, пили чай, смотрели на закат. Потом она сказала: — Там, в цирке. Ты говорил... вещи. — Я думал, что ты умираешь. — Я знаю. И всё равно. Ты говорил правду? Он долго молчал. Потом повернулся к ней. В закатном свете её лицо казалось вырезанным из меди — рыжие волосы, веснушки, золотистые глаза. Та самая Лелли, которую он встретил в девять лет и которая с тех пор была рядом. — Правду, — сказал он. — Всё, что я сказал — правда. Я не умею говорить такие вещи обычно. У меня язык заплетается. Но когда я подумал, что ты... что я тебя... — он не закончил. — Слова сами нашлись. — Со мной так же, — тихо сказала она. — Я всё время... я столько всего хотела сказать. Но боялась. — Чего? — Потерять тебя. Если я скажу, всё изменится. А если всё изменится, ты можешь уйти. А я скорее буду молчать всю жизнь, чем потеряю тебя. — Ты думала, я уйду? От тебя? — Я не думала. Я боялась. Это разные вещи. Он поставил чашку на камень и повернулся к ней полностью. Ветер трепал его чёрные кудри, и в закатном свете они блестели, как вороново крыло. — Лелли, я боялся того же самого. Ты — единственный человек, который всегда был рядом. С самого начала. Когда я был злым, колючим придурком, который всех отталкивал, ты не ушла. Ты сидела в подвале и подавала мне стамески. Ты терпела мои выходки. Ты видела меня в худшие моменты и всё равно оставалась. И я подумал: если я скажу ей, если я признаюсь, что она для меня значит больше, чем друг, — она может испугаться. Может решить, что это слишком. И я потеряю единственного человека, без которого не могу. — Ты не можешь без меня? — спросила она, и её голос дрогнул. — Не могу, — ответил он. — Пробовал. Не получается. — Я тоже пробовала. Тоже не получается. Они замолчали, глядя друг на друга. Она сделала шаг ближе. Он не отступил. — Значит, всё это время, — сказала она, — мы оба... — Да. Оба. Восемь лет. — Восемь лет, — повторила она, и в её голосе прозвучала смесь смеха и слёз. — Восемь лет мы ходили вокруг друг друга, как... — Как две марионетки с оборванными нитями. — Это самая поэтичная вещь, которую ты когда-либо говорил. — Не привыкай. Она рассмеялась — тихо, но искренне. Потом снова сделала шаг и положила голову ему на плечо. Он обнял её — осторожно, почти невесомо, — и прижался щекой к её волосам. От неё пахло мятой и тем самым лёгким сладким ароматом, который он знал столько лет. — Мы идиоты, — прошептала она. — Знаю. — Мы могли бы... — Не надо. Не думай о том, что могло бы быть. Думай о том, что есть. — А что есть? — Мы. Здесь. Сейчас. Этого достаточно. Она подняла голову, посмотрела на него. Его тёмные глаза, в которых столько лет была только мрачность, сейчас смотрели на неё иначе. Тепло. Открыто. Как тогда, когда он смотрел на своих законченных марионеток. Только в сто раз сильнее. — Ты улыбаешься, — сказала она. — Неправда. — Правда. Клэр может мной гордиться. Я научила тебя улыбаться. — Ты научила меня многому. — Например? — Например, тому, что можно быть сильной и тихой одновременно. Что можно бояться и всё равно идти вперёд. Что можно прощать. Что можно ждать. Что можно... — Енок, — перебила она. — Что? — Помолчи. Просто помолчи. И он замолчал. И они стояли на краю обрыва, над морем, в закатном свете, держась за руки. Две ракушки на запястьях — парные, одинаковые. Завтра они начнут обустраивать новый дом. Завтра мисс Перегрин проведёт первый урок в новой петле. Завтра Клэр найдёт новое любимое место для печенья, а Фиона посадит новую розу. Завтра начнётся новая глава. Но сегодня — сегодня у них было это. Закат. Море. И наконец-то произнесённые слова.